Вход на выход ЧастьI Гл. VI

   
        Я тревожно размышляла о прошедшем осмотре и чувствовала разочарование: диалог с доктором не сложился и ровным счетом ничего не прояснил.
        Я ругала себя за собственную бестолковость, решив, что при следующем осмотре буду расторопнее.

        Халат теперь копошился у медицинского столика в палате. Одним махом он вскрывал узкие горлышки ампул и метко всаживал иглу шприца в обезглавленный сосуд.
        По-жонглерски лихо вскидывая сидящую на игле ампулу вверх дном, он один за другим заправлял шприцы. Опустошенные ампулы летели в мусорное ведро с безупречной меткостью.

        Только я прикрыла глаза, как Халат возник передо мной со шприцом в руке.
        Острая игла зловеще торчала вверх.
        Снова жестом регулировщика Халат дал знать, что укол предназначен мне.
        Я было безропотно подставила ягодицу под иглу, но вдруг заартачилась:
        — Это зачем?
        — Обезболивающее, — сухо пояснил Халат.
        — Не надо обезболивать, я могу терпеть.
        — Не надо терпеть, — возразил Халат. — Надо спать.
        — Но мне нельзя спать, ведь я рожаю!
        — Ночью надо спать, а рожать — на свежую голову.
        — А если рожать приспичит во сне?
        — Уколемся, не приспичит!

        Пора было подчиниться, но в меня словно бес вселился: что-то подсказывало, что в моем положении в инъекциях нет надобности, а неизвестное обезболивающее может навредить малышу, тем более что оно сулило крепкий сон.
        Я всерьез опасалась уснуть, стать бесчувственной, словно усопший, оставить малыша наедине с самим собой в его день рождения и пустилась в рассуждения о родах в стоге сена, где роженица обходится без инъекций. Обезьяны и слоны тоже рожают без уколов! А для пущей убедительности добавила к ним крокодилов, бегемотов и жирафов.

        — Давно вернулась? — хладнокровно спросил Халат, выслушав меня.
        — …Откуда?
        — Из Африки.
        — …Я там никогда не была.
        — Тогда при чем тут бегемоты с крокодилами?! — заметно повысил голос Халат. — Укол прописан врачом, я лишь выполняю предписания, и некогда мне слушать всякие бредни про крокодилов: вас здесь много, я — одна! Если лучше врача знаете, что делать, так и рожайте себе в сене, как… коровы!

        — Простите, простите! — взяла меня опаска рассердить Халат еще пуще. — Я только хотела рассказать…
        — Здесь роддом, а не радио! — обрубил он. — Рассказывать будете детям сказки!
        — …Но мне только хотелось узнать, нужно ли… — все еще пыталась я настоять на своем, но Халат пресек:
        — Уже сказано, здесь не передача «Хочу все знать»!
        — Простите, но про эту передачу вы ещё ничего не говорили, — уточнила я.
Халат затряс шприцом:
        — Да прекратите пререкания!.. Подставляйте ягодицу, не связывать же вас, в самом деле!

        Струхнув от перспективы быть связанной, я оголила бедро.
        Шприц выпустил вверх победоносный фонтанчик и вонзил свое жало в сдавшуюся ягодицу.
        Мое последнее, уже неубедительное сопротивление выразилось лишь в хмуром лице, с которым я позволила себя уколоть, а точнее — усыпить.
        Что ж, такое случается в ветеринарной клинике с приболевшей кошкой, досаждающей своим хозяевам…

        Чужеродная жидкость вмиг разлилась по телу, растворяясь, точно чернила в воде. Голову наполнил протяжный звон, словно невидимая струна проткнула уши и приглушенно зазвенела.

        Малыш отчаянно засучил ножками и ручками, будто глотнул отравы и его свела судорога. Показалось, он истошно закричал — аж в ушах у меня загудело. Я обняла живот, силясь утешить малыша: тихо, тихо, тихо…

        Соседки вняли предписанию доктора без комментариев и смиренно подставляли ягодицы под неведомое обезболивающее.
        Сплоченные единой процедурой, мы могли хором исполнить колыбельную на сон грядущий, но запевалы не нашлось.

        С подносом опустошенных шприцов Халат замаршировал в коридор.
        — Отбой! — последовала команда.

        Сигналом к отбою было выключенное освещение в палате. Осталась гореть лишь слепящая лампочка с заманчивой надписью «выход». В коридоре тоже потух яркий свет. Смерклось. Тень от настольной лампы медицинского поста густым веером очернила стену.
        Вождь из полумрака не сводил прозорливых глаз с палаты.
        Халат занял рабочее место на стуле. Охраняя пост, он сгорбился над столом и без устали писал, внося какие-то поправки в медицинский журнал. Его спинка с отстроченным швом посередине белела в полутьме.

        Приглушенный свет успокаивал, глаза отдыхали, а влившаяся из шприца жидкость начинала действовать: боль медленно, но верно отступала, и вскоре захотелось спать.

        Стоны и стенания соседок, постепенно стихая, уступали место тягостным вздохам, ахам и охам. Все прислушивались к подобию тишины, грузно пыхтели и посапывали.
        Только из «родильной» доносились обрывки голосов и сдавленных, словно при пытках, криков. Там зарождалась новая жизнь!

        Сон наваливался неотвратимо, но я силилась не заснуть: таращила глаза, с переменным успехом проваливаясь в забытье и вновь возвращаясь в реальность.
        Пробуждение было удручающим, точно после ночного кошмара, и я похныкивала, постанывала. Мычала…

        В очередном забытье тело мое вместе с койкой вытянулось на несколько метров. Ноги стали недосягаемы для обозрения. Потом я превратилась в маленькую, плотно сжатую точку, которая постепенно росла до неохватных размеров, вновь упруго сжималась и снова разрасталась, расходясь волновыми кругами, как от камушка, брошенного в воду.

        То мне чудилось, что я раскачиваюсь на гигантских качелях, и сердце моё замирало от страха грохнуться оземь животом.
        Малыш не спал, толкался, словно будил меня, словно требовал бодрствовать. Во мне ему было уже невыносимо тесно, душно! Он рвался в жизнь, звал на помощь, но сдавленный призыв его с трудом доносился до моей одурманенной головы. Я безнадежно теряла с ним связь.
        Незримая, тончайшая связующая нить с ребенком порвалась. Ощутить ее способно лишь материнское сердце — то самое, что до самой смерти бьется в такт с сердцем дитя и чувствует все его печали и радости независимо от расстояния и времени.

        Пытаясь нащупать ее и по беспроводному каналу «телеграфировать» утешение встревоженному малышу, я покачивалась на пружинистом дне койки: баю-бай, баю-бай, спи, малыш мой, засыпай, не тревожься, мой родной, не засну я, я с тобой… Вот послушай лучше, что расскажу тебе…

        Помнишь, теплым летним утром на лесной поляне мы навещали знакомую красавицу березу. Она вольно царствовала посреди леса — гордый стан в горностаевом одеянии, раскидистая крона.
        Ее кудрявые подружки кружили хоровод лишь поодаль, не смея приблизить к ней свои зеленые ветви-руки. А мы припадали к стволу березы, точно к ногам величественной королевы, и представляли, что сливаемся с ней воедино.
        И казалось, кровь перемешивается с живительным березовым соком и волнующе пробегает по венам, насыщая тело сладкой истомой…

        …Нет, нет, не бойся, малыш, я не засну!..

        А помнишь терпкий запах янтарной осени? Рябинки рядились коралловыми бусами и гляделись в лужи-зеркала кокетливыми девицами. На зависть седеющим ивам они сохранялись красивыми до самой зимы.

        А под ногами шушукались опавшие листья. Мы охапками подбрасывали их вверх и заливисто смеялись, глядя на разлетающееся лиственное конфетти.
Удивительно, как природе удается раскрасить листочки в столь пестрые, но неконфликтные тона!

        А небо было сочно-синим, дышало живой прохладой и дрожало прозрачностью. Как будто в преддверии зимы из тюбика осенних красок природа выжимала остатки синевы и щедро разрисовывала небо — на радость тем, кто его любит!

       …Нет, нет, малыш, не бойся, я не засну…

       А потом на проторенной лесной дорожке мы нашли подосиновик — чудесный, стройный, с оранжевой замшевой шляпкой! Помнишь?.. Он отважно возник перед нами, чуть наклонив шляпку набок, будто маленький рыцарь, прикрывающийся щитом.
       И, покоренные бесстрашием гриба, мы не стали срезать его и укладывать в корзину к собратьям, еще недавно… боязливо прятавшимся в пожухлой травке… и под колючими веерами… еловых… лап…

       …Нет, нет, не бойся… я… не… за…

       Глаза слепила лампочка с надписью «выход».
       Над ней круглый циферблат часов вдруг сжался, словно его перетянули ремнем посередине, а цифры вытянулись, точно солдаты по стойке «смирно» на страже прописанного сна.

       Вождь тоже не спал, проделывал фантастические фортели. Благообразное лицо его вдруг перекосилось в гримасе.
       Я металась головой по матрасу, стараясь не столкнуться взглядом с Вождем, но к горлу тут же подступала предательская тошнота, принуждая смотреть только вперед, на него. А стоило закрыть глаза, как незримые гигантские качели вздымали меня все выше и выше. Дух перехватывало…

       Наконец, потеряв равновесие, я сорвалась и полетела в мертвецкий сон, противостоять которому больше не было сил.
       Острая боль захлебнулась в обезболивающем, отступила и теперь лишь тупо и отдаленно буравила чрево — будто не во мне, будто не меня.
       Где-то далеко, как в забытом детстве…


       Продолжение: http://www.proza.ru/2010/05/21/479