Вход на выход ЧастьI Гл. X

         После обхода Главного в коридоре Халаты отводили душу.
         — …Представляешь, совсем взбесился Главный! — негодовал один. — Привязался ко мне: «Какое сегодня число, какое число?!» Ну, подумаешь, перепутала я число, не то написала в журнале, так сразу увольнять человека?!
         — Да уж… Знал бы он свое число, черт рогатый! — поддерживал второй.
         — Вот-вот! Наверно, жена к его ослиным ушам приладила очередные рога, вот он и бесится. Чему только молодежь научит?
         — Беситься! Чему еще?
         — Точно! А к Машке прицепился: почему от нее потом несет, как от кобылы?
         — Побегал бы с наше по отделениям, еще не так бы взвонял!
         — Ну, вообще-то Машке не мешало бы помыться, от нее действительно всегда какой-то гадостью несет. Хоть она и льет на себя духи банками, а все равно запашок еще тот!
         — Кстати, ты не знаешь, что за духи у нее?
         — Да вот не говорит, змея, какие, и где достала! А духи, видать, импортные, может, и французские.
         — Я слышала, у ее Кольки блат в парфюме. В Гаванском универмаге. У него везде блат. Он, похоже, фарцовщик!
         — Да ты что?! Ой, а я Машку змеей обозвала… Надо бы сдружиться с ней.
         — Нужна ты ей! У ее Кольки «Жигули», он ей недавно золотые сережки купил за триста шестьдесят рублей, с рубинами. Чтоб такие купить, тебе четыре месяца пахать придется, ни есть ни пить. А она, видала, какая расфуфыренная ходит! Сапоги у нее австрийские! Крутая стала, зазналась. Ей какой до нас интерес? У тебя, к примеру, есть чего, кроме косы через плечо? Не мечтай, дружить она с тобой не станет.
         — Значит, все-таки змеюка она!
         — Но что сегодня Главный устроил, а! Сидел бы в своем кабинете, так нет, на вылазку его тянет. Лазутчик! Набежит, наведет шороху, всех на уши поставит, наизнанку вывернет, а самому и горя мало!
         — Он одну с другого отделения до обморока довёл.
         — … Как?!
         — Она без спросу в туалет пошла. В коридоре наткнулась на Главного с практикантами. Он как гаркнул на нее, так она и рухнула на пол, прямо ему под ноги. Ты ж знаешь, эти беременные такие нервные, ну прямо как…
         — Как беременные!
         — Ну да…
         — Так что, живая та?
         — А то! Он и умереть человеку не даст спокойно! Всем миром тащили ее до палаты. Кажется, обошлось… Тише, никак он возвращается?
         — Все, поскакала я, а то опять привяжется, еще премии лишит!
         — А меня завтра уволить обещал, представляешь!
         — Да куда там, уволит! Держи карман шире! Работать за копейки сам будет? Захочешь уволиться — не уволит. Так, попугает только…
* * *

         — Ваша фамилия «…..»? — неожиданно раздался юношеский голос возле меня.
         Перед койкой возник практикант из группы Главного.
         — Вам назначен катетер, и главврач велел это сделать мне... — нерешительно сообщил он. — Правда, я ставил катетер только один раз… Если хотите, я позову на помощь медсестру.
         — …Не надо, — глухо отозвалась я.
         — Я постараюсь аккуратно, — почесав затылок, пообещал практикант. — Это должно быть не больно.
        Я равнодушно пожала плечами. Он сказал:
        — Повернитесь на спину, я подложу под тело судно.

        Тяжелой колодой тело перевалилось с бока на спину. Судно приплыло в койку и втиснулось под меня.
        — Теперь присогните ноги… и раздвиньте колени, — распорядился практикант, хлюпая носом от неуверенности.

        Рука у него была нетвёрдая. Ковырялся он в промежности долго, но прилежно, и в конце концов ему удалось исполнить предписание Главного.
        Во время процедуры я не ощутила ни прикосновений рук юного медика, ни холодных бортов металлического судна, ни самого катетера. Ни страха, ни волнения, ни стыдливости. Тело стало бесчувственным…

        — Катетер действительно был необходим, — закончив процедуру, деловито заключил юный врач, — очень много мочи скопилось.
        Я снова равнодушно пожала плечами.
        — Спасибо, — сказал он на прощание.
        — …За что?
        — Теперь мне поставят зачет, — довольно шмыгнул он носом.
        — Угу, — буркнула я и закрыла глаза.

        Двери снова распахнулись, вошел очередной доктор — пухленький акушер-гинеколог.
        Походка его напоминала голубиную: при каждом шаге голова Пухленького подавалась вперед.
        Мелкими шажками он обошел палату, будто присматривал роженицу, которой осмотр требовался прежде всего.

        Я затаилась, притворяясь спящей. Пухленький прошел мимо и осел у койки напротив.
        Осмотрев соседку, он стал возиться с ней, как с приболевшим дитем: то водички ей подаст, то лоб утрет, то ручку погладит, то доброе словечко шепнёт.
        Другим роженицам тоже захотелось заботы и внимания: все испытывали дефицит душевного тепла и начали подзывать Пухленького. Тихонечко и робко. Доктор с готовностью откликался, никому не отказывал.

        Соседки быстро раскусили сердобольную натуру, осмелели, прибавили громкость и стали зазывать Пухленького наперебой, все настойчивее перетягивая внимание на себя.
        Безотказность породила потребительство. Скоро Пухленький сбился с ног, носясь от койки к койке.

        Проводив пару созревших рожениц в «родильную», пристроив новеньких в освободившиеся койки, он наконец отправился на отдых в коридор.

        Я так и не подозвала его к себе.
        Чье-либо внимание мне теперь не только не требовалось, но было крайне нежелательно. Хотелось одного — чтобы все обо мне забыли, оставили в покое и дали спокойно умереть. Теперь я допущу к себе только одного-единственного врача — патологоанатома. Но чуть позже…

        Смерть — это безразличие к жизни. Мне все стало равно, опостылело. 
        Ковыляющие в «родильную» роженицы больше не выбивали слезы. Серые стены угрюмой палаты не вгоняли в тоску.
        Табурет с судном не вызывал судорог брезгливости. Страдальческие звуки соседок не травмировали слух. Вопрос о том, как выглядели их бледные, измученные лица в дни свадебных торжеств, потерял для меня всякий интерес.

        Вождь на стене перестал казаться живым и всевидящим. Так, банальный кусок черно-белой бумаги, непригодной даже к использованию в туалете.
        Еще раз глянув на портрет, я повертела головой туда-сюда, но меня не затошнило. Я показала Вождю язык, или он сам вывалился изо рта и бессильно свесился набок…

        В палате появилась новенькая — бойкая беременная цыганка с черными, как смоль, глазами, копной взлохмаченных волос и золотым блеском зубов.
        В роддомовской униформе она выглядела нелепо, точно негр в наряде эскимоса. Но цыганскую бесцеремонность не усмирил даже казенный халат.
        Она не думала укладываться. При настойчивой попытке Халата загнать ее в койку, цыганка на разухабистом русском указала ему дорогу дальнюю и зловеще погрозила кулаком у самого его носа. Халат отпрянул, решив не связываться с эксцентричной иноземкой.

        Цыганка шумно носилась по палате, приставая с дурацкими вопросами к роженицам, и даже предложила кому-то погадать по руке.
        Подлетела она и к моей койке, спросив на исковерканном русском:
        — Где здесь рожают?
        — Там, — вяло кивнула я в сторону «родильной».
        Она недовольно фыркнула, затарабанив что-то на своём, только ей понятном языке. Потом кинулась к двери, подпрыгнула и, зацепившись руками за косяк, повисла на нем всем телом. Немного оттянувшись, она не слишком мягко приземлилась, сообщив неизвестно кому:
        — Пойду, покурю!
        В коридоре она стала скандалить и посылать проклятия на головы Халатов, преградивших ей путь. Цыганка без труда преодолела барьер и отправилась на поиски курилки.
        После перекура в палату она не вернулась...

        Часы тянулись, а я и вовсе потеряла ощущение времени.
        Только по знакомому грохоту пищевой тележки в коридоре догадалась, что настало время обедать.
        Тележкой управляла все та же сиреневощекая буфетчица. Вкатив в палату, она тут же глянула на меня:
        — Есть опять не будешь?
        Я покачала головой. Буфетчица на миг задержала внимательный взгляд:
        — Подожди-ка… сейчас, только обед раздам.
        И заголосила обыкновенное:
        — Девочки, кушать, миленьки!

        Проворно накрыв соседние прикоечные табуреты тарелками с похлебкой и стаканами с компотом, она подкатила ко мне:
        — Что это ты, девонька, бледная как смерть? Плохо чувствуешь себя?
        — …Вообще не чувствую, — шепнула я.
        — Как это? — изумилась она. — Что ж такое? Отчего до сих пор не родишь?
        — …Не хочу, — еще тише молвила я.
        — Как это? — и вовсе оторопела она.
        — Так… ребеночек замер. И я тоже… ничего не чувствую. Ничего не болит… схватки прекратились… я умираю.
        — Ты что, девонька! — переполошилась она. — Если так плохо, почему не зовёшь на помощь?!
        — Не хочу… Не хочу, чтоб мне помогали умирать…

        В один миг буфетчица бросила тележку и кинулась к дверям:
        — Постой, я сейчас медсестру крикну!
        Я успела хрипло бросить ей:
        — Стойте!
        Буфетчица в нерешительности остановилась. Сиреневатое лицо ее побурело.
        — Не надо, не зовите никого! — не узнавала я свой голос. — Лучше… подойдите… посидите со мной. Поговорите, как тогда…
        Она вернулась и, робея, присела на койку.
        У меня не было сил сдержать слезу.
        — Пожалейте меня, — хныкнув, невнятно промямлила я.
        — Что, миленька? — переспросила буфетчица, осторожно коснувшись моей руки.
        — По-жа-лей-те, — как можно четче повторила я просьбу.
        — Да что ж такое с тобой стряслось?!
        — Понимаете, — хлюпнула я носом, — я передумала рожать. Передумала… потому что нельзя выпустить ребеночка в этот… нездоровый мир. Мне страшно за него. Я хочу защитить его. Он останется во мне.
        — Да ты что, девонька?! — отпрянула она, в ужасе прикрывая рот рукой. — Убить, что ли, задумала дите свое?!
        — Не убить, а защитить... только во мне ему будет безопасно.

        Буфетчица хватилась за голову, не зная, как поступить. Снова вскочила, бросилась было в коридор, но одумалась, вернулась, присела.
        Вцепившись в мои руки, она с жаром заговорила:
        — Доченька, миленька, послушай, что тебе скажет старая тетка! Брось дурить! Пойми, не защитить ты дите свое надумала, наоборот! Убийство это! Слышишь?!
        — Да вы что?..
        — Да что слышала! Дите свое ты, конечно, должна защищать, какая же ты мать иначе?.. Но сперва роди! Иначе, кого защищать будешь, если ребеночек помрёт, и кто защитит его, случись что с тобой?

        Заплаканными глазами я впилась в буфетчицу.
        — Какие у тебя руки холодные! — поморщилась она. — Дай-ка, разотру тебе ладошки, кровушку разогрею.
        Она принялась разминать мои руки — так сильно, что я застонала:
        — Ой… больно!
        — Вот и хорошо, что больно! — отозвалась она. — Если боль чувствуешь, значит, не так всё плохо! Смотри-ка, щечки аж порозовели!
        — Правда? — усомнилась я.
        — Правда, доченька, не стану обманывать…

        И вдруг она, смахнув слезу со своей щеки, кинулась мне на грудь. Наглаживая мои волосы, лицо, она что-то пылко зашептала у самого моего уха. Так пылко, что шепот этот оглушил меня.
        Слов разобрать было невозможно. Но когда ее рука перекрестила мне грудь, я догадалась, что она творила надо мной молитву.
        — Аминь, аминь, аминь! — с чувством повторяла она, утирая слезы теперь уже нам обеим.

        И так хорошо мне стало от этого малопонятного «аминь», будто душа моя вывернулась наизнанку, и из нее вылился роддомовский яд, пропитавший нутро еще с «приемного».
        Необъяснимый импульс ворвался в меня, жаром пробежал по телу, согревая все клеточки. И неожиданно… я почувствовала шевеление внутри. Мой малыш будто очнулся и подал сигнал. Я ощутила его так живо, что сомнений не оставалось — мы оживали!
        Что-то вынудило меня с силой вцепиться в руку женщины, удивительным образом вдохнувшей в омертвелое тело жизнь. Я ухватилась за нее, точно утопающий, и взбудораженно зашептала:
        — Спасибо, спасибо, спасибо!
        — Спаси Бог! Спаси Бог! Спаси тебя, Бог, доченька! — горячо подхватила она, не переставая крестить меня и креститься.

        На миг мы обе замерли, не сводя друг с друга глаз.
        — Ну, как ты, доченька? — дрожащим голосом спросила она.
        —…Лучше. Кажется, я снова чувствую малыша, он зашевелился!
        — Слава Богу! Ты поняла, доченька? — трепетно коснулась она моей руки.
        — Да… Сначала надо родить, потом защищать…
        — Вот и умница, — с облегчением вздохнула она. — Послушай, что еще скажу тебе. Не знаю, что тебя так подкосило, но не стоит принимать всё так близко к сердцу! Соберись-ка с духом и думай только о ребенке. По сторонам не глазей зазря. И так ясно, что мало хорошего здесь увидишь. Но думай о дите! Только о нем! И слушай организм свой. Рожай сама, как кошка!
        — ...Кошка? — размазала я слезы по щекам. — Причем тут кошка?
        — А ты не видела, как кошка рожает?
        — Нет… не приходилось. А что там особенного?
        — Ничего особенного. Только рожает она сосредоточенно! Не отвлекается ни на что, ни на кого, а как бы слушает нутро свое, к котятам прислушивается. Они ей и подсказку дают, когда дышать, когда тужиться. Так и ты слушай себя, сосредоточься! Не жди, что кто-то тебе сильно поможет… Сейчас вот эта смена закончится, придут другие врачи. Может, тебе повезёт, и доктор попадется хороший, пособит немножко. Ты, главное, надежду не теряй! А я помолюсь за тебя… Уж больно ты на мою дочку Любушку похожа будешь… Так как, дурь из головы выкинешь?
        — Да.
        — Смотри, не обманешь?.. А то, может, докторов все ж позову?
        — Нет, только не докторов! Халатов тоже не надо. Вы помогли лучше…
        —…Хорошо, доченька. Пойду я тогда? Нельзя дольше оставаться.
        — Главный заругает? — догадалась я.
        — Главный-то? — хитро сощурилась она. — Да он не самый главный-то! Есть на свете и поглавней его, — многозначительно воздела она палец к небу. — Так пойду я?
        — Конечно, идите. И… спасибо вам. Я бы тоже за вас помолилась, но неверующая. Не умею, уж простите.
        — Бог с тобой, доченька!
        Она покатила тележку к выходу. У дверей обернулась, кивнула головой, мол, как дела? Я тихонько помахала ей рукой на прощание.
        Жаль, что больше я никогда ее не увижу…

   


      Продолжение: http://www.proza.ru/2010/05/25/605