Вход на выход ЧастьI Гл. XII

      
         Надежда вернулась в сопровождении Халата, недавно заступившего на пост.
         Навстречу ей я с радостной готовностью приподнялась.
         — Ну как, готова? — спросила доктор.
         — Да, — выдохнула я.
         — Тогда — в путь.

         Я суетливо нащупывала на полу тапки:
         — Тапки… они под койкой…
         — Так доставайте! — вмешался новоявленный Халат. — Нечего было их туда запихивать!
         — Это не я, — начала оправдываться я.
         — А кто?!
         — …Сами, — буркнула я.
         — Сами? — не поверил Халат. — Сами убежали, сами и доставайте! Лакеев, между прочим, у нас в семнадцатом году отменили!

         — Ладно, я так, босиком, — нашлась я.
         — Тапки роженице! — неожиданно скомандовала Надежда так, что Халат вытянулся в струну.
         — Вы хотите сказать, чтобы я… под койку? — озадаченно промямлил он.
         — А вы хотите, чтобы я?! — приподняла доктор бровь.
         — Нет, нет… — замялся Халат и безропотно полез под койку.
         — Достали?.. — спросила Надежда. — Хорошо. А теперь наденьте их на ноги роженицы. Коль лакеев у нас отменили, выполняйте свои обязанности сами!
         Халат послушно обул меня.

         — Давай, девочка, поднимайся! — подала мне руку Надежда.
         Я оперлась на нее, собралась с духом и встала. Меня качнуло, но тут Халат пришел на помощь.

         Шагнуть было страшно: ног я почти не чувствовала. Только неудержимое желание поскорей доковылять до «родильной» заставило двинуться вперед.
         Шаг, другой, и стало ясно, что лишь чудо поможет мне дойти.
         — Мда-а-а… — протянула Надежда. — Признаться, не думала, что ты ослабла настолько. Давай-ка, девочка, соберись! Переставляй ножки и считай шаги. Вслух считай, чтоб я тебя слышала!

         — Три… семь… — тяжело дыша, отсчитывала я, — четырнадцать… двадцать один…
         — Молодец, хорошо! — подбадривала Надежда. — Еще несколько шагов, и мы у цели!
         — Тридцать пять… сорок… — я задыхалась; легкие разрывались от одышки.
   
         Наконец я переступила порог «родильной»…
         Перед глазами мелькнула чья-то кровавая промежность, потом другая — с торчащей между ног головой новорожденного. Тазы с бурым месивом, окровавленные руки врачей, полубезумные крики и стоны рожениц — все смешалось в жуткой картине.
         На миг почудилось, что я угодила в камеру пыток. И пока меня волокли до свободной кушетки, я, как в бреду, бормотала: нет, нет! Сама не зная, что означает «нет» и кому оно адресовано.

         — Не смотри, не смотри по сторонам! — у самого моего уха твердила Надежда.
         В ужасе я закрыла глаза. До места меня дотащили вслепую.
         Из последних сил я покоряла гинекологическую вершину родильного кресла: взгромоздилась на четвереньки и больше уже не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой.
         — Переворачивайся, на спину переворачивайся! — призывала Надежда.
         — Не могу… Никак… Можно я буду рожать так, на четвереньках?
         — Нет, девочка, кушетки не приспособлены для такого положения. И давай-ка будем слушаться. Помнишь, мы договорились, что ты поможешь мне не мешать помогать тебе? Слово держим. Хорошо?
         — Угу…

         С помощью подоспевшей акушерки меня перевалили на спину.
         Надежда с акушеркой надели марлевые маски, на мои ноги натянули белые тряпичные тапочки…

         — Не смотри по сторонам! — окликнула меня Надежда. — Сейчас есть только ты и я! Сосредоточься и внимательно слушай! От того, как ты будешь выполнять мои рекомендации, зависит успех родов. Поняла?
         — ...Да.
         — Готова?
         — ...Да.
         — Хорошо. Упрись ногами. Видишь рычаги по бокам кушетки? Потяни их на себя и тужься… Хорошо. Теперь отпусти. Дыши… Хорошо. Еще рычаги! Тужься!

         Я с пыхтением тянула неподатливые, точно эспандер, рычаги. Руки немели, глаза лезли из орбит.
         По лицу струился пот, все тело от натуги стало влажным. В ушах громыхало: «Рычаги! Тужься! Рычаги!»

         Нежный голос Надежды теперь звучал мощно. Она отдавала команды твердо и решительно, точно военачальник в бою. По-солдатски беспрекословно я выполняла приказы, но родить не удавалось.

         Акушерка качала головой:
         — Не справляется она. Везем в операционную?
         Надежда на секунду задумалась, но, поймав мой молящий взгляд, сказала:
         — Нет! Подождем...
         — Доктор, стоит ли рисковать? — усомнилась акушерка.
       
         — Знаешь, девочка… — пыталась говорить Надежда как ни в чем не бывало. — Давай-ка минутку отдохнем. Хорошо?
         — Мне не родить?! — отчаянно заныла я. — Скажите правду!
         — Ничего подобного! — покривила душой Надежда и неуверенно добавила: — Справимся…

         Отчаянные крики на соседнем кресле вернули меня к действительности…
         — Все, довольно отдыхать! — скомандовала Надежда. — За дело! Рычаги! Тужься! Отпусти!.. Дыши!.. Рычаги!

         Я старалась изо всех сил, но безрезультатно...
         — Режем промежность? — снова вмешалась акушерка.
         — Нет! — как отрезала Надежда.
         — Но, доктор, это может плохо кончиться! — предостерегла акушерка.
         — Я сказала, нет! Она справится!.. Давай, девочка, тужься!

         Руки потеряли рычаги, плетями свесились с кушетки. Голова повалилась набок. В глазах потемнело, боль исчезла, будто и не было ее вовсе. Невесомым облачком я поплыла в пространстве…
         Надежда вмиг оказалась у моего лица.
         — Что случилось?! — спрашивала она, похлопывая меня по щекам. — Почему не тужишься?
         — Я родила? — едва шевеля языком, спросила я. — Ничего не чувствую…
         — Стимуляцию! — крикнула Надежда акушерке. — Срочно!
         Та стрелой метнулась к медицинскому шкафчику.

         Положив руку мне на лоб, Надежда быстро заговорила:
         — Сейчас, девочка, потерпи! Все будет в порядке! Мы родим! Верь!
         Я слабо кивнула. Когда умирает надежда, остается только верить…

         Акушерка мигом вернулась со шприцом в руке. Запахло спиртом, игла вонзилась в бесчувственное бедро.
         Надежда нащупывала мой пульс. Рука ее подрагивала.
         Минута, другая — и тело мое подпрыгнуло от внутреннего толчка. Сильнейший спазм скрутил внутренности. Я мучительно застонала. Надежда одобрительно кивнула и метнулась к моим ногам.

         — Рычаги! — с новой силой взялась она сражаться за рождение ребенка. — Тужься! Давай! Еще! Еще!!!

         «Огонь! Огонь!!!» — слышалось мне — словно на поле боя…
         На минуту все смолкло... Так затихает жаждущая ливня природа в засушливые знойные дни…

         И вдруг трезвон сотни переливчатых колокольчиков взорвал пространство!
         Мой новорожденный заливался криком, возвещая о своем рождении!
         — Смотри! Смотри, какое чудо! — воскликнула Надежда.
         — Ой, какой чудесный младенец! — радостно подхватила акушерка.

         Надежда приподняла новорожденного повыше, чтобы чудо могло увидеть лицо матери.
         Во мне все перевернулось, душа ушла в пятки! Я чуть не лишилась чувств от ужаса: на руках Надежды заливалось мокренькое девичье тельце!

         — Не может быть! — вытаращила я глаза. — Девочка?!
         — Девочка! — радостно подтвердила акушерка. — А прелесть какая! Признаться, давно такой красавицы не видала! С кудряшками!

         Надежда сияла, акушерка умиленно кивала, а новорожденная, довольная всеобщим восторгом, заливалась пуще прежнего.
         — Девочка… девочка… — ошарашенно повторяла я. — Не может быть… Я ждала мальчика!.. Девочка… Моя девочка!
         Я потянула руки к малышке:
         — Дайте! Дайте мне ее!

         Надежда замялась:
         — Не сейчас... позже.
         — Дайте! Это мой… моя девочка!
         — Нельзя! Не положено! — отстранилась акушерка.
         — Да что вы, в самом деле… — застонала я, бросив молящий взгляд на Надежду.
      
         Она смущенно отвела глаза. Восторженная улыбка сошла с ее лица.
         Акушерка подхватила малышку, накрыла фланелевой пеленкой и понесла прочь.
         Моя девочка зашлась криком, и теперь это был уже не радостный глас явления на свет, а отчаянный вопль дитя, беспричинно оторванного от матери.

         Я хотела крикнуть малышке: не плачь, я здесь! Но лишь захлебнулась слезами. Теперь уже, не сдерживаясь, заголосила на всю «родильную».
         — Тише, тише! — пыталась успокоить меня Надежда. — Да что случилось-то?! Ведь все хорошо! Ты родила чудесную девочку. Отчего убиваешься?

         Она утирала слезы с моего лица, гладила по голове, уговаривала замолчать, чтобы не пугать рожающих соседок.

         — Ее унесли! Унесли!!! — билась я, вцепившись в Надежду и тряся ее за руку. — Верните ее! Это мой ребенок!

         На истошные вопли стали подходить акушерки с соседних кушеток. Все наперебой давали советы Надежде, как унять истерику. Кто-то предлагал отхлестать меня по щекам, кто-то — вколоть успокоительное. Но Надежда только отмахивалась.

         — Да успокойся же! — пыталась унять она меня. — Девочку унесли, чтобы обмыть и запеленать! Как только тебя доставят на «послеродовое» отделение, ее сразу принесут. Ты слышишь меня?.. Если сейчас же не возьмешь себя в руки, у тебя не будет молока! Девочку нечем будет кормить!

         Последнее подействовало словно кляп, вставленный в рот.
         Надежда вздохнула с облегчением.
         — Успокойся, — снова сдержанно заговорила она. — Волноваться сейчас не следует... Ничего не понимаю, отчего такой переполох? Обычно женщины кричат во время родов, а не после них. Ты рожала тихо, а теперь…

         — Как же так?.. — все еще всхлипывала я. — Вот уже несколько месяцев врачи убеждали меня в том, что я ношу мальчика. А родилась девочка. Я мальчика ждала…

         — А вот это пусть тебя не заботит, — заметила Надежда. — Врачи тоже люди, могут ошибаться... Родила девочку — радуйся! Знаешь, я тебе по-свойски скажу: хватит мужиков плодить! У меня их трое — война…

         В «родильную» завезли каталку. Меня переложили, накрыли одеялом и покатили в коридор.
         Надежда провожала до дверей.
         — Ну, удачи тебе, крикунья! — пошутила она, похлопав меня по руке. — Будь счастлива!
         — Спасибо! Я вам так признательна! Если бы не вы, я, похоже, не родила бы ни мальчика, ни девочку. Или мне вспороли бы живот — разделали, как коровью тушу. Вы просто спасли меня! И знаете что… не расстраивайтесь, у вас еще родится девочка, ведь вы умеете рожать!

         Надежда улыбнулась и помахала рукой на прощание.
         Увижу ли я ее когда-нибудь еще?..

         У «родильной» каталку подхватил Халат. Мы минули дородовую палату. Мельком я глянула на свою бывшую койку. Она была уже занята. Я порадовалась, что больше никогда ее не увижу!
         Каталка свернула за угол и остановилась.

         Здесь, посреди коридора, образовалось столпотворение: десяток каталок с родильницами выстроился друг за другом в ряд, точно вагоны поезда. Меня подвезли к «составу», и движение замерло.
         Халаты носились от каталки к каталке, продвигая их вперед.
         Через пару минут с двух сторон от меня пристроились еще два «вагона».
         Родильница по левую руку с отрешенным видом обратилась ко мне:
         — Родила?..
         — Родила, — слабо улыбнулась я в ответ.
         — А кого я родила? Кого? — повторяла она.

         Родильница справа оказалась побойчей. Она приподняла голову, через меня взглянула на «левую» и с пониманием дела покрутила пальцем у своего виска:
         — Чокнулась!
    
         — Вы не знаете, кого я родила? — не отставала «левая».
         — ...Не знаю, — смущенно ответила я и отвернулась.
    
         «Поезд» тронулся, «левая» осталась позади.
         — Сейчас нас в «зашивочную», и все! — сообщила бойкая «правая».
         — ...Куда? — переспросила я.
         — В «зашивочную». Зашьют, а потом уж на отделение.
         — Но меня не резали. Зачем мне в «зашивочную»?
         — Раз везут в эту сторону, значит, есть что зашивать, — рассудила «правая».

         Состав снова дал ходу, чуть проехал и остановился у очередной дородовой палаты.
         В дверях палаты виднелась койка с молоденькой, хрупкой роженицей. Отбросив одеяло и схватившись худенькими руками за согнутые колени, она изо всех сил тужилась и кричала.
         Врач с кавказским выговором помогал ей:
         — Ты что, сука, дэлаешь! Потерпеть нэ могла, да?! В «родильной» еще мэсто нэ освободилось!

         — Ну и сволочь! — выдавила из себя «правая» в адрес врача. — Издевается! Я бы этих гинекологов… крысиным ядом! Всех подряд!
         — Всех не надо, — мне стало обидно за доктора Надежду.

         «Вагоны» тронулись. Свернув за угол, каталки выстроились в следующем коридоре.
         Вскоре меня вкатили в кабинет с надписью «операционная».
         Два крепких мужчины в белых халатах, чепцах и марлевых масках подхватили меня на руки и перевалили на гинекологическое кресло.
         — Эта хоть лёгенькая, — сказал один.
         — Да уж. Не то что предыдущая! — усмехнулся другой.
         — О-о-о! — потянул один, сосредоточенно заглядывая внутрь меня, точно в подзорную трубу. — Прямо как на бомбе подорвалась! Все в клочья!
         Он быстро принялся привязывать мои руки ремнями к креслу.

         — Что вы собираетесь делать? — до смерти перепугалась я.
         — Как что? Зашивать! Не оставлять же лохмотья?.. Кстати, операция достаточно болезненная, но на анестезию времени нет. Видала, что творится в коридоре?!
         — Зато здесь можно кричать в полный голос, — утешил другой. — Звукоизоляция надежная, двери двойные.

         Один с силой стал держать меня за ноги, другой принялся чинить мои внутренности по живому…
         Душераздирающие крики разрывали «зашивочную», но зашивщики глушили их дружным дуэтом, бравурно распевая песнь юных красноармейцев:
         — Мы шли под грохот канонады,
           Мы смерти смотрели в лицо…

         Певцы допели песню как раз к тому моменту, когда все было кончено.
 
         — А ты боялась! — подзадорил один.
         Другой отвязал руки. На запястьях браслетами отпечатались следы от ремней.
         Один скрутил детскую пеленку широкой полосой и вложил ее в промежность.
         — Вот тебе промокашка! — весело сказал другой, переваливая меня на каталку. — А теперь на отделение. Поехали!

         В коридоре каталку подхватил очередной Халат, повез к лифту.
         Было трудно понять, поднимается ли лифт или опускается: я была без чувств…
         Каталка двинулась по пустынным коридорам роддома в направлении «послеродового» отделения…

         Нестерпимая боль, мучившая больше суток, милостиво покинула меня.
         Телу стало непривычно легко, я чувствовала себя почти невесомой.
         Теперь печалиться не о чем! Роды свершились: спустя двадцать семь часов я стала матерью!
         Еще пять-семь дней — и я вместе с доченькой вернусь домой! Меня там заждались… А как все обрадуются, ведь родные мечтали, чтобы родилась девочка!
         Хорошо, что я всем угодила!
         Я улыбалась, думая, какой приятный сюрприз преподнесу родне.
         Всего несколько дней! Они пролетят так быстро, что я не успею заметить.
Досадное пребывание в роддоме скоро забудется, как гнетущая, но, к счастью, непродолжительная болезнь.

         Кто мог предположить, что несколько дней спустя я попаду в скверную историю: мое возвращение из роддома отложится на неопределенный срок, а я вместе с ребенком угожу в места не столь отдаленные…    




      Продолжение: http://www.proza.ru/2010/05/26/670