Deus, ex-machina, Глава 2. 2

Глава 2.2: Умереть на Тантале

Время эти понятья не стерло,
Нужно только поднять верхний пласт -
И дымящейся кровью из горла
Чувства вечные хлынут на нас.

Ныне, присно, во веки веков, старина, -
И цена есть цена, и вина есть вина,
И всегда хорошо, если честь спасена,
Если другом надежно прикрыта спина.

В.С.Высоцкий "Баллада о Времени"

Они вошли в этот зал вдвоем; от царящего в нем тихого, но пронизывающего тело гула их защищали наушники и плотная черная одежда. Впереди шел акушер, за ним следовал мужчина невзрачной наружности и среднего роста — на такого не обратишь внимания ни на улице, ни на светском рауте, ни в ночлежке бедняков.
Зал, в котором они находились, располагался под самым храмом; все четыре его стены были от пола до потолка увешаны полками; на полках в колбах из толстого стекла находились камертоны — сотни, тысячи непрерывно подрагивающих камертонов. На столе посреди зала было несколько камертонов со снятыми колбами; они не вибрировали. Акушер жестом показал мужчине садиться за стол, а сам подошел к одному из стеллажей. Вскоре он вернулся и поставил на стол перед мужчиной колбу с вибрирующим камертоном и иероглифом на подставке.
Мужчина молча положил руки на колбу и прикрыл глаза. На его лице появилось выражение блаженства, словно мужчина только что ощутил оргазм.
Вибрация колбы передалась его нервной системе; теперь она будет жить в нем до тех пор, пока он не исполнит свою миссию. Сперва это будет приятно. Потом надоест. Потом станет причинять боль — с каждым днем все более сильную, пока он не исполнит миссию.
Теперь он мог бы сам вести каррак, если бы на то была нужда — камертон хранил индивидуальную вибрацию одной из весталок. Эта вибрация приведет его к самой весталке, которая и есть объектом его миссии.
— Не прячьте колбу, — сказал он акушеру тоном, не терпящим возражений, — этот камертон скоро замрет.
Акушер кивнул, хотя эта мысль была ему не по душе...
...но разве поспоришь с весталом — ассасином, прирожденным убийцей, взявшим след своей жертвы? И колба осталась на столе, среди мертвых камертонов. Колба с иероглифом "Эйден" на днище.

— И все равно это неправильно!
Тристана была выбита из колеи. Она сидела в тесной рубке каррака, позади бледной Эйден с заплывшим от ушиба глазом. Та стояла за рычагами, ее раненая рука была на перевязи. Управляться с рычагами одной рукой было трудно, но Эйден старалась изо всех сил.
— Конечно, неправильно! Тебе не надо было лететь, я и сама справилась бы.
— С одной рукой? Не думаю.
— Много ты мне поможешь... случись чего.
Трис фыркнула:
— Вот еще! Велика премудрость! Я вон механику сама освоила, без пустопорожних церемоний.
Весталка промолчала, но весь ее вид свидетельствовал о том, что она расценивает эту мысль как кощунственную.
— Аэрогация — это не механика, — наконец выдавила из себя она.
— Ну да, конечно... — возмущенно ответила Тристана. — Механиков, между прочим, тоже в Храмах учат!
На сей раз, Эйден вообще ничего не ответила, но Тристана опять завелась:
— Что вы себе все возомнили?! Храмы, церемонии, жрецы... меня вот никто не учил, я сама все "Безмолвие" на пузе излазила, а по ночам — над книгами глаза гробила но, Ядро меня поглоти, сама все освоила. Мне мои знания достались через пот, грязь, ноющие мышцы... не так, как вам — на блюдечке...
Эйден хотела убежать, но бежать на карраке было некуда. Она обернулась к Тристане, по бледным щекам девушки сбегали капельки слез:
— Да что ты знаешь! Храм — это не только церемонии, это — восемнадцать часов учебы и тренировок, сон в три-четыре часа — и опять, каждый Божий день без выходных и праздников. За малейшее нарушение — наказание. Сперва — прилюдная порка, потом — три дня на хлебе и воде... за нарушение целомудрия — порят-то тебя голой! И унизительное покаяние. И постоянный страх — перед бездной Тейглина или перед солдатским борделем, куда отправляют провинившихся и где живут два-три месяца, ведь солдаты не церемонятся со шлюхами! Спроси у  своего Полифема, отчего мы так боимся, спроси у него, ведь ты мне не поверишь. Ты меня ненавидишь почему-то...
Сейчас Эйден, бледная, с синяком на лице и рукой на перевязи, со слезами на глазах и вздрагивающими плечами казалась столь трогательной, столь беззащитной, что в сердце Тристаны что-то мягко сжалось, а лицо стала заливать краска стыда.
— Я... — начала она, но вдруг заметила, как насторожилась Эйден. — Что?
Но весталка уже метнулась к рычагам, тихо бормоча под нос проклятия.
— Ну вот.... Доигрались... пропади оно все в бездну!
Не понимая, но уже чувствуя, что случилось что-то ужасное, Тристана вскочила с сидения и подбежала к Эйден, лихорадочно вцепившейся в рычаг.  На гондоле и выступающем вперед баллонете хаотично мерцали огни Святого Эльма.
И Тристана все поняла — для этого не надо было быть аэрогатором, достаточно просто родиться в Ойкумене и хотя бы раз видеть здесь грозу.

Грозы в Ойкумене столь же редки, как и бури. Ну, не совсем так — в самых верхних  слоях атмосферы, над Империей, грозы бушуют постоянно. Но даже атланты видят их лишь далекими сполохами на темном небе.
Но случается, что после значительных бурь наполненная влагой атмосфера меняется, и между островами появляются токопроводящие каналы, заполненные озоном и ионизированным паром. Такие каналы достигают диаметра в сотни метров; стоит одному из таких каналов "зацепить" высотное скопление заряженных частиц — и начинается то, что можно назвать только электрическим штормом.
Вот в такой канал и влетел несчастный каррак, пока девушки на борту препирались о том, кому из них пришлось тяжелее в жизни...
Беда в том, что, не имея двигателей, каррак не мог просто так выйти из этого канала — а удар мог произойти в любую минуту...

Эйден тянула на себя рычаг, то и дело, отпуская его и поправляя рукоять главного маятника. Даже имея две руки это было достаточно непростым делом, а с одной действующей рукой превращалось в пытку.  Кораблик рыскал, стремясь выйти на более естественный курс, ведущий в самый эпицентр канала; Эйден тихо ругалась и выворачивала его обратно.
Огни Святого Эльма стали ярче; в какой-то миг между ними стали пробегать разряды, и Эйден поняла, что не сможет выйти из канала вовремя.
— Нам крышка... — прошептала она дрожащим от слез голосом.
— Нет! — решительно сказала Тристана. — Мы выберемся, я помогу тебе!
— Как?! Ты же не чувствуешь!
— Зато чувствуешь  ты! — Тристана решительно встала рядом с Эйден. И тут кабину осветила яркая вспышка, а каррак заметно тряхнуло — первые молнии устремились к ядру. Трис подхватила за талию Эйден, у  которой подкосились ноги:
— Ты же самый лучший аэрогатор в Ойкумене! — крикнула она сквозь раскаты грома, — Командуй, а я буду выполнять. Я хорошо это умею...
И тут Трис ощутила, словно какая-то волна прошла сквозь нее от Эйден. Мир вокруг как-то изменился, но девушка не могла сказать, что именно изменилось. Просто она чувствовала, чувствовала, что надо сделать, чтобы корабль ушел с опасного курса. Ее рука сама потянулась к маятнику, и она знала, что нужно тянуть рычаги, но не тревожилась об этом — рычагами занималась Эйден.
Каррак  плавно повернул. Молнии то и дело проносились рядом, баллонет искрился статическим электричеством, огни Святого Эльма переливались и мерцали... А затем наступила привычная полумгла — они вышли из канала.
— У нас... получилось? — шептала Эйден. — Мы справились! Мы...
— Да! — Тристана ощутила какую-то детскую радость. Хотелось обнять весталку и пуститься с ней в пляс по кабине. — Смотри!
Совсем рядом с карраком, но недостаточно близко, чтобы причинить вред, с небес к земле текла река огня. Сплошной поток молний был ярким и завораживающе прекрасным. Девушки молча смотрели на этот поток, но думали о другом — о том странном чувстве близости и доверия, которое соединило их на какое-то время. И каждая из них не хотела, чтобы это чувство уходило.

— Что это было? Ты чувствовала это?
— Да... но я тоже не знаю. Я знаю только, что ты все делала правильно, именно так, как я сделала бы.
— Такого быть не может. не может. в конце концов, ты из атлантов, а я из титанов... Но я словно была немножко тобой...
Тристана посмотрела прямо в глаза Эйден:
— Я... ты прости меня... за все, я ж и правда, не знала...
Эйден улыбнулась:
— Ничего, забыли. Я тоже чувствовала немного... не думаю, что у тебя жизнь была намного приятнее моей.
— Да уж... камнем по уху или уху об камень — уху вряд ли понравится, — улыбнулась Тристана. Эйден отметила про себя, что первый раз видит ее улыбку.  Она была немного смущенная и какая-то лучезарная, ласковая.
— У тебя красивая улыбка, — просто сказала весталка.
— Правда? — Трис заметно смутилась. — А... что ты чувствовала?
— Одиночество... тоску... страх. Очень страх, ты, наверное, всю жизнь боялась...
— Я и сейчас боюсь.
— Но ведь ты — такая сильная!
— А кто тебе сказал, что сильные не боятся? Именно страх делает меня сильнее, страх — и одиночество.
— Но ведь ты же не одинока!
Тристана задумалась:
— Нет... наверное. Я не знаю.
— Трис... — серьезно сказала Эйден, — ты должна знать... Если, не приведи Создатель, тебе будет плохо... или просто грустно...
— Не надо. — Тристана приложила указательный палец к губам Эйден. — Не говори, не сейчас, может быть, потом.
— Почему?
 "Потому, что я не хочу потерять еще и тебя", — подумала Тристана, но вслух сказать не решилась.
— Потому... О, Боже, что это?!
— Где? — Эйден машинально обернулась. У рычагов управления, на высоте метра полтора висел голубоватый светящийся шар.
Эйден едва не рассмеялась:
— Ну и чего ты испугалась? Это всего лишь лайтнинг*...
— Ничего себе "всего лишь", — сипло прошептала Трис, — на моей памяти такой лайтнинг спалил в бездну портовый склад!
Эйден протянула руку; ее тонкие пальчики коснулись блестящей поверхности шаровой молнии. Казалось, ее сияние окутало кисть девушки:
— Его, наверное, кто-то обидел. Невежды пытаются ловить их, как правило, на свою дурную голову. Лайтнинги ужасно сильные, но безобидные...
Ее рука словно гладила сияющий шар.
— Говорят, лайтнинги — это дети Ангелов... — тихо сказала она, а затем обратилась уже к самой молнии. — Иди, малыш. Иди домой.
Шар поднялся выше и замер перед лицом Эйден. На какой-то миг Тристане показалось, что он отразил лицо весталки. Она подняла руку к глазам, отгоняя наваждение, а когда руку опустила — молния уже исчезла, лишь улыбающаяся Эйден с синяком на лице и рукой на перевязи стояла у рычагов управления...

Полумгла, вечно царящая в Ойкумене, наливалась темно-багровыми цветами сонного времени; на небе проступали светлые пятна островов, находящихся дальше от Ядра, ближе к краю мира. Каррак медленно опустился, коснувшись невысокой причальной мачты — Эйден и Тристана достигли Большого Тантала.
Ветер был довольно силен, не буря, конечно, но удерживать каррак было непросто. Трис первая выпрыгнула на ходящую ходуном площадку мачты и помогла выйти Эйден.
— Ты пока сойди на летное поле, — сказала она и в голосе ее тихо, но явственно прозвучала забота, — а я хорошенько закреплю каррак. Погода дурная, не хочу, чтобы он нас покинул, не попрощавшись.
Эйден хотела, было, возразить, но не стала — ей было очевидно, что в швартовке она со своей одной левой рукой совсем не помощница.
Настроение было очень хорошим, несмотря на отчаянную слабость и боль в руке и во всем теле. Эйден даже насвистывала какую-то нехитрую мелодию. И, конечно же, не заметила ничего, предвещавшего опасность...
Он вышел ей навстречу из тени какого-то барака — мужчина невзрачной наружности и среднего роста, на какого не обратишь внимания ни на улице, ни на светском рауте, ни в ночлежке бедняков, с выражением экстатического блаженства на лице и стрелометом в руке. Эйден хотела закричать, но крик застрял у нее в груди, а с губ не срывался даже шепот....
Первая стрела поразила руку; вторая — впилась в плечо. Смертельной оказалась третья стрела, вонзившаяся в яремную вену...

*Лайтнинг (англ.) — шаровая молния. Термин более удобен для именования объекта, чем выражение "шаровая молния".