Фольклорная модель мира как жанровая специфика фэн

ВСЕМ, КОМУ ИНТЕРЕСЕН И ПОЛЕЗЕН МОЙ НАУЧНЫЙ ТРУД! ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАВЛЯЙТЕ ПАРУ СЛОВ В РЕЦЕНЗИЯХ - ДЛЯ ЧЕГО ВЫ, ВОЗМОЖНО, ЦИТИРУЕТЕ МОИ СТАТЬИ И ДИССЕРТАЦИОННЫЕ ФРАГМЕНТЫ. БУДУ КРАЙНЕ ПРИЗНАТЕЛЬНА ВАМ ЗА ВАШИ ПАМЯТКИ!





Гусарова А.

Принято считать, что художественный мир жанровой разновидности фэнтези создается на основе фольклорного пространственного образа, где особенно важной представляется лишь категория пути. В произведениях фэнтези объект границы  структура мира сохраняет свои фольклорные характеристики, но в результате литературной игры с ними, преобразует их   и синтезирует.
Жанровая разновидность фэнтези стала известна в своей поэтической целостности русской литературе  лишь в последнем десятилетии ХХ века. Зачастую фэнтези называют сказками для взрослых, намекая на сказочную систему персонажей и структуру мира. Не нужно глубокого анализа, чтобы обнаружить в структуре фантастических миров общекультурную модель мира с наличием одной основополагающей границы, делящей пространство на две различные части. Семантика разделенных частей определяется для мифа и фольклора как бинарная оппозиция «Свои/Свой – Чужие/Чужой» .
Таким образом, для мира фэнтези категорически выделяется традиционное представление о локализованном «своем» мире и локализованном «чужом». Основной признак нахождения «чужого» мира – это его удаленном от «своего», с чем связан хронотоп пути, свойственный ритуальным текстам, посвященным переходу из своего мира в иной и приключенческой литературе – фэнтези, в частности. Однако анализ произведений русской фэнтези 90-х годов ХХ века обнаруживает не столько точное отражение фольклорной модели мира, сколько в известной степени интерпретацию ее.
В фольклорных текстах чужой мир обладает двумя характеристиками: уже означенный нами признак удаленности и связанная с этим моментом категория путь и – «чужой мир в непосредственной близости от человека», где основной категорией является граница и укрепление ее со стороны своего мира . С другой стороны, представление о своем мире связано с понятиями людей, свободных по рождению и живущих в хорошо обустроенном мире – космосе .
Рассматривая произведения русской фэнтези, мы обнаружили, что выделение истинно «своего» мира для героя фэнтези не совпадает с априорными рамками традиционного «своего» мира. Почему это происходит? Выделение истинно «своего» мира для героя фэнтези связано в основном с понятием свободы и «космического», т.е позитивного для героя обустройства мира. Тот «свой» мир, из которого герой уходит через границу, несет отчетливые элементы деструкции - заражен рационализмом. Нечто подобное происходит в волшебной народной сказке, когда элементами деструкции заражен «свой» мир на уровне введения рационализации (здравого смысла как мотива поведения) в некогда мифологически обусловленное поведение героя . Деструктивный элемент своего мира включает признаки личностной несостоятельности героя, его несвободы или опасности для жизни. В произведениях с условно-реальным миром в качестве традиционно «своего» данная деструкция явлена как рационализм,  в произведениях с сугубо фантастическим миром как начального «своего» деструкция может не являться рационализмом, а носить признаки сказочного вредительства.
Например, в романе А. Бушкова «Сварог. Рыцарь из ниоткуда» герой предъявляет картину своей полной несостоятельности по отношению к рациональному, а значит деструктивному миру: ни работа, ни семейная жизнь не удались, «все дебеты-кредиты были не в его пользу» . Почти аналогичная ситуация происходит в романе М.Фрай (С.Мартынчик) «Чужак», где герою в рационально «своем» мире фатально не везет: он не может спать ночью. Из-за этого у него вечные проблемы с учебой и работой: «Жизнь моя представляла одну большую неинтересную глупость» . В произведении В.Угрюмовой «Имя богини» представление о рациональном мире несет как черты личностной несостоятельности героини, так и признаки несвободы, связанные со страхом из-за кошмарных снов, от которых нельзя избавиться. В романе А.Лазарчука и М.Успенского «Посмотри в глаза чудовищ» рационализм «своего» мира несет физическую гибель герою, которого собираются расстрелять. Посланец иррационального мира выкупает героя в день расстрела.
Сказочное вредительство как элементы деструкции: в романе Н. Перумова, С.Лукьяненко  «Не время для драконов» начальная ситуация создает видимость наложения запретов от неизвестного персонажа, имеющего явно враждебные, «чужие», нечеловеческие монструозные признаки – хриплое дыхание сквозь «острые-острые зубы» .
Личностная несостоятельность и несвобода героя может встретиться и в изначально фантастическом мире. Отчетливые признаки несвободы героя в изначально «своем» мире несут романы М.Семеновой «Волкодав», где герой становится свидетелем гибели своего племени и в результате – рабом, и в романе Л.Бутякова «Владигор», где происходит почти аналогичная ситуация, только герой становится изгоем. Однако в этой ситуации речь идет скорее о сказочном вредительстве.
Следуя бинарности противопоставления рациональность первичного условно-реального «своего» мира имеет оппозицию в виде некоего «иного» мира, обладающего явными признаками иррациональности. Соответственно деструктивная рациональность первичного мира получает уравновешивающую оппозицию в виде конструктивной иррациональности «иного» мира, позитивную для героя. Это происходит потому, что для героя фэнтези свойственно изначально обладать некоторым сверхъестественным ощущением, аналогичным иррациональной природе «иного» мира . В романе Перумова – Лукьяненко герой часто ощущает себя словно бы чужим: ему более привычно в темноте, а габариты обычной городской квартиры порой словно сдвигаются и давят. Герой «Чужака» С.Мартынчик так сжился со своими снами, что способен заказывать их по своему желанию. Герой Бушкова остро ощущает, как привычный мир его отторгает. Герой Лазарчука – Успенского – поэт и его стихи потрясают основы  рационального мира. В романе С.Лукьяненко – В.Васильева «Ночной дозор» герой, до инициации – перехода в иной мир, обладает качествами «иного» мира.
Граница в ситуации оппозиции «рационального – иррационального» несет в своем художественном описании тот же признак. Например, в романе С.Мартынчик «Чужак» герой  отправляется из рационального, условно-реального мира в иррациональный на трамвае, который, однако, уходит с улицы, где нет трамвайных путей, с водителем, которого до начала пути не существовало в природе обоих миров . Или  в романе М. и С. Дяченко «Казнь»: переход героини реализуется через особую установку, имеющую явные рациональные признаки: с «железной мрачного вида дверью», за которой «узкий грязный коридор» . Однако, переступив порог, героиня немедленно оказывается в чужом, «ином» мире. В повести Д.Трускиновской «Дверинда» героиня попадает из «своего» мира в мир фантастический через  обыкновенную дверь ее собственной квартиры, но чудесным образом оснащенной «экраном телепортации» .
В тех произведениях, чей герой начинает путь не из условно-реального, а сугубо фантастического мира, нет столь строгой оппозиции «рациональный – иррациональный», и граница между освоенным и неосвоенными мирами может кодироваться чисто сказочно-фольклорным кодом: лес . Так это происходит с героем Н.Перумова Фолко («Кольцо Тьмы), который при переходе попадает в лес; герой Бутякова Владигор обнаруживает себя в лесу; герой Э.Раткевич Кенет («Деревянный меч») – при уходе из дома приходит в лес; герои романа Г.Л.Олди «Маг в законе» – обнаруживают в себе часть иррационального мира, находясь в лесу. Код леса как частная цель отправления героя из дому может маркировать также и переходы героев из условно-реального мира: Перумов-Логинов «Не время для драконов», С.Вартанов «Это сон», В.Угрюмова «Имя богини» и др.
Мы можем сделать частный вывод о том, что в поэтике фэнтези разделение пространства посредством границы на традиционные «свой»/«чужой» миры претерпевают качественную интерпретацию. Это происходит от того, что традиционно «свой» мир глубоко негативен герою, а традиционно «чужой» мир несет позитивные и родственные для героя признаки. Чисто фольклорный вариант освоения «чужого» мира, свойственный для народной волшебной сказки или свадебного обряда (категория пути), в поэтике фэнтези отчетливо мутирует, т.к. хотя «чужой» мир и обнаруживает позитивные признаки вследствие освоения , но «свой» мир получает четкие признаки отчуждения. Происходит ценностное оборотничество миров.
Таким образом, говорить об отражении в поэтике фэнтези сказочной структуры мира на данном этапе вряд ли возможно. В сказке и в свадебном обряде, для которых свойственна категория пути, не происходит качественного отчуждения своего мира, он всего лишь распространяется через освоение. Отчуждение некогда «своего» мира более свойственно иному фольклорному тексту – связанному с обрядом похорон, тем более что в ряде произведений, где фигурирует отчуждаемый «свой» мир, герой обычно не возвращается в него. Именно для похорон, а также родильной и окказиональной обрядности характерна традиция укрепления границы, особенной ее регламентации. Как мы видим в группе произведений об исходе героя из условно-реального мира, образ границы качественно регламентируется двойственным изображением: «рациональный – иррациональный». Изображение пути при этом не связано с понятием «долгий» и «опасный». Это скорее мгновенное перенесение, в котором герой не успевает себя осознать.
Однако для жанровой специфики фэнтези характерен и второй уровень структуры пространства, второй уровень границы, и второй уровень пути, т.е. сдвоенная пространственная структура.. Чужой мир в пространстве фэнтези выделяется второй раз тогда, когда в космически обустроенном,  свободном иррациональном мире, в чем-то родном герою, обнаруживается локализация чуждой и враждебной сущности, мешающей спокойной жизни в освоенном пространстве. Представление об этом чуждом мире связаны с опасностью и удаленностью от мира уже давно своего. Необходимость пути туда связана с совершенно сказочной избранностью героя на геройство, ведь его миссия – спасение «своего» мира. «Чужой» мир на данном этапе деления пространства населен категориально враждебными, темными существами, несущими зло. «Свой» мир на этом этапе – населен воистину своими, свободными, светлыми по природе существами. В этом случае совершенно отчетливо выделяется долгий и опасный путь, результатом которого происходит настоящее освоение внутреннего «чужого» мира – в результате победы над общим Врагом.
По значимости для сюжета оба уровня пространственной структуры совершенно равны: первый уровень связан с избранностью героя, второй – с доказательством этой избранности.
В качестве общего вывода можно сказать, что представления о «чужом» мире в жанровой разновидности фэнтези неоднородно, как неоднородно представление о «своем» мире. Литературная интерпретация фольклорных характеристик чужого мира являют собою картину сказочного пути внутри отчетливо узнаваемого фольклорного образа похоронной обрядности. Эта сдвоенная структура пространства и соответственно сдвоенная граница и сдвоенный путь – представляется нам особенно значимой с точки зрения жанровой специфики фэнтези, которая, за редким исключением, входит в парадигму жанра.

Опубликовано в сб. "Вестник Поморского университета" - 2006 - № 5- С.187-189.