Дрожжи

     В Москву  из  эвакуации  мы вернулись в сорок третьем. Почему-то из того времени больше всего запомнились бесконечные очереди. Может быть потому, что выстаивать в них приходилось в основном мне. Мама уходила на работу рано, а я с утра отвозила в ясли близнецов (они были худенькие, но страшно тяжелые, и залезать с ними в трамвай, когда обе руки заняты, — просто мученье), а потом отстаивала несколько часов за соевым молоком или белой сладковатой жидкостью под названием суфле и за хлебом, потом бежала в школу: я училась во вторую смену.
 
     Однажды я стояла в очереди за подсолнечным маслом. Это была большая ценность, давали его редко. Очередь начиналась во дворе. Стоять пришлось долго, даже бутылка у меня в руках нагрелась от солнца. Наконец нас пустили в магазин. И тут я услышала, что по дополнительным талонам, которые обычно так и оставались на карточке неоторванными, дают дрожжи.
 
     Сначала мне это показалось насмешкой: кому сейчас нужны дрожжи? Муку я в последний раз видела до войны, когда была еще маленькая и такая глупая, что даже отказывалась есть чудесные белые пироги и плюшки, которые пекла мама. Теперь белые булки можно видеть только в витринах булочных, они пыльные, глиняные. Один раз мне приснилось, как я их грызу и они рассыпаются во рту сухой известковой крошкой. Но женщины почему-то зашумели и побежали к крайнему прилавку, где горой лежали большие серые пачки в подмокшей бумаге.
 
     —  А ты почему не идешь? —  спросила меня пожилая, вся какая-то опухшая соседка по очереди.
 
     —  Нам дрожжи не нужны, —  постаралась я ответить как можно веселее и независимее.

     —  Глупая, —  сказала женщина. —  Дрожжи очень питательны и полезны, особенно детям. Она посмотрела на мое вылинявшее
короткое платье и рваные тапки, которые мама сшила из зеленого одеяла, и добавила: —  И  потом, их можно порезать кусочками и продать на рынке. Все-таки деньги. Сколько вас у матери-то? трое? Бьется, небось, бедная, как рыба об лед. Вот бы и помогла ей...
 
     Я бросилась в угол, стала искать последнего. И как это я раньше не догадалась? Пачки большие, килограммовые, можно из них нарезать кусочков двадцать. Я видела на рынке, такие маленькие серые кубики, как мыло, которое теперь выдают в бане, и каждый — по рублю! А мне так нужны деньги! У мамы скоро день рождения, а у меня только два рубля. Я собиралась на них купить карандаш для бровей за 72 копейки и пуховку с бантиком. Правда, мама не красит брови, они у нее и так черные, а с тех пор, как пришла похоронная на отца, она даже никогда не пудрится, но все же такие вещи всегда могут пригодиться: вдруг в гости пойдет или еще куда-нибудь... после войны. Если я продам дрожжи, то смогу даже купить в аптеке духи "Жасмин" за 14 рублей. Папа всегда дарил маме духи, а перед самой войной, когда родились двойняшки, — целую коробку с духами, одеколоном, пудрой и туалетным мылом. Мама бережет ее в чемодане.
 
     А те деньги, которые останутся, положу на стол и скажу, так, между прочим: "Купи что-нибудь малышам". Они у нас слабенькие ("военные" — говорит мама), особенно Витя, у него было воспаление легких, и он никак не может совсем поправиться. Врач сказал, что ему нужны настоящее молоко и яички. Мама в одно воскресенье поехала на Тишинский рынок, там теперь барахолка, повезла свое нарядное голубое платье и кофейные туфли, которыми ее премировали до войны на фабрике. Вернулась она уже к вечеру, сказала: "Спекулянты проклятые", — села прямо у двери на табуретку и заплакала. Но все-таки она привезла четыре яичка и немножко масла.
 
     Дрожжи я купила на свои деньги и отнесла пока что к Верке из нашего двора, моей лучшей подруге. А потом Витя опять два дня был нездоров, и его не брали в ясли. Славку я уж тоже не возила, пришлось сидеть с ними. Только на третий день я вырвалась к Верке. Дрожжи ужасно крошились, когда мы их резали ниткой. Кусочки получились неровные и некрасивые. Но я все-таки сложила их в корзиночку, которую мне до войны подарила бабушка, и Верка дала накрыть их вышитый носовой платок.
 
     И  тут  мне пришло  в голову, что  это  очень стыдно — стоять около рынка и продавать дрожжи. Вдруг увидит кто-нибудь из школы! Я сняла  свои тапки и повязала голову маминой косынкой. Пусть думают, что я деревенская.

     На Трубной я стала у входа на рынок и убрала платочек со своей корзинки. Мимо проходило много людей, но на меня даже никто не смотрел, может быть, им нужны были дрожжи, а они просто не догадывались, что я их продаю. Надо было, наверное, кричать, как та тетка на другой стороне ворот:

     — А вот лучку! Кому лучку зелененького?

      Но кричать я стеснялась. Я стояла, натянув пониже синюю в крапинку косынку, и смотрела на свои грязные ноги. Мне их здорово оттоптали в трамвае: теперь многие женщины ходят в сапогах, а я —  босая.
 
     Было очень жарко, хотелось пить, солнце докрасна нажгло голые руки. А ко мне так никто и не подходил. Ну хоть бы один человек! Я посмотрела на дрожжи. Они запеклись коричневатой корочкой и покрылись глубокими трещинами: совсем не похожи на аккуратные кубики мыла. Конечно, кому нужны такие дрожжи? Хоть они и питательные.

     Я подумала, что маме тоже, наверное, было стыдно стоять вот так с платьем и туфлями.
 
     И вдруг ко мне, прямо ко мне, подошел человек. Он был в очень потной гимнастерке и хромал.
 
     — Что там у тебя, девочка?  дрожжи?  Ну-ка дай.
 
     Мне ужасно понравилось его лицо и захотелось сказать ему что-нибудь приятное.
 
     — Они очень хорошие, полезные, — сказала я, —  просто от жары немного засохли.
 
     А он мне протянул пять рублей, а у меня ведь не было сдачи. И когда я прошептала это, он сказал:
 
     — Что ж ты такая? Даже сдачи не наторговала.
 
     И спрятал свою пятерку и пошел, так спокойно, равнодушно пошел, на рынок, — наверное, решил еще у кого-нибудь купить.
 
     Я так отчаянно смотрела ему в спину, что он вдруг обернулся, постоял немного, посмотрел на мои грязные ноги и сказал:

     — Ну ладно, бери без сдачи.
 
     — Без сдачи я не могу, — сказала я очень твердо. Я понимала, что это вроде милостыни.
 
      — Как хочешь, —  пожал он плечами. И ушел насовсем.
 
     Больше ко мне никто не подходил. Я очень хотела есть и попробовала кусочек дрожжей. Сначала мне даже понравилось: они как-то знакомо таяли во рту, как что-то вкусное, довоенное, я так и не вспомнила, на что это похоже. Но потом стало противно, затошнило. Я поняла, что ничего уже не продам, и пошла домой.
 
     Возвращаться мне пришлось пешком. Я была уверена, что получу за дрожжи кучу денег, и даже не захватила пятнашку на обратный трамвай. Я шла по пыльным скверам и горько жалела, что не взяла у того человека пять рублей. Надо было просто дать ему пять кусочков. И как мне не пришло в голову! Ему же, наверное, нужно. Может, у него родственники в деревне, у них много муки, и они пекут пироги или хоть хлеб, ведь в деревне хлеб пекут сами, и для этого нужны дрожжи. Конечно, на пять рублей духи "Жасмин" не купишь, и яиц для Вити тоже. Но вдруг у мамы до получки не хватит на хлеб, и она скажет таким грустным и немножко злым голосом: "Хоть бы пятерку где перехватить".  А я бы и дала, и не сказала, откуда они. Зачем ей знать, как я стояла там весь день на жаре и никто ко мне не подходил.
 
     Свернув во двор, я с ужасом заметила, что окно у нас открыто. Значит, мама уже дома, а я не забрала из яслей близнецов. Сколько же сейчас времени? Я поднялась по лестнице и прислушалась. Если все тихо —  Славка с Витькой еще в яслях. Я побегу прямо туда, и мама подумает, что мы просто долго ждали трамвая. Но из-за двери слышался басовитый Славкин рев, мама раздраженно кричала на него — значит, сердитая.
 
     Я чуть-чуть постояла, собираясь с духом, а потом сразу зашла и сразу сказала, самым смелым голосом:

— Вот, я дрожжи принесла. Они очень питательные и полезные. Если давать мальчикам каждый день понемножку, они окрепнут и Витя совсем выздоровеет, даже без масла, — и протянула маме корзиночку.
 
А у ней глаза стали круглые, и она спросила каким-то хриплым голосом:
 
     — Откуда это у тебя?

     Я испугалась, что она так смотрит, и сказала, что давали по дополнительному талону. А она крикнула:

     — Врешь! Я же вижу, что дрожжи рыночные.
 
     Мальчишки скорчились и притихли, а мне нельзя было молчать и пришлось объяснять, что совсем не рыночные, я сама их порезала и ходила продавать, только никто не купил. А мама как будто не  понимает —  спрашивает,  зачем продавать. Как маленькая! Ведь вся пачка, целый килограмм, стоит рубль двадцать, а если продавать каждый кусочек за  рубль — то это сколько денег!

     — А ты знаешь, что так только спекулянты делают? Паршивая девчонка! — крикнула мама и ударила рукой по столу. А потом положила голову на спинку кровати и заплакала:
 
     — Если бы отец видел! Ну зачем, зачем тебе эти деньги?
 
     Что я могла сказать? Что хотела купить подарок к рождению? Про это не говорят, это должен быть сюрприз, и потом... она может подумать, что я подлизываюсь. Что  хотела  отдать  ей  деньги  на  яйца  для Вити?  —  тоже    нельзя.  Дать   можно,   а  сказать, что хотела, — нельзя.

      И теперь она всю жизнь будет думать, что я спекулянтка!