Сердце Маргариты

1.

Давно за полночь. Я сидела перед зеркалом и механически расчёсывала свои длинные тёмные волосы, уставившись на незатейливую золотую монограмму «JBLM», вышитую на маленьком сафьяновом мешочке, лежащем передо мной на трюмо. Я не любила расчёсываться, доверяя эту утомительную, а иногда и весьма болезненную, процедуру своими служанкам, но сейчас мне хотелось побыть в одиночестве.

Взглянув мельком в зеркало, я устало отметила, что выгляжу просто ужасно -  запавшие большие карие глаза делают меня ещё больше похожей на корову, а зеленоватый оттенок бледной кожи лица – на смертельно больную. В висок, как голодный дятел, билась неотступная усталая мысль: «Бедный мой Жозе… Что я наделала… Бедный, бедный мой любимый Жозе*…». Вдруг на самом «дне» сознания промелькнула невнятная мысль, которую я так и не смогла уловить, лишь ощутила её общий эмоциональный фон, в котором была смесь удивления и протеста.

Прикосновение к плечу вернуло меня к реальности – Мария принесла воду со снотворными каплями. Они сейчас были весьма кстати, но я не захотела их пить и прогнала служанку.

Нахлынули свежие воспоминания: Гревская площадь, страшные подробности казни, потом долгие переговоры с палачом о возможности получить для захоронения хотя бы голову, часовня Сен-Мартен, где я собственными руками упокоила твою забальзамированную голову. Если бы не Анриэтта, не знаю, как бы мне удалось это всё пережить.**

С тяжким вздохом я встала и привычными движениями скинула на ковёр полупрозрачный пеньюар, украшенный богатейшим кружевом, над которым, не покладая рук, трудились монахини монастыря Пор-Рояль. Вдруг подумалось: «Монастырь?», но я не успела развить эту мысль, так как неожиданный порыв ветра из открытого настежь окна задул две свечи. Пришло на ум: «Одна из них – ты, а другая – я».

По комнате гулял невесть откуда появившийся ветер – этой весной было очень жарко и безветренно, даже ночью. Приятная прохлада освежала моё нагое тело. Я опять повернулась к зеркалу и посмотрела на себя, внимательно оглядев с головы до ног. Молочно-белая кожа, которой я так гордилась, полная соблазнительная грудь, широкие бёдра, между которых темнел кудрявый треугольник, слегка возбудили меня – я не афишировала, но и никогда не скрывала факта, что, помимо мужчин, мне нравятся женщины. И если не смотреть в лицо своему отражению, не думать, что это я, то стоящая по ту сторону стекла женщина могла пробудить плотские желания, наверное, у кого угодно. Горькая усмешка испортила безупречную линию моих красивых пухлых губ: «Даже в таких обстоятельствах, Марго, ты остаёшься верной себе – потаскуха. Но только зачем это всё теперь? Для кого теперь эти прелести, если нет тебя, моя любовь?».

Я перевела взгляд на свою большую кровать, слишком большую для одного человека, и поёжилась - впервые в жизни мне не хотелось в неё ложиться. Впервые в жизни этот чёрный муслин, который так выгодно оттенял белизну моей кожи, ассоциировался у меня с трауром, а не плотскими утехами, которым я часто и подолгу предавалась, едва переступив порог своих покоев с очередным любовником, и с тобой. А подбитый пурпурным испанским бархатом с золотым и шелковым шитьем балдахин, возвышавшийся над кроватью на массивных пилонах, мне показался похожим на усыпальницу, а не любовный будуар.

О, как я любила раньше эту кровать и предаваться в ней своим чувственным порокам… Не смотря на свою богобоязненность, я с чуть ли не с детства отличалась невероятной распущенностью - с необычайной легкостью могла переходить из церкви в альков и укладываться в постель со своими любовниками, в то время как мои волосы еще источали аромат ладана. А ещё я люблю всегда ложиться спать полностью обнажённой, при этом оставляя открытым окно, «чтобы всякий, кто, проходя мимо, заглянет в него, почувствовал желание зайти и поразвлечься.  А «развлекалась» я настолько шумно, что весь двор всегда знал, чем в данный момент занята Королева Наваррская. Но это было раньше, до тебя…

Приступ самобичевания снова прервала эта странная мысль, мелькнувшая в самых отдалённых «закоулках» сознания, которую я вновь не смогла уловить, лишь ощутив лёгкие «щипки» удивления и протеста. На этот раз к ним был примешан страх. «С чего бы это? Я никогда никого и ничего не боялась», - подумалось мне.

Обойдя медленно кровать и не заботясь о том, что меня может кто-то увидеть обнажённой, я подошла к окну и с силой захлопнула его створки, вложив в эти движения всю свою злость, которая внезапно атаковала меня, невесть откуда взявшись. «К чёрту всех! К чёрту весь мир!», - сейчас мне было совсем не до любовных утех.

Затем я взобралась на своё «ложе любви» и укрылась шуршащим красным покрывалом. Казалось, оно пахнет тобой - твоим запахом, запахом твоего тела и волос.

Неожиданно из глаз брызнули слёзы, что было полной неожиданностью для меня. Слёзы катились градом по моим щекам и стекали по шее на подушку. Я не любила плакать, считая это проявлением слабости или лицемерия. О, эти показные слёзы на похоронах, свадьбах, казнях – сколько раз я видела их и сколько раз они вызывали во мне презрение. Даже оставаясь наедине с собой, я не могла расслабиться и позволить себе раскиснуть. А поводов пустить слезу или устроить истерику с рёвом за всю мою жизнь было предостаточно. Наверное, так нельзя. И всё же иногда меня прорывало – когда было совсем невмоготу, когда я уже не помогали сцены со срывами на окружающих…

 Уставившись в одну точку где-то на самом верху балдахина, я отдалась потоку сознания и думала о самых разных вещах: о том, что завтра надо избавиться от этого ужасного чёрного белья и заменить его на белое, что с завтрашнего дня я буду носить чёрные платья в знак траура по тебе, как моя мать носит унылые одеяния - по отцу. Бедный папа…

Я думала о матери, которая никогда меня не любила, если не сказать, что ненавидела. За что? За то, что я умнее её любимчика Генри?

О, Генри! Как я тебя ненавижу, если бы ты знал! Зачем ты изнасиловал меня, свою родную сестру? Нет, я, конечно, не сопротивлялась, и брат ты мне только номинально, по крови, а не по духу, но сам факт, что ты воспользовался любопытством и только-только проклюнувшимися ростками моей похоти, отвратителен. Конечно, я сама виновата в произошедшем, но тебя никогда не прощу.

Карл, бедный брат. Как трогательно ты называл меня «Марго», - кроме тебя меня никто и никогда не называл этим смешным обрубком моего имени. Иногда, когда веду с собой внутренние диалоги, я называю себя так. Наверное, я постепенно схожу с ума…

Я попыталась вспомнить всех своих любовников и даже пересчитать их: Антраг и Шарен, Генри Гиз… При воспоминании о нём я улыбнулась – какое чудесное время было тогда… Ещё кто? Всех и не вспомнишь – так много их было.

Муж - Генрих Наваррский - скорее друг, чем супруг и любовник. При воспоминаниях о свадебной церемонии и случившихся сразу же ней событиях, я поморщилась – слишком тягостными были эти воспоминания.

Жозе, Ла Моль… И, утихшие было, слёзы от злости и бессилия что-либо изменить с новой силой брызнули из глаз. Почему жизнь так несправедлива ко мне? Почему она отбирает у меня тех, в кого я влюбляюсь по-настоящему, не ради страсти и удовлетворения своих инстинктов? Мне казалось, что ты где-то рядом, что твоя добрая всё понимающая и всепрощающая душа, которая всегда меня поддерживала в трудную минуту, когда ты был жив, которая принимала меня такой, какая я есть, со всеми недостатками, внезапными вспышками гнева или страсти, присела на самый краешек балдахина и слушает мои мысли. Это глупое предположение ободрило меня.

А помнишь, любимый, как мы встретились? Мы были обречены на любовь, мы были созданы друг для друга. Только с тобой мне было интересно говорить обо всём на свете. Трудно найти человека, который бы сравнился с тобой по богатству внутреннего мира, и только ты мог дать мне в постели то, что я с жадностью искала у многих мужчин, и не могла найти. Только с тобой я могла заняться любовью тогда, когда я этого захочу и где захочу – в парке, в лесу, на лестнице… А помнишь какие лица были у этих глупых куриц и индюков, которые заставали нас в пикантных сценах, а потом распространяли слухи, обрастающие идиотскими небылицами и бесившими мою мать? Только нам было наплевать на них и на весь белый свет. Ах, как мы были счастливы с тобой! И вот теперь тебя нет…

Отчего-то мне захотелось посмотреть твои подарки - драгоценности, которыми я очень дорожила. Я перебралась на левый край кровати, у которой стоял маленький секретер, служивший тайником для моих «сокровищ»: любовных писем, которые я хранила из дурацкой сентиментальности и никак не решалась сжечь, наиболее дорогих сердцу подарков бывших возлюбленных, внушительной коллекции ядов.  Непроизвольно рука потянулась к пузатому флакончику с прозрачной жидкостью, крышечка которого была обвита узкой чёрной бархатной ленточкой и запечатана сургучом. Внезапная мысль больно кольнула в сердце: «Может, мышьяк?». Отогнав пугающую мысль, бросившую меня в жар, я стала перебирать сафьяновые мешочки с монограммами прежних возлюбленных…

В секретере, кроме прочего, лежало несколько действительно бесценных подарков в прямом смысле этих слов… Хотя, вероятно, сложно назвать подарками эти чудовищные реликвии моих прошлых любовных историй - в этих мешочках покоились забальзамированные сердца моих любовников****, расставшихся с жизнью в силу различных обстоятельств, часто отдав её за меня, свою возлюбленную Маргариту.

Со смешанными чувствами горечи, вины, стыда, разочарования, бессилия и тихой злости холодеющими пальцами я какое-то время, как чётки, перебирала эти мешочки, но так и не решилась взглянуть на их содержимое. Этим сердцам было уже всё равно, а возможно, им даже было хорошо лежать в своих дорогих мешочках и изредка греться теплом рук некогда любившей их женщины.

В отличие от них, моё сердце, сердце Маргариты, постоянно разрывалось от нескончаемого потока горя и абсолютно реальной боли… Кто знает, когда этому маленькому комочку мяса суждено окончательно перестать биться, жить, любить и страдать…

Вдоволь «налюбовавшись» своей «коллекцией» мужских сердец, я заперла секретер на ключ, спрятала его в особое место под периной и снова улеглась в неуютную постель.
Погасли свечи, и по комнате разнёсся удушливый запах воска и гари, как всегда бывает, когда гаснут свечи.

Внезапно на меня рухнул балдахин. Мне стало тяжело дышать - помимо тяжёлой бархатной ткани, укутавшей меня, как мумию, с бесстрастной жестокостью королевского палача душил страх смерти. «Конец», - подумала я в ужасе, а я так любила жизнь…


2.


От неимоверного ужаса я проснулась. Была ночь. Несколько минут я приходила в себя, пытаясь понять, кто я и где я нахожусь, и почему моё лицо мокрое от слез.
Наконец, моё сознание окончательно прояснилось - я Маргарита.

К счастью, я не Маргарита де Валуа, королева Наваррская и «жемчужина» Франции****, которая приснилась мне в кошмарном сне и о которой я на ночь глядя имела неосторожность прочитать.

Я - простая Маргарита, но тоже без своего возлюбленного, без тебя, хотя ты (о, счастье) жив и, надеюсь, здоров. Жаль, мышьяка нет… Шутка.

______________________________________
@MZ

Почти всё, описанное выше, является плодом фантазии автора))
На иллюстрации Маргарита де Валуа в детстве.


______________________________________
 
* Жозеф Бонифас де Ла Моль (ок. 1526—1574) — французский дворянин, знаменитый авантюрист царствования Карла IX, миньон (т.е. фаворит) герцога Франсуа Алансонского,  блестящий танцор и любимец дам, любовник Маргариты де Валуа, королевы Наваррской.

** По всей видимости, Ла Моль, на очередном любовном свидании с Маргаритой проговорился о заговоре, который замышлял Генрих Наваррский (супруг Маргариты и заклятый враг короля Франции), о своей роли в нём и роли своего друга Коконнаса, любовника герцогини Неверской. Взыгравшие в тот момент патриотические чувства, спровоцировали Маргариту рассказать о готовящемся заговоре своей матери Екатерине Медичи.
Не смотря на заверения Екатерины в том, что Ла Моль не пострадает, он был предан суду и казнён.
Согласно обвинению, Ла Моль пытался проткнуть доставленной ему астрологом Козимо Руджери спицей восковую фигурку умирающего в Венсенском замке короля Карла IX с тем, чтобы ускорить его смерть и передать престол в обход следующего брата Алансону.
Следует отметить, что Козимо Руджиери, сделавший фигурку по просьбе Ла Моля, был человеком королевы-матери. Следовательно, Екатерине Медичи знала об этой истории и без доноса Маргариты, а возможно, и сама её с «срежиссировала» в целях избавления от Ла Моля как от человека, представлявшем угрозу для королевского двора, а также компрометирующего её дочь.
При допросах Ла Моль вёл себя очень мужественно, не сделал никаких признаний даже под страшными пытками.
Коконнас же, напротив, рассказал обо всех подробностях и персоналиях заговора.
Майским днем 1574 года Ла Молю и Коконасу отрубили головы на Гревской площади. Их тела были четвертованы и вывешены на городских воротах, а головы были вздеты на позорные столбы на Гревской площади на потеху черни.
Маргарита, как верующая католичка, очень переживала, что Ла Моль не будет похоронен по-христиански  - тела казненных или сваливали в общую могилу, или сжигали, или тайно продавали для опытов - лишь в редких случаях выдавали родственникам. Поэтому, подкупив палача через своего управляющего Жака д'Орадура, Маргарита и Анриэтта Невэрская, любовница Коконнаса, получили головы своих возлюбленных (получить тело было невозможно, но для христианского погребения достаточно было и головы). После этого головы были набальзамированы и спрятаны в расшитые мешочки для того, чтобы сохранить их до похорон.
Герцогиня Анриэтта Невэрская – ближайшая подруга Маргариты в тот период.

*** Маргарита (фр. Marguerite de Valois; 14 мая 1553, Сен-Жерменский дворец, Сен-Жермен-ан-Ле, Франция — 27 марта 1615, Париж, Франция) – Маргарита де Валуа, королева Наваррская, королева Франции, королева Маргарита, герцогиня де Валуа, «жемчужина» Франции, «жемчужина Валуа» (la Perle de Valois), дочь Генриха II и Екатерины Медичи. Прожила трудную, неоднозначную и далеко не праведную, но интересную жизнь, любившая многих мужчин, участвовавшая во многих исторических событиях, и с легкой руки Дюма вошедшая в историю под именем королевы Марго, образ которой имел мало общего со своим реальным прототипом..

Маргарита де Валуа с малолетства отличалась очарованием, независимым нравом и острым умом, и в духе эпохи Ренессанса получила хорошее образование: знала латынь, древнегреческий, итальянский, испанский языки, изучала философию и литературу, да и сама неплохо владела пером  писала стихи в подражание придворному поэту Пьеру Ронсару. Интересовалась математикой и физикой.

В 1572—1599 годах была супругой Генриха де Бурбона короля Наваррского, который под именем Генриха IV занял французский престол.
“Наша свадьба, — напишет Маргарита в мемуарах, — совершалась с таким триумфом и великолепием, как никакая другая, король Наварры и его свита были в богатых и красивых одеяниях, а я — по-королевски в бриллиантовой короне и горностаевой пелерине, трен моего голубого платья несли три принцессы. Свадьба совершалась по обычаю, предусмотренному для дочерей Франции. Но судьба никогда не позволяет людям полностью испытать счастье; ей было угодно испортить мою свадьбу”, — с горечью отметит Маргарита, вспоминая о покушении на главу партии гугенотов адмирала Калиньи и о последующих за этим событиях в августовские дни 1572 г.
Свадьба Маргариты Валуа была омрачена трагедией, разыгравшейся в ночь на 21 августа — день св. Варфоломея. Праздник, собравший в Париже провинциальное дворянство, гугенотов — единомышленников и единоверцев Генриха Наваррского, обернулся кровавой расправой над прибывшими.

Биографы вслед за современниками считали Маргариту Валуа рабой своей страсти. Всю жизнь она не отказывала себе в чувственных удовольствиях. Любовники сменяли один другого, оставляя о себе недолгую память. Маргарита наслаждалась свободой, не сознавая основного своего предназначения, трудно совместимого со свободной любовью, — быть матерью наследника короля. Трагедию своей несостоятельности как матери она поняла лишь тогда, когда отвергнутый ею супруг заявил о своем желании иметь наследника и настаивал на разводе.
Церемония развода была совершена 17 декабря 1599. В обмен на согласие Маргариты расторгнуть брак ей позволили вернуться в Париж. Она сохранила титул королевы. Бывшие супруги сумели остаться партнерами и союзниками. Маргарита завещала все свое состояние дофину, будущему Людовику XIII, сыну второй жены короля, Марии Медичи; после гибели Генриха поддерживала Марию и наследника.

Маргарита Валуа публиковала несколько сочинений, в том числе мемуары и письма; покровительствовала наукам, о чем свидетельствует посвящение ей энциклопедии «Природное любопытство».

Маргарита де Валуа также была внучкой другой Маргариты Наваррской, гуманисткой, покровительницей писателей, поэтов и учёных и написавшей сборник «Гептамерон», чем ввела новшества в жанр новеллы: за каждым рассказом следуют комментарии в виде длинных вольных диалогов. Новеллы являются предлогом к философским дебатам на главные вопросы, касающиеся человеческой природы.

Весной 1615 года, в возрасте 62 лет, Маргарита простудилась в ледяном зале дворца Малый Бурбон.
27 марта духовник предупредил её, что дело ее плохо. Тогда она вызвала Виллара, своего последнего и горячо любимого любовника, приложилась к его губам долгим поцелуем, будто хотела насладиться этим последним прикосновением, и через несколько часов скончалась. Гроб с телом покойной, установленный в монастырской часовне, ожидал захоронения целый год. Похороны должны были состояться в мае 1616 г. Но в казне не оказалось денег для торжественных почестей и покойницу ночью тайком в сопровождении двух стрелков из королевской гвардии перевезли в фамильную усыпальницу Сен-Дени.

**** Эти сердца Маргарита хранила всю жизнь, пополняя свою «коллекцию» мужских сердец в прямом смысле. Так утверждают письменные источники, хотя доподлинно неизвестно, так ли это было на самом деле.

* На иллюстрации Маргарита де Валуа в детстве.

© МF,06.2010