Маленькая война

                Маленькая война

  Ваня был на год старше Кати и чётко разделял свою жизнь на две части: до Кати и после. В его детском сознании первая часть была счастливейшей порой его жизни, окрашенной в тёплые оттенки оранжевого –  цвета, который очень точно отражал тогдашнее состояние его души. Та, прошлая жизнь была напоена маминой любовью и заботой, её милыми улыбками и нежными прикосновениями мягких тёплых рук.
  Появление в доме Кати не то чтобы изменило отношение мамы к нему, нет. Мама точно так же смотрела на него, как и прежде ласкала, гладила уже вихрастую к тому времени голову, но ….  Это «но» состояло в том, что мама бросала такие же тёплые взгляды на неизвестно зачем появившееся в доме существо под названием Катя. И расценить это можно было только как предательство. Мама предала его и его безраздельную любовь к ней. Зачем она принесла в дом ещё одного ребёнка? Ответ был очевиден – его, Вани, ей было мало. Ей было недостаточно суетиться только вокруг него, недостаточно пересчитывать и гладить его пухлые пальчики, недостаточно умиляться его успехами.
  Когда Катя появилась в доме, ему только-только сравнялся год, он нетвёрдо ходил на своих маленьких в перевязочках ножках. На тот момент в его внутреннем эмоциональном мире не было чувств, которые отравляли бы ему существование. Но даже теперь, по прошествии двух лет, у него перед глазами, то и дело, всплывала чёткая картинка-воспоминание:
  Мама исчезла из дома, её нигде нет. С ним возятся то бабушка, то отец. Они, конечно, стараются, но у них никогда не получается заменить маму. Ваня уже почти в панике, когда успокаиваемый бабушкой он вдруг видит на пороге своей комнаты маму и отца. Мама устало улыбается, отец сияет от счастья, бабушка, распростёрши руки, кидается к маме, заглядывает в свёрток, который та держит в руках, и начинает целовать маму. Ваня уже в нетерпении – почему мама не бежит к нему, почему она не положит этот свёрток, не освободит свои добрые руки и не протянет их к сыну, который почти всё сегодняшнее утро провёл в слезах из-за неё. Но вот, наконец, она отдаёт свёрток бабушке и идёт к нему, целует, гладит по голове, приговаривая: «Ванюша, теперь тебе будет веселее! У тебя появилась сестрёнка». Сказав это, она торопится к развёрнутому бабушкой свёртку, подхватывает на руки что-то почти красного цвета, подносит к нему близко-близко и говорит: «Это Катюша. Она ещё крошечная, но не пройдёт и года, как она будет ходить как ты сейчас». И к его неописуемому удивлению мама нежно целует и прижимает к груди это красное существо.
  Он не сразу понял, что прежняя жизнь его тогда оборвалась. Теперь мама делила себя поровну между ними двоими. Доселе неведомое чувство чёрной кляксой расползалось по его душе, окрашивая прежний оранжевый цвет, превращая его в коричневый. Он затаил жгучую обиду на мать, не понимая, как она может любить кого-то так же как его. Ведь он никого не любил так сильно как её. А сестра Катя стала врагом номер один.
  Он мог подолгу стоять у кроватки, с ненавистью глядя на крикливое, дёргающее конечностями существо, нарочно постоянно отвлекавшее от него мать. Стоило им вдвоём сесть за кубики или начать гонять по полу мяч, как комнату оглашал разрывающий перепонки звук, оповещавший всех, что надо бросить все свои дела и мчаться удовлетворять очередную прихоть сестры. Откуда ему было знать, что маленькая Катя ведёт себя точь-в-точь как он год назад. Кому пришло в голову объяснить ему, что у малыша нет другого способа общения с окружающим миром, и что появление на свет – величайший шок, не сопоставимый ни с каким другим, который может обрушиться на человека в течение всей его последующей жизни. В своём наполненном темнотой и пустотой крошечном мирке младенец находит утешение и покой, только когда прижимается к тому единственному большому, мягкому, тёплому и пахнущему ароматным молоком, что называет себя мамой.   
  Постепенно криков стало меньше, но теперь мама отвлекалась от Вани не для того, чтобы покормить, переодеть или убаюкать малышку, а для того, чтобы подолгу играть с ней. Она звала и его, но он только обиженно мотал головой и произносил второе в его жизни (первое было «мама») слово «нет». Как она могла думать, что он захочет играть с этим существом. Он всё ещё надеялся, что мама поймёт, какую огромную ошибку она совершила, заведя ещё одного ребёнка, и в те часы, когда Катя спала, и они были вдвоём, он уводил маму в другую комнату, садился ей на колени и крепко-крепко до боли в суставах обнимал  и нежно целовал. Мама отвечала ему тем же, как и прежде гладила его вихрастую голову и временами, глядя ему в глаза, говорила: «Не признаёшь Катю? Пока не видишь в ней человека? Ничего, дай время. Ещё годик, и вы будете не разлить водой».

                ***
  Когда Катя пошла на даче, их впервые взяли в лес за грибами. Папа рассказывал им про каждый найденный гриб, объяснял, как их отличать друг от друга, а особенно съедобные от несъедобных. Ваня оказался способным учеником, он быстро схватил, что большинство трубчатых грибов съедобны, а с пластинчатыми дело обстоит куда сложнее.
  Они вышли на большую поляну, и отец разрешил им свободно по ней ходить, не углубляясь в чащу. Ване поручили присматривать за Катей. Они шарили ручками в траве вокруг большой берёзы, когда Катя молча протянула ему крепкий гриб на кряжистой ножке с бугристой бурой шляпкой. Ваня сразу понял, что это очень хороший гриб и, взглянув на сестру, положил его в свою корзиночку. Катя улыбнулась брату и пока ещё очень неловко потопала к соседней берёзе, из гущи травы возле которой снова извлекла такой же точно гриб чуть поменьше. Ваня побежал к грибоносной берёзе, начал суетливо шарить вокруг и наткнулся-таки на ещё один белый, только совсем маленький. Тем временем Катя, как какой-нибудь фокусник, выудила из травы сразу два гриба, один из которых был просто огромен. Ваня протянул к ней руку ладонью вверх, и она, широко улыбаясь, вновь отдала брату свои трофеи.
  Папа подошёл к ним со своей большой корзиной, в которой, прижавшись друг к другу, лежали разные грибы, но ни одного такого красивого, как нашла Катя. Заглянув в Ванину корзинку, папа аж подпрыгнул: «Вот это да! Да ты настоящий грибник! Мама! – позвал он. – Иди скорей сюда! Погляди, что Ванюха нашёл!»
  На зов с другой стороны поляны прибежала мама. Увидев богатый лесной урожай в корзинке сына, она обомлела, а потом подняла его в воздух и поцеловала:
-Умник! Герой дня!
  Ваня был счастлив, и вовсе не потому, что ему удалось всех обмануть, а потому, что мама поцеловала его одного – такого не бывало с тех пор, как появилась Катя. Её, конечно, погладили по голове, приговаривая:
-А ты, Катюш, не расстраивайся, будет и на твоей улице праздник, дай только срок.
  Катя ничего не сказала – она ещё не умела говорить. Она подошла к корзиночке брата, вытащила оттуда свой главный, самый большой, гриб и прижала его к груди.
-Нравится? – присев рядом с ней на корточки, сказала мама. – Вот мы его почистим, порежем и сварим вкусный-превкусный суп. Будем его уплетать за обе щеки и благодарить нашего глазастого Ванюшу, правда? – и мама заглянула Кате в глаза, а глаза те были грустные-прегрустные.
– Тебе гриб жалко? – по-своему трактовала её взгляд мама. – Не переживай за него. Он боли не чувствует и рождается и растёт специально для того, чтобы его потом нашли и съели.
 
                ***

  Осенью в городе мама как-то села за пианино. Ваня всегда любил мамино пение под её же аккомпанемент. Он устроился в кресле, а Катя сидела на ковре, строя башни из кубиков. Ване нравилось осознавать своё превосходство – вот он сидит как взрослый, внимательно слушая маму, не то, что сестра, которая ничего не смыслит в музыке. Было ясно, что мама поёт ему, а не ей. Она часто поворачивала к нему своё вдохновенное лицо, на котором горели  блестящие от эмоций глаза, а он восхищённо смотрел на неё и улыбался – они были почти вдвоём, Катя не в счёт.
  Потом мама встала и, оставив пианино открытым, сказала:
-Подойдите, понажимайте на клавиши, послушайте, как они звучат, а я сейчас вернусь.
Ваня вскочил с места и начал жать обеими руками, пытаясь извлечь хоть какое-то подобие тех чарующих звуков, которые лились из этого инструмента под воздействием маминых рук. Катя тоже подошла к пианино, вытянула указательный пальчик правой руки и осторожно нажала на клавишу.
-Отойди, - с угрозой в голосе сказал Ваня.
-Мама, - сказала Катя, в лексиконе которой к этому времени уже было около десятка слов, имея в виду, что так только что делала мама.
-Отойди, ты ничего не понимаешь, и нечего просто так стучать по клавишам.
Но Катя не отошла. Она снова вытянула указательный палец и осторожно вдавила клавишу.
-Не умеешь, не играй! – со злобой сказал Ваня и резко захлопнул крышку. Раздался жуткий визг, тут же сменившийся рыданиями. На шум примчались мама и папа. Они подняли крышку, освободив сильно распухший и посиневший пальчик Кати. Мама перевела взгляд с дочери на сына и впервые посмотрела на него сурово, почти гневно. Он съёжился и спрятал глаза.
-Как это случилось? – незнакомым колючим голосом спросила мама.
-Она сама! – не смея поднять глаз, соврал Ваня.
-Ваня, смотри мне в глаза! Ты случайно уронил крышку?
Он понял, что мама не хочет о нём плохо думать. На самом деле, она давно чувствовала, что её сын не принимает свою сестру, но ждала, что это скоро пройдёт. Маме сейчас очень хотелось верить, что он это сделал случайно.
-Да, - сказал Ваня, который не хотел расстраивать маму, - она как-то сама упала.
-Няня! – закричала до сих пор только слабо всхлипывавшая от боли Катя. – Няня! – повторила она и ткнула пальцем в брата.
-Твоя сестра считает, что ты это сделал нарочно, - сурово прогремел голос отца.
-Она не поняла, это всё получилось случайно, - снова соврал Ваня, на этот раз гораздо увереннее.
-К сожалению, нас не было рядом, - не меняя жёсткого тона, продолжил отец, - но если ты сделал это намеренно, ты заслуживаешь сурового наказания.
-Ванюша, - мама упорно пыталась заглянуть сыну в глаза, - я очень хочу тебе верить, но ты прячешь от меня глаза, а так делают, когда говорят неправду. Если ты нарочно бросил крышку на пальцы сестры, то объясни мне, в чём она перед тобой провинилась.
Ответ на этот вопрос был Ване очевиден, но рассказать всё маме было и сложно и невозможно.
-Даже если она сделала тебе что-то плохое, она не заслужила той боли, которую ты ей причинил. Ты мог сломать ей палец! Это счастье, что всё обошлось! Больше никогда так не делай, даже случайно.
  В маминых глазах стояли слёзы. Отец взял Ваню за руку и отвёл в другую комнату.
-Посидишь пока здесь и подумаешь над своим поступком, - жёстко сказал он и вышел, хлопнув дверью.
Ваня сидел на кровати и пытался думать над своим поступком, но все мысли заслоняло заплаканное мамино лицо. Она плакала из-за Кати или из-за него? Для его трёх лет этот вопрос был слишком сложным и через некоторое время он задремал.

                ***
  Прошёл ещё год Ваниного и Катиного детства. Это было совсем не детское детство. Ваня жил в вечном стремлении как-то ущемить или унизить сестру, а Катя – в постоянной борьбе за своё человеческое достоинство и нерушимой надежде завоевать расположение брата. Когда это противоборство доходило до крайности, отец сурово наказывал либо обоих, либо Ваню. Это зависело от того, были ли свидетели происшедшего. В отсутствие родителей с ребятами оставалась бабушка. Ване частенько удавалось вымолить её обещание не рассказывать родителям о его совсем не братских поступках по отношению к сестре, а Катя на родительских допросах всегда молчала как партизан. Только сейчас, достигнув четырёхлетнего возраста, Ваня осознал это, и в нём появились первые едва ощутимые им самим ростки уважения к своей сестре.
  Но бывали ситуации, которые бабушка не могла не довести до сведения родителей, и тогда вечерних разборок было не миновать. Оба, и Ваня, и Катя ждали их с дрожью в душе. Ваня – потому что точно знал, что наказания не миновать, Катя – потому что заранее жалела брата, которому серьёзно влетит. Если бы Ваня знал, как она переживает за него, за человека, который превращал её детство в маленькую войну, где она заранее была обречена на поражение, возможно, что-то бы в нём дрогнуло, и его отношение к сестре перевернулось бы с головы на ноги. Но он не знал до одного, на первый взгляд, заурядного случая. Это была как раз одна из тех ситуаций, когда бабушка не нашла в своей душе оправдания для внука.
  После долгого и серьёзного разговора Ваню, как всегда, оставили в комнате одного. Однако вскоре пришла мама и очень холодно (он никогда прежде не слышал у неё такого тона) позвала его на ужин. Он хотел прижаться к ней, но мама отстранила его.
  Ужин прошёл в полном молчании, но, когда они уже заканчивали пить чай, папа объявил, что сегодня книжка на ночь будет читаться только Кате. Это было неожиданно и очень обидно, тем более что чтение на ночь являлось нерушимой семейной традицией. Ваня был готов к тому, что его поставят в угол или лишат сладкого, но, что его отлучат от чтения, было просто немыслимо. Снедаемый одновременно злобой и жестокой обидой мальчик почувствовал на себе взгляд сестры. Он посмотрел на неё – её глаза были наполнены такой, готовой перелиться через край, печалью, как будто наказать собирались её, а не его.
  Ваню уложили в постель и погасили свет, а Катю оставили в комнате у родителей. Её усадили на диван и стали читать продолжение той истории, которую накануне они слушали с Ваней. Катя делала вид, что слушает, хотя, на самом деле, ничего не воспринимала. Она представляла себе, как Ваня лежит сейчас в соседней комнате, брошенный всеми, лишённый этого маленького счастья, и ей было не по себе. Катя чувствовала себя виноватой перед ним – лучше бы бабушка ничего не рассказывала родителям.
  Отец заметил Катину рассеянность:
-Катюш, ты слушаешь?
-Угу, - кивнула девочка и только тут сосредоточилась и начала внимательно слушать, так внимательно как никогда.
  Через полчаса мама отвела Катю в их общую с Ваней комнату и уложила в постель. Поцеловав её на ночь, она тихонько затворила дверь.
-Вань, - шепнула Катя в темноту. Ответа не последовало. Но девочка была почему-то уверена, что брат не может сейчас спать.
-Вань, ты не спишь, да? – вновь обратилась она в темноту.
-А тебе-то что, - буркнул в ответ брат. Он не мог видеть, как Катино лицо расплылось в улыбке – не зря она так внимательно слушала папу.
-Вань, не спи, я тебе сейчас всё подробно расскажу, - шепнула девочка и, не дожидаясь согласия брата, начала пересказывать во всех деталях то, что ей только что прочитали.
-На этом папа остановился, - закончила она свой рассказ. В комнате стало необычайно тихо, только часы мерили тишину своим неизменным «тик-так». Катя решила, что Ваня заснул, не дослушав её, когда из темноты донеслось неуверенное «спасибо», как будто, его не хотели произносить, но не смогли не произнести.
  Катя заулыбалась в темноте. Она не могла знать, что в Ваниных глазах сейчас навернулись слёзы – он никак не мог понять свою маленькую сестру. Он обидел её, причинил ей боль, а она практически свела на нет его наказание, запомнив почти наизусть то, что читал ей отец.
  Он не мог её понять, но был ей благодарен. И сейчас ему впервые пришло в голову, что она относится к нему гораздо лучше, чем он к ней. Ване стало стыдно. Так стыдно, что  слёзы, наконец, брызнули из глаз. Они текли и текли, скрытые покровом ночи, и никто на свете их не видел и не знал, что с теми слезами навсегда выходила из Вани обида, причинённая ему рождением и появлением в доме сестры, освобождая место признательности и любви.