Колокольчики на ветру

«Колокольчики на ветру»



Пролог

Очень жаль, когда история умирает. Часто бывает так, что мы живём своею жизнью и не замечаем, что вокруг нас есть люди, которые также дышат, работают, отдыхают, любят, ревнуют, ненавидят, радуются, и даже те, кто думает о том, что вокруг него (неё) также кто-то: дышет, работает, отдыхает и любит…

Меньше всего я думал об этом, когда ожидал получить ключи от квартиры, в которой должен был пробыть две недели. Мой очень хороший друг искал её и нашел непосредственно перед отъездом в Киев по работе. Нужно было проследить за помещением, к тому же мне захотелось ненадолго покинуть «отчий дом» и побыть в одиночестве, да и просто-напросто отдохнуть от разрушающей силы общества. Некая потребность побыть одному, которую едва понимали мои родственники и друзья. Но каким бы эгоистичным, не казалось моё исчезвоние кому-либо, меня действительно будто что-то подтолкнуло переехать…

    Весьма поэтичная весна напоминала о себе обильным количеством грязи на моих ботинках. Веселое радужное солнце ослепляло так, что я то и дело вступал в лужи и не надеялся прийти на встречу чистым и сухим. Но как бы там, ни было, уже к четырём вечера я дошел до нужного дома и присел на лавке, покуривая красные «Прилуки», часто поглядывая на часы, и всё ждал приятеля. Ждал я, и ждал, и невольно рассматривал дом: кирпичный трёхэтажный монолит (очевидно построенный еще в 40-х за счет какого-то промышленного предприятия), ухоженная прилегающая территория (первое, что привлекло моё внимание - небольшие вишни, а на одной из них была привязана красная лента с двумя колокольчиками). Постройка располагалась на окраине заводского района. Таких районов много на всём постсоветском пространстве. Я сознательно решил, что отдохну взаперти от всех и всего, и что ничего необычного тут произойти, просто не может. Я хотел, будто сбежать от себя, и остаться один хоть где-нибудь, даже если это грязная квартирка в не менее грязном районе города. Но я всё сидел на деревянной лавке, ждал, проклиная себя, что не оделся теплее и, кажется, вздремнул…

* * *

   Приятель слегка ударил по плечу, бормотнул что-то себе под нос, в спешке вручил ключ и удалился, так что через минут пять я ещё сонный, но с улыбкой, смотрел на входную дверь с прибитой металлической цифрой «29». Приятное ощущение исчезло чуть позже скрипа открывающеёся двери: везде пыль (будто не убирали месяца два), картонные коробки с вещами (то ли друга, то ли прежнего съёмщика квартиры), в центре залы – куча различных бумаг, хаотично разбросанных по всему полу (какие-то записи, фотографии, ноты, тетради, рисунки и т.д.). Я понял, что если проводить время в одиночестве – то сделать это максимально комфортно, и даже, несмотря на то, что уже бескомпромиссно вечерело и отсутствовало желание делать вообще, хоть что-нибудь, кроме как пить чай, я всё же пересилил себя и затеял уборку.
     После двухчасового и несложного труда, я был так доволен собой и результатом, что смотря на всю эту чистоту - триумфально шагнул в сторону кухни заваривать чай. Но на кухне, ведь я еще небыл! Повсюду были  разбросаны сухие кленовые листья, а на столе - бумаги. Я уже от некоторой раздраженности, в отчаянии решил взять, что было на столе и выкинуть всё, позабыв о том, что бумаги не мои и могут представлять какую-нибудь ценность вообще.
Я обнаружил странные записи. Очевидно, они принадлежали прошлому жильцу этой квартиры. Кто он и где? Я не знаю. Я устал от уборки и, посмотрев на желтую листву, сдохнув - просто сделал чашку горячего, тёрпкого, дешевого чая без сахара и начал читать…   

      
                «Колокольчики на ветру»
         
         (Все имена, персонажи и т.д. являются вымыслом.
         Любое совпадение с реальностью является случайным.
         Всё произведение лишь больная фантазия автора.
         Не более, не менее.)
         
          




Глава  1

Здесь тихо, сыро, мрачно, но я здесь живу. Ничем не особенная кирпичная коробка с прорезами для окон. Моя спина ощущает холод тяжёлой, ржавеющей металлической входной двери. Руки обжигаются чашкой с нефтяным кофе. Взгляд в никуда: очередная «коробка», непоколебимые чёрные деревья, серое и пустое небо. Теперь я по-другому понимаю смысл слов «мёртвая тишина». Выйдя на улицу, я ощутил приятное дыхание ветра и свежесть. Но даже такие мелочные на первый взгляд, но положительные по-сути впечатления, не перебили мои мысли:
- Я хочу убежать!
Повернув голову, я каждый раз вижу котельную, испускающую своей трубой невероятно огромное количество дыма. Смотрю на неё и вижу гигантскую вертикальную «сигарету», ища при этом у себя в карманах порцию никотина и смолы.
- Да! Я хочу сбежать!
Вышла соседка с отвратительно-фальшивой улыбкой. Она здоровается, а внутри – презирает. Что-то спросила. Я что-то ответил. Как мертвецы. Все тут, как мертвецы. Вот ещё один: уже одел «робу», глаза ещё слипшиеся, нервозно-медлительное застёгивание пуговиц на ходу и ощущение словно идёшь на каторгу. Заводы. Станки. Ставка и премия. Убийство себя за грош.
-Убежать срочно!
Возле дома растёт вишня: маленькое, издыхающее, изуродованное деревцо. Я заметил, что на дереве что-то висит. Опустив чашку на влажную землю, я подошёл поближе и увидел завязанную на стволе алую шёлковую ленту и два маленьких колокольчика. Так вот откуда был этот звук! Каждый раз, выходя утром сюда, я не замечал этого звука. Новый день – новый звук. Это как-то очень сильно меня порадовало, что я полдня ходил и улыбался, как дурак. Вот как мне хорошо было! Тишина изредка разбавлялась чуть слышным звоном. Пустота заполнялась и я вспомнил…тишину того сна. Блаженство, которое было, но исчезло,как и те колокольчики,которых я больше не видел.

* * *

     Я даже присел, вспоминая фрагменты: очень раннее утро, корка багрового солнца на горизонте. Туман и сочная зелёная трава. Мраморное небо и утренний прохладный воздух. Я сижу обессиленный и разбитый у небольшого костра. Какие-то камни и пёстрые маленькие цветы. Толи я кого-то ждал, толи сбежал? Не помню. Появился кто-то…и положил свою руку на мою спину. Это была Она.
Она появилась из тишины и тумана совсем неожиданно. Не знаю почему, но именно тогда я был счастлив. Она повернулась лицом, и я увидел её всю: светло-голубое платье кажется, зелёные глаза, искренняя улыбка. Не помню всего.
Помню, Она сидела рядом и печально смотрела, словно в некуда, а когда я её обнял – Она заплакала.
Помню небольшую дорогу, ветхий маленький деревянный забор и что нужно было идти. Сам пошёл? С ней? Куда? Не помню. Со временем пропадает чёткость воспоминания: оно кристаллизируется и в тоже время размывается. Были у меня сны и пофантастичнее, и ярче, но этот…сон иного рода. Что-то как бы знаменующий, подсказывающий…только что? Я не религиозен (я разочаровался в своей вере), но это что-то необъяснимое и однозначно важное для меня.
Я, почему то думал, что найду Её в реальной жизни, т.к. во снах я больше её не видел. Это был рай, который я хотел найти, как бы это глупо или наивно не звучало. Но я искал очень долго. Я не помнил девушку из сна, но мне казалось, что если я её найду и увижу, то пойму всё сразу.
Время – безжалостная ржавая карусель, на которой с восхищением и радостью катается ребёнок, а потом – задумчивый старик. А я всё «катался» и не находил.
Как то мой друг смотрел все мои фотографии и сказал:
- Тим, странно как-то…
- Что именно?
- Глянь, у всех этих…девушек… одинаковые глаза.
- Т.е.?
- Сам посмотри. У всех они зелёные и форма одинаковая.
- Да ну? Это только так кажется.
- Ничего подобного.
И тут он доказывал мне, и у него получилось переубедить меня, и в тоже время я вспомнил сон, хотя вспоминал его редко.
Я помнил только глаза.

* * *

     Нет. Её нет. Пора с эти смириться. Нужно быть как все. Нужно идти и улыбаться. Быть правильным. Нужно позвонить знакомой и пойти куда-нибудь. Мутация в сноба. Нужно работать и строить серьёзные планы на будущее. Купить батарейку для часов и сходить на стадион. Нужно пить пиво только по субботам…
(-Убежать!Убежать!Убежать!)
…бросить курить и купить спортивный костюм (у меня его нет). В университете не говорить своего мнения, а цитировать Сенеку, Фромма, Канта, Гегеля… истории нет, но есть идеология, но об этом нельзя говорить, но нужно иметь ввиду. Нужно ей врать и говорить:
- «Да. Ты права. Нигилизм – это выход. Кстати, твоя розовая юбка восхитительна. Что? Конечно, я так думаю! После пар? Можно…»
Глупая и высокомерная. С модным французким романом и псевдонаучными домыслами о египетской мифологии. Синдром «21-ого пингвина» и «клинической Золушки» на лицо.
Пусть будет, что будет. Уже ничто…никто…не важно…
Скоро будет экспедиция. Вдали от города. Лес, палатки, чистый воздух, еда на костре, раскопки с утра и пьянство ночью. Да!
(-Убежать!)


* * *

     Это не метод. Я поссорился со всеми, с кем только мог. Сколько время: четыре или пять утра? Это место похоже на то, что было во сне. Похож этот обрыв. Только вот её нет. Я, наверное, сошёл с ума.
    Как были прекрасны те часы, когда я брал лопату и копал. Просто копал. Примитивная физическая работа, которая не даёт шанса на осмысление и размышления. Простые движения. Циклический алгоритм и поднимающееся к зениту солнце. Раз, два, раз, два и все вместе! Мы были едины – дешёвая рабочая сила. Беспощадная эксплуатация студентов. Но это было то, что нужно. Сперва – мозоли, позже – привычка. Это было почти счастье, ведь в то время я не мог прийти к мысли, что я - несчастлив.
    Но я пришёл к этой мысли…
Я много выпил ночью и не мог уснуть. Попрощался со всеми кто сидел у костра и засмотрелся на огонь. Я вспомнил сон. Её нет.
Бутылка дешевого вина в одной руке, другая – придерживает голову. Со мной холодный воздух, водохранилище (его видно с обрыва) и миллионы звёзд, которые в своё очередь были настолько великолепны, что даже те, кто приезжал с горного Крыма – удивлялись их красоте и разнообразию.
Я сел на край: маленькие камешки покатились вниз, неизбежно разбиваясь о большие скалистые выступы; звёзды отражались в воде, а всю тишину разрушала симфония ветра, где струнами природы были листья и если кто-то слышал шум, то я – нечто вроде музыки. Рослая трава ласково поглаживала моё усталое тело, и я, прилёгши, стал смотреть в небо. Искал бога. Не нашел ничего. Я бы слёзно молился, если бы верил. Но я уже не верил, и слёз тоже небыло. Было ничего. Такое большое «ничего» и осознание, что чего-то (или кого-то) не хватает.
- Тим, а ты чего тут? – перебила мои мысли одногруппница. -
Неужто эти звёзды лучше нас? – улыбнулась, подсела рядом и посмотрела вверх, а потом на меня.
- Как тебе сказать…
- Говори как есть.
- Звёзды лучше вас.
- Но почему? – её плотно зажатые губы приняли форму буквы «О». Глаза чуть шире обычного открылись и любознательно ждали ответа. Всё это выражало удивление, а её неловкие движения говорили о том, что вина она выпила больше, чем я.
- Потому что они не врут. Они просто светят и этим уже лучше. Честный свет. Чистый свет. А вы…
- Да Тимофей… – широкая, слегка презрительная улыбка – …ты, как и был, так и остался романтиком.
- Да какой же я… романтик?!
- Грубый ты Тим. Ладно (икание), я спать. Аревуа.

     Я снова остался один с «честными» звёздами. Я понял, что куда бы я ни бежал: в лес, на экспедицию, не важно – я буду несчастлив. Я не убегу от себя. Нужно искать её. Забыть или умереть. Но забыть не получалось. Я отчаянно крикнул:
- И где ты? Где ты?!
     Я был далеко от лагеря. Меня никто не слышал, кроме звёзд, деревьев, травы и воды. Ложь! Ложь! Ложь! Всё это ложь и обман! Злая шутка, но мне не смешно, хотя я и улыбнулся.
     Большой глоток вина. Да! Решено! Оставить этот злой театр для них, не хочу быть куклой. Лучше мне не будет. Почему? Почему ты мне приснилась (глоток вина)? Сплошная иллюзия. Жизнь – сон. Пора просыпаться.
Смелый шаг и теперь я стою на самом краю.
(-Убежать!)
     Всё – ничего. Я пропитан этой болью и значит, чтобы избавиться ото лжи – я должен избавиться от жизни. Избавится от собственных мыслей. Избавиться от себя. Ненавижу ложь. Значит ли это, что я ненавижу жизнь? Наверное, значит. Может там будет лучше. Неизвестно. Убийственная тишина. Я медленно поднимаю правую руку. Теперь я свободен! Прыжок без слов, без эпитафий, без сомнений, без задних мыслей. Свободное падение…
    Не знаю, сколько пролетел. Потерял сознание…

                * * *

    Я открыл глаза, и казалось, каждая клетка моего тела насквозь пропитана какой-то среднетемповой пульсирующей болью. Меня кто-то держал за плечо и пытался поднять. Что-то говорили. Размыто всё как-то…
Боль вернула чувство ощущения реальности. Да, я не умер. Я даже убить себя не смог! Как глупо! Стыдно. Нет, не трогай меня кто бы ты нибыл! Вали к чертям! Хотелось крикнуть, но словно ком застрял у меня в горле, и, ни один звук не смог вырваться из моего тела, лишь - глубокие уставшие выдохи.
- Эй, Тим! Боже, ты весь в царапинах! Что случилось? Ты оступился и упал? Как себя чувствуешь? Где болит?
Я рассмотрел человеческую фигуру. Это был одногруппник Алексей. Очень добрый человек. Таким нелегко в жизни приходится.
- Тим! А ну, давай-ка я тебя попробую поднять. Давай сюда руку и держись за мою шею. Ты не представляешь, как тебе повезло! Если бы не этот куст – ты разбился. Если бы ты упал чуть левее или правее – ты разбился о камни! Не представляю, как можно остаться живым после такого падения?! Да Тим, ты счастливчик!
(Я иронично улыбнулся)
Пока Лёша нёс меня наверх - я жадно оглядывал местность.  Сказочное утро лесостепи: дождливые тучи решили, наверное, закрыть людей от беспощадного июльского солнца до его появления; чувствуется влага и слегка разбесившийся восточный ветер. Будет дождь. Пусть всегда будет дождь! Люди не ценят свет. Солнце не справедливо. Мы поднимались наверх и на ногах появлялись новые царапины от колючих растений. Я оступился, и мы вместе упали назад. Не больно было – приблизительно метр высоты. Капли утренней росы освежили меня, освежили раны. Хотелось лежать, смотреть на воскресающее солнце, которое должно неизбежно раствориться в сплошном сером покрывале туч, хотелось утонуть в слезах рассвета – в утренней росе полевых цветов и трав. А этот аромат! Словно сама природа сжалилась надо мной, словно поняла меня…
- Да. Ещё одно падение! Ты точно везунчик! – добродушная улыбка приятеля. – Будет дождь, кажется. Так что Тим сейчас прейдем и выпьем мятного чайку, с ребятами в бридж порубим, а? Как ты, а то молчишь всё время?
- Я почти в порядке. – выдавил я из себя и чувствовал неумолимую истому, боль, слёзы, которые навернулись сами по себе, не отпускающее чувство стыда. Я отвернулся, чтобы он не заметил и продолжил:
- Знаешь, от чайку я не откажусь, только вот бридж – пасс. Сегодня явно копать не будем, так что я пойду, посплю, а потом догоню вас. Ладно? 
- Да Тим. Хорошо.
- И ещё…
- Что?
- Знаешь, никому не говори, что я…эм…оступился. Я что-нибудь придумаю.
Лёша серьёзно взглянул на меня:
- Как скажешь, а вот и поднялись уже.
И словно часть меня уснула тем утром…

* * *

     А потом закончилась экспедиция, и я понял, что если не умер, то значит нужно жить. Для кого? Для себя? Для других? Не знаю. Должен. И сон забылся, и пришло время рутинной университетской жизни. Пришло время когда чуть позже я не нашёл ответы на свои вопросы и превратился в того, кого презирал и ненавидел: лживое циничное существо, которое думало только о себе, но не о других. Как ещё помню, стоял с «друзьями» возле какого-то университетского корпуса и Аня-одногруппница сказала:
- Ой, а ты помнишь Вику?
- Какую именно?
- Ну, знаешь такая, с жур.фака? Она на прошлой неделе в парке на гитаре играла!
- Ах да. Вспомнил. Как она? – сказал я и соврал, потому что видел (если видел) её один раз в жизни, и совсем не запомнил. Меня в тот момент интересовал зачёт по БЖД, который нужно было получить, чем скорее – тем лучше. Если не сдам – недопуск к сессии. Конец! Я ходил, гулял с компанией. Пили, почти всё время. Катался на дорогих красивых машинах. Дети богатых родителей. Я был душой компании. Меня любили и всегда считались с моим мнением. Я чувствовал, некое превосходство над «стадом». Я выжимал из них все «соки». Я думал только о себе.
- Представь, вчера  спрыгнула с восьмого этажа. Не выдержала давления: общежитие, нищета и суровый город. Говорили, что какой-то там Игорь переспал с ней и снял всё на видео, а потом в интернет пустил. После всего кинул её. Ублюдок. Сейчас ходит как отмороженный – словно убитый. Бедная Вика. Жаль…
- Ну и дурочка. – сказал я первое, что пришло в голову.
- Что? Тим не будь таким говном! Она была хорошим человеком! Я её знала очень долго. Что с тобой случилось? За последние два месяца с тобой явно что-то произошло! Я тебя не узнаю…
- Извини. Я не хотел тебя оскорбить и ничего со мной не случилось.
- Нет. Случилось. Ты можешь быть чуточку добрее к людям? Разве это сложно? Этот взгляд твой…презрительный такой…как это отвратительно! Почитай Библию что ли…
- Знаешь что? Ищешь доброту – иди в церковь! А свою Библию засунь себе…
- Урод. – тихо сквозь зубы с испепеляющей ненавистью проговорила Аня. Я не могу передать полную картину её эмоционального состояния, но это было действительно жутко: небольшая девушка так щурила глаза, что казалась, она способна на хладнокровное убийство. Дополнением ко всему было глубокое чувство разочарования на счёт меня и сильная непоправимая обида. Я уже заметил её скатывающиеся слезы и никак не мог определиться, что стало их причиной, как она вдруг продолжила:
- Вали!
- Сама катись дура!
Она долго на меня смотрела, не отводила взгляд, а после -  отвернулась, закрывши лицо руками ушла от меня прочь навсегда, оставив меня с неприятным горьким ощущением неосознанной вины и паршивым настроением на целый день.

                * * *
Уже вечером пришло осознание:
я – ничто.
( -Убежать? Убежать!)
Я бросил университет, бросил работу, оставил всё и закрылся в своей съёмной квартире на три месяца. Я словно уснул и укутался одеялом из депрессии. Ничтожество – это то, что из меня стало. По крайней мере, я так думал. Нужно было переосмыслить себя, мир, своё отношение к нему. Разобраться в самом себе. Со мной были только книги и музыка – мой воздух, которым я дышал. Я «спал» долго – почти год. Была и психиатрическая клиника…самое болезненное воспоминание…
Я был жив, но на самом деле мёртв. Нужно найти работу. Быть «нормальной среднестатистической единицей общества».
Мёртвый и пустой дом. Сон забыт.



Глава 2

    Прошёл год с той осени, когда я закрылся от всего мира и остался со страшным врагом – с самим собою.
Произошли важные изменения, а именно:
Во-первых, я переосмыслил себя и мир. Было тяжко, но скрипя сердцем, я понял, что есть в людях какое-то врождённое добро, словно свет, и этот «свет» со временем «тухнет». И вот когда он тухнет – тогда человек перестаёт быть «человеком». Я также понял, что это нечто есть в религии, морали, этике, но там лишь часть. Самое главное – внутри каждого из нас. Есть только ты и твой выбор, твой поступок, который определяет тебя, и говорит всем и тебе самому, кто ты таков: человек или нелюдь. Но каждый раз, когда я со стороны смотрел на людей, я удивлялся, что порой самые низкие люди способны на благородные поступки, а самые чуть ли не «святые» - на низость. Я перестал быть слишком категоричным. Я не верил в мир, войну и справедливость. Я верил в человечность, которой, увы, было мало. Я верил в правду – общую для всех. И я искал её… в океане лжи, в муляжно-иллюзорной вселенной, в огромном маскараде, где я снял свою маску и показал всем своё уродливое лицо со шрамами жизни…
  Во-вторых, у меня начались странные галлюцинации. Возможно это из-за бывших депрессий. Не знаю. Я никогда никому не говорил об этом…, но это действительно убивает. Совсем неожиданно я слышу странные звуки, какой-то шум, напоминающий…ад. Ничто иное, как  ад. Звуки скрипящего метала, звонкие удары, крики, плач, смех. Как оказалось никто больше этого не слышал. Иногда это был шепот, который практически невозможно разобрать, а иногда – дикий вой. Каждый раз, когда я слышал всё это, у меня сильно болела голова: казалось, что она как шарик заполняемый воздухом. Но это ещё не всё: иногда мне снились сны, которые были настолько реальны, что… Безумство! После одного из них я панически боялся свадебных платьев, а однажды, когда увидел топор – тысяча голосов в голове говорили: «Надежда! Спаси!»
  С этим ещё можно было смириться, но было кое-что более странное. Я видел девушку в белом. Она появлялась редко: то пройдёт между комнат и исчезнет, то – когда лежу, она дотрагивается до меня и снова растворяется нигде.
Я подумал, что это означает необходимость найти подружку - убить одиночество, но я ошибался: после двухнедельных встреч с Верой я объявил ей, что не могу врать о любви и чувствах. Потому что их нет. Я не ощущал ничего кроме…может животной страсти. Это подло по-отношению к ней. А для меня – этого слишком мало. Я снова стал один и привык быть таким.
     Вся моя бессмысленная жизнь казалась сном, который плавно и постепенно превращался в ночной кошмар. Невероятная пустота. Дни близнецы – все похожи друг на друга. Работа. Отдых. Побрился. Работа. Отдых. Умер и финальная песня. Нет, это не для меня. Даже в самые ужасные часы, какая-нибудь мелочь могла сильно подбодрить и поднять мне настроение: свежая чашка чая с бергамотом утром или случайно обнаруженная картошка в виде сердца, честная улыбка прохожей, или растущий жёлтый цветок возле мусорника…
Но больше всего я любил осень: дождливую, сырую, умирающую. Я любил осень, потому что осень это и есть я.

                * * *

   Я писал второсортные статьи для малоизвестного издательства. Куча всякого хлама: политические прогнозы, толкования законов, экономические новости, фруктовые диеты, советы домашнего психолога, консультации автомобилистам – абсолютно не интересующая меня информация, но этим я зарабатывал на жизнь. Или скажем честнее – на существование.
Словно колокол простучал, и в начале сентября я почувствовал дыхание осени: резкое похолодание, отсутствие отопления, беспричинная грусть и осознание обречённого одиночества.
Я успел управиться с работой до вечера, чтобы прогуляться в парке. Там я чувствовал себя комфортно, и особенно когда там никого небыло. Более особенно – когда там «не было меня»: я словно растворялся на ветру, а то, что называют «душа» - улетала вместе с желтеющей листвой куда-то далеко: туда, где лучше, чем в этом городе, с кишащими цехами заводов… с безразличными ко всему жителями, переполненного тупым эгоизмом, развратом, не прекращающимся алкоголизмом, тотальным культурным упадком, пустыми глазами молодых девушек в модных одеждах. Город напоминал задыхающийся муравейник, до которого мне небыло никакого дела.
Я словно был не тут.

                * * *

   Это был особенный день. Это случилось 5 сентября…
Кажется, выглядел я неряшливо, что впрочем, меня никак не волновало вовсе: слегка мятое чёрное пальто, лёгкий серый шарф и не самая красивая причёска. Я отлично растворился меж деревьев и присел на лавке, наблюдая, как заканчивается еще один одинокий и скучный вечер в моей жизни. Хорошо, что карусель – предмет не живой: дети неустанно раскачивались на ней, цеплялись двумя руками, с открытыми ртами катались по кругу. Иногда падали, расшибали коленки и плакали. Но не проходило и пяти минут, как успокоившись, они энергично и весело продолжали развлекаться.
     Одна девочка лет девяти раскатывала карусель, в то время как мальчики и все остальные сидели и не делали ничего. Я восхитился её упорством. Её маленькие ручонки соскользали с поручней и на них оставался приличный слой ржавчины. Вот какой-то мальчишка ей помог, и она ему улыбнулась. Её длинные каштановые волосы раздувались ветром, закрывали глаза, дряхлая подошва скользила по грязи, но она не останавливалась. «Веселье не должно останавливаться» - наверное, думала она. Девочка радовалась и смеялась больше, чем все остальные. Она была более живой, более «светлой», даже не смотря на то, что её черненькое платье было проще и дешевле, чем у остальных детей, даже не смотря на то, что у неё небыло дорогих игрушек, лишь - маленький тряпчаный плюшевый медведь, которого она крепко держала в свободной руке…
    Признаюсь честно, как то мне даже приятно было наблюдать за детьми. Я вспомнил себя в детстве… Как же это было чудесно… А потом у меня появилась мысль от которой я ужаснулся: - «Хочу семью и детей».
   Мысли исчезли, их, будто сдуло ветром, после того, как я увидел одного старика: весь его вид можно сравнить с разваливающимся домом, который чудом ещё держится на земле и не превращается в прах. Все его ество, его движения, его медлительно-мучительные шаги демонстрировали то, что казалось он, мог в любую секунду просто рассыпаться, как песок. Жалостливая картина, которая заставляла остальных отворачиваться от него или просто не обращать внимание – зацепила меня. Когда он был близко ко мне, мне удалось его рассмотреть получше: длинные грязные тёмно-русые волосы, запущенная борода и усы; опухшее краснеющее лицо; маленькие беглые глаза, убийственно тоскливый взгляд. Одет он был в коричневый вязаный свитер, поверх которого было расстегнутое синее пальто в жирных пятнах, грязи и латанках; ещё «свежие» почти целые синие джинсы (были видны небольшие дырки на коленях), некогда белые китайские кроссовки и бейсболка с логотипом «Metallica». На вид ему было не меньше шестидесяти пяти, но на самом деле около сорока лет. В одной руке у него был большой фиолетовый пакет, а в другой – палка с резиновой ручкой.
    Он ходил возле лавочек, осматривая урны и ища пустые пивные бутылки. Вот одна пожилая женщина, увидав его, вручила ему какие-то копейки, продемонстрировав, таким образом, свои альтруистические позывы, потому что рядом была её соседка, которая сделала то же самое. А вот девятиклассники собрались небольшой «компашкой»: самая крайняя девушка сегодня впервые попробует водку, но пока она выпивает лёгкое пиво и посматривает на «мальчика» с компании, а увидав старика - делает такую миму, словно вороны нагадили ей прям на лицо.
  Старик подошел к компании скинхедов попросить сигарету. Лысые парни, называющие себя «патриотами сия Руси» быстренько расправились с ним одним ударом по почкам. Дружный общий смех развеселил компанию, но «ребята» не слишком увлеклись им, т.к. рядом были выпившие девятиклассницы, которые очевидно имели несравненно больший интерес. Пожилые женщины вытаращили свои глаза, пассивно возмущались и уже через минуту обсуждали украинское правительство. Остальные – сделали вид, что ничего не произошло, и не обращали внимание.
    Между тем, старик словно зафиксировался в своей позе на коленях и не вставал. Я уже думал подойти и поднять его. Но он, очевидно, приложивши титанические усилия, не проронив, ни одного слова, подняв палку – встал и пошёл дальше, направляясь в мою сторону. Вот он уже совсем близко, он приостановился, откашлялся в кулак, а после обратился:
   - Молодой человек, простите, а у Вас не найдётся закурить?
Без лишних слов я достал из кармана пачку красных, вытащил две и молча, протянул старику. Старик даже как то улыбнулся, и спросил, не можно ли сесть рядом. Я одобрительно кивнул. Бродяга, неспеша, присел на перекур и заговорил:
- Хорошо тут в парке, а?
- Да. Это отличный парк. – сказал я и заметил, что та девочка с карусели, смотрит на меня и улыбается…
    Старик помолчал, засмотрелся на трещинки в асфальте, на узоры размазанной грязи у бордюра, и через минуту продолжил:
- А у меня внучка на прошлой неделе померла, вот… - сказал он и сильно затянулся сигаретой и как-то весьма некстати засмеялся, а потом притих.
- Мне… очень жаль.
- Да, прости, что вот так сразу… просто поговорить то не с кем, вот. Я вообще Иван Степаныч… меня все тут знают, как «Степашку».
- Очень приятно Иван Степаныч – я хотел улыбнуться, но у меня не получилось. Опять я почувствовал этот горький ком в горле, который изжирал меня изнутри…
- Настенька то моя, отравилась, вот. Чёрт знает что. Отец её еще с матерью и Леночкой, когда то бросил, убежал и хоть бы хны! А мать то еще года два назад как залегла, вот я с Настенной и Леночкой остался. Мне то старому дураку, как? Ну как? Погубил я её…вот…
    Он опустил голову и слегка качал ею в разные стороны. Я мог только догадываться о том, что он чувствует. Это была сплошная горечь, именно та горечь, которую люди не хотят слышать друг от друга. Но я знал, что тоска буквально убивает его, и что ему просто нужно выговориться. Уйти в эту минуту значило бы просто не понять его переживания. Все итак были слишком безразличны друг к другу, а тем более – к «Степашке».
- Не вините себя… от этого не будет лучше, особенно если Вы не виноваты.
И я заметил, как увлажняются морщины под его голубыми глазами. Он не мог не заплакать.
   В это же время огромная на полнеба темно-синяя туча закрыла солнце, и стало темно. Мрачный парк и люди. Нарастающий ком… Я закурил вторую сигарету.
- Прости. Я того просто… как то всё оно… эх! – улыбнулся грустной улыбкой.
Я тяжело вздохнул, а он, неспеша, продолжил:
- Знаешь, ты не подумай что я бездельник там какой-нибудь. Я вообще геолог. Был геолог, пока не сократили финансирование,… а потом пожар и дом сгорел, так ничего и не получили. Что там, в девяностые получить то можно было? Кукиш да мякиш! Ты извини, что я тут всё рассказываю, да расстекаю…
- Не извиняйтесь.
- А выпьешь? Вот глянь у меня тут еще кое-что да есть! – он как-то заметно оживился.
- Нет, но спасибо.
- Студент. – улыбнулся и выпил с горла дешевой водки, а потом закусил приличным куском хлеба. – А хлебушек то отменный, глянь! В церкви утром давали. Будешь?
- Нет. Не нужно. Спасибо.
- Так! Давай бери! Ишь какой! Такой молодой, а такой худой. Банный лист, ей Богу! Лицо у тебя бледнее моего. Сидишь тут с мыслями мрачными, а юность она того… она одна. Словно лет тебе шестьдесят от роду. Жизнь… она очень разная (выпивает). Ты извини, что вот так просто всё тебе говорю тут. Я просто вижу, что с тобой, что-то не то. Словно ты что-то потерял. Не знаю что там, но знаю одно – (глоток водки) будет! Поверь мне, будет! Всё будет (очень большой глоток)! Мы – козаки, мы сильные. А главное что (неудачный глоток: капли водки остались на усах и бороде; жидкость небольшими ручьями стекала по шее.)? А главное чтоб воля была (бьёт сильно кулаком по деревянной лавке)! Сам всё поймёшь. А меня не суди вот только строго. Кхэ, ой ну и паршиво пошло…  Я и пьян ещё. Старый дурак (смеётся, откашливается, а после – закусывает большим куском хлеба).
   Я заметил, что девочка с карусели не перестаёт смотреть на меня. Её улыбка исчезла, как и солнце – неожиданно. Она смотрела на меня такими грустными глазами, что в них я мог прочитать только одно: «смерть, беда, отчаяние». А где же та весёлость, где ёё задор? Всё исчезло за миг. Все веселятся, кружатся, кричат, а она неподвижно стоит и молчит. Всё смотрит…
- Пора мне братец. Как тебя зовут то, а то так и не буду знать, как хорошего человека повстречал?
- Тимофей – я невольно улыбнулся.
Я предчувствовал какую-то беду, словно должно что-то случиться. Девочка всё смотрела и будто ожидала… Сильный ветер сметает листья и пыль, захватывая и растрёпывая её волосы. Она словно призрак…
- Прощай Тимофей и вот ещё… ну совсем неудобно… но…
- Что?
- Не сыщется ли у тебя пару копеек?
- Да. Без проблем, сейчас гляну…
И тут я глянул и подсчитал, что осталось у меня «впритык» на сигареты и на проезд. Ладно, обойдусь как-нибудь без сигарет. На трамвае поеду. Начинался дождь…
- Держи вот.
- Ой, спасибо Тим. Дай Бог тебе здоровья! И подумай о том, что я тебе сказал.
- Да. Конечно.
Не прошел он и двадцати метров, как упал. Хрустящий звук ломающейся кости. Из рук выпали пакет и деньги: монеты разлетелись во все стороны. Кто-то успел подобрать и после скрылся из виду. Старик судорожно дергался на асфальте, что-то пытался сказать. Раздались крики зова о помощи. Молодой человек с длинным багровым шарфом побежал к таксофону. Образовалась небольшая толпа. Я привстал и замер, не мог пошевелиться. Через пару секунд я подбежал к старику. Он смотрел в небо и уже почти не дышал. Цена его вдоха – мучительное страдание. Словно акварельными красками, небо разрисовалось фиолетовым, синим, а местами и чёрным, цветами. А он что-то искал. Что-то вверху. Капли дождя не переставали попадать на его глаза, не прекращали мешать ему в последний раз смотреть на небо.
Треть толпы не хотела промокнуть под дождём, потому и удалилась. Кто-то из родителей, закрывая детям глаза, уводил их прочь, кто-то - продолжал выпивать пиво, кто-то постарше - не умолкал и «сочувствовал». Я замер и вдруг услышал быстро приближающиеся шаги и звонкий детский голос:
- Дедушка! Дедушка! Где ты? Деда!
Это была девочка с карусели. Она подбежала вплотную к старику, посмотрела на меня, потом обратно повернулась к нему, взявшись двумя руками за его руку, трясла её и настойчиво повторяла:
- Деда пошли! Де, вставай. Дождь начался. Пора идти. Де, ну де! Деда, надо идти…
Только деда уже не дышал. Его тело покрывалось «погодными осадками» и словами сожаления прохожих. Кто-то говорил: «Бедная девочка», другие – «Какой ужас», но при этом медленно отворачивались и уходили.
Я понял, что это его вторая внучка Лена, которая недавно пережила смерть сестры. Дождь превратился в настоящий ливень, а она - упала на колени, прям в лужу, схватила ужё мёртвое тело старика за шею и громко заплакала. Она еще не могла понять того, что старик умер. Что его не будет. Что теперь она останется одна. Отчаявшись, Лена схватила его руку, пытаясь поднять тело, и закричала. Сквозь слёзы и беспощадный холодный дождь она не уставала повторять:
- Степашечка вернись,… проснись, пожалуйста! Ну, пожалуйста!
Её черное платье промокло совсем, а плюшевая игрушка утонула в луже подле старика. Голос женщины вывел меня из шокового состояния:
- О Боже. Вы это видели? Пути Господни неисповедимы. Только Иисус может протянуть свою руку помощи. Христос-спаситель обещал нам рай и пришествие его… - что-то продолжала тарахтеть сектантка и совала мне «брошюрку»
- Да отстаньте же Вы! – раздражённо махнув рукой, я снял пальто и укутал им Лену.
Она не переставала плакать. Я поднял её с колен и пытался успокоить. Нужно было врать, нужно было,… а нужно ли? Ком, словно катящийся снежный шар, увеличивался.
Отдаленные звуки сирен «скорой помощи» пробивались сквозь звуки грома и шумящей воды. Она дрожала. От страха? От холода? От неизвестности того, что будет завтра? Моё тело застыло во времени, в этом сером парке. Я смотрел на неё и понимал: она больше никогда не будет так весело кататься на карусели, её игрушку, наверняка порвут дети из приюта; она уже никогда так не сможет улыбнуться, как тогда… на карусели…
- Всё будет хорошо. – сказал я тихо, и сам не верил в это, как и она.
Приехала «скорая». Констатировали смерть. Предположительно инфаркт. Девочку забрали и укатали колючим, но тёплым одеялом. Я надел своё испачканное в грязи пальто, молча, смотрел, как закрываются двери машины и мигают красные огни. Забытая игрушка валялась около лужи. Заметив её, подобрав, я успел подбежать к уезжающей «скорой», и положил на скрещенные Ленины руки. Она ничего не сказала, но в глазах я прочитал «спасибо». Её печальный взгляд, обращённый на меня, я никогда не забуду…
Машина тронулась. Она смотрела в окно, но не плакала. Теперь, в её глазах я прочитал только одно: «почему?».
Я остался в парке и смотрел на бегающих людей, которые искали место, где можно было бы переждать непогоду. Машина исчезла из видимости. Я медленными шагами направился на трамвайную остановку. Уничтоженный, разбитый и мокрый.

               
                * * *

  Сорок минут осеннего душа. Рассматривая заклеенные объявления и ожидая нужный трамвай, я утонул в собственном меланхолическом настрое.
Название маршрута «Цирк – Павло-Кичкас» («Павло-Кичкас» - название заводского района города). Я невольно задумался о том, что многие сами не понимают того, что это нечто большее, чем просто название маршрута. Сплошной цирк. Посмеёмся с жизни? Смейтесь если хотите, только без меня.
Полуразваливающийся, металлический, чешский и выведенный некогда из эксплуатации трамвай, подъезжая к остановке, навеял мне приятные мысли о том, что минут через двадцать я буду сидеть дома в тепле и относительном уюте.
Почти пустой, холодный вагон. Пожилая женщина-кондуктор, усталыми шагами прошла площадку и вручила мне небольшую бумажку, за которую я отдал последние два четвертака и пятьдесят копеек.

* * *

Я ощущаю неприятный холод. Где то в вагоне щели. Потоки грязного воздуха, казались чистыми и свежими.
Грею руки, нелепо потирая их, и никак не могу удобно усесться на этом пластиковом сидении. Тысяча царапин, надписей и еще что-то горячее у правой ноги. Смотрю в окно и погружаюсь в некий транс. Изливающееся небо, во всей своей красе, не смогло отвлечь меня от мыслей, которые буквально уничтожали.
Банально? Да, может и так. Дождь. И почему-то было, как то тихо и я слышал лишь гул механизма, который вёз меня домой, с какофонией взбесившейся воды. Я представлял, как кто-то играет на пианино, медленно перебирая клавиши. Встряска - и я ударился правым плечем об стенку. Пианино опять заиграло в голове...
Скрип метала - трамвай повернул. Проезжаю заводы: серая реальность и ничем не разбавленная. Как я хотел, чтобы пианино не переставало играть...
Чуть позже, утонул в наблюдениях, того, что за окном, это и есть ад: эти трубы, грязь на остановках, бесчисленные бетонные стены, высокие, сплош серые,местами с ржавчиной, блоки, и рабочие. Уставшие, жаждущие отдыха. Пара деревьев, среди всей этой печальной и угнетающей картины, ярко напоминали о том, что есть места и получше, чем эти. Черт! В сто раз лучше, чем эти! А может "ад" не "вне", а - "внутри", и потому "вне"?
Через несколько минут, я молча согласился с действительностью, осознав тот факт, что весь город буквально "содержался" этими заводами. Рабочие места там, а тут - сидящие.
Что-то тут не так и нужно разобраться: может поменять очистительные системы и поставить более надежные фильтры? Но кому это нужно? Никому? Интересно, может быть, лишь только тем, кто желает поговорить об очередной актуальной проблеме, но не для того, чтобы сделать хоть что-нибудь. Но ведь нужно то всем! Не понимаю. Какое-то противоречие. Осталось только спорить с самим собой. Но ведь дети-то…бегают в парке, я видел:и болеют,кашляют,дышат всем этим. И мы. И дети. Боже. Эти мысли убивают еще больше. Надо прекратить…
Устало опустил голову. Вспомнил Лену. Посмотрел в окно и увидел очередную трубу и несколько деревьев без листьев. Может, я как-то всё не так воспринимаю? Пальцы разжались, и талон за проезд выпал на мокрый пол. Никому ненужные красные цифры 690187, остались и без моего внимания, под скрип открывающихся дверей. Остановка "Фильтровая". Милый дом.

* * *

"Кава... походить з Колумбії, країн з м'яким кліматом, рясними дощами і грунтами, багатими на мінерали. Щоб підкреслити найтонші смакові нюанси колумбійської арабіки, ми делікатно її обсмажуємо. Результат - вишукана кава..." - прочитал на обёртке жестяной банки и подумал - "какое же паршивое кофе". Скривил кислую миму, и вылили содержимое чашки в ржавеющую раковину. Поставил чайник на плиту, решивши не изменять традиции и выпить крепкий чёрный чай с лимоном. В холодильнике пустынно, как и в квартире, что вызвало досадную улыбку. Я не мог расслабиться. Впечатление с парка не отпускало.
Прошел коридор, оставляя следы от носков. Все на батарею. Тишина мне некоторое время нравилась, но потом пришло осознание чего-то страшного - одиночества и... я решил заглушить мысли какой-нибудь хорошей музыкой, под чашку чая в дождливый вечер. Только вот не хотелось ничего слушать, точнее - хотелось, но я не знал, что именно. Перебирая картонную коробку, я наткнулся на белый диск, на котором было лишь написано "CD-R 700 MB".Не зная, что там, решил проверить и включил.
Чайник еще не закипел, потому я подкурил сигарету и лег на пол, смотря в желтый потолок, ожидал начала песни. С первых нот я понял, что буду лежать все песню. Уже не хотелось ничего, даже курить. Я вслушивался в слова:

Всё тщетно, всё пройдёт
Куда, зачем стремиться?
Всё сгинет, всё умрёт...
И снова повторится
Всё тот-же тёмный путь,
Изрытый легионом ног
Понять, хоть что-нибудь
Никто, никто из них не смог...

И я не смог и я упал,
В бессчётный раз низвергнут в бездну,
Бессчётный раунд проиграл
В бессчётный раз я вновь воскресну...

Пусть я паду, я проиграю, я умру
И что с того? Я буду рваться всё-равно.
К тебе в своих мечтах наивных и слепых
Меня отчаянье ведёт...
Отчаяние...
Спасёт

Ни искорки во тьме
И нет конца тоннелю.
Вся жизнь в абсурдном сне,
В который я не верю.
А ведь казалось так
Моё спасенье рядом...
Познал слепой дурак
Всю боль и мрак и пламя ада.

Пусть я паду, я проиграю, я умру
И что с того? Я буду рваться всё-равно.
К тебе в своей игре падений и смертей
Меня отчаянье ведёт...
Отчаяние...

Вот и всё... я устал
Что имел - потерял,
Что хотел - не достиг
Сам себе отомстил
Рядом нет никого,
Чтобы верить в него.
Мне уже не найти,
Где я сбился с пути...

Должен сказать, песня с названием «Отчаяние», оптимизма мне совсем не прибавила, и минут пять, я словно прикованный лежал на полу, после того, как она закончилась.Пока не выключили свет...
Дождь не прекращался, скорее - усилился. Медленно встав, я засмотрелся на голубые огоньки газовой конфорки. Нашел чашку и не нашел сахар. Вскоре, четыре зеленые цифры загорелись вместе со светом на кухне, показывая, что сейчас всего лишь вечер. Хотелось сладкого чая и спокойствия. Долго не думая, сомневаясь, но всё же, решил одолжить рюмку сахара у соседки и направился к выходу.
Только я вышел, и заметил, что её дверь была приоткрыта...

* * *
За приоткрытой дверью, со свисающими комами обшитого коричневого дерматина, послышался шум. С первых звуков стало ясно, что это Every Time I Die .Девушка Маша в свои девятнадцать, уже пару раз привлекала внимания соседей, устраивая попойки с друзьями. Мне приходилось редко с ней сталкиваться,  но иногда, мы встречались у парадной и курили. Естественно, что это не правильно, но как-то поверхностно зная её, и то, как всё же ей нелегко здесь жилось, мне почему-то меньше всего хотелось её в чем-то упрекать. Помню, у неё какой-то праздник был, возможно, день рождение. Она стояла у входной металлической двери, опираясь на неё, как и я по утрам. Белое обтягивающее платье с чуть видным маленьким пятном от шампанского, тёмно-каштановые волосы, сигареты слимс и слегка надменный взгляд - первое впечатление. Туш стекала с глаз, и увидав меня, она быстро вытирала её с лица, размазывала руками и пачкала ладонями уже не чистое, но все еще белое платье. Она была пьяна. Бледная. Смотрела на меня долго, но что значил тот взгляд я так и не понял. Впрочем, я и не хочу. Она попросила огня, и за пять минут мне удалось поднять ей настроение своими идиотскими шутками. Возможно, это было не так, возможно - была истерика. После, она взяла бокал с вином и уселась на холодные ступени, опершись об стенку. Её глаза закрывались, а бокал - медленно сползал, и чуть было не разбился. Она продолжала говорить, но в этот раз очень тихо:

- Я еще была жива, но вчера. Вчера у меня еще это было...(задумалась, промолчала, выпила).Но, сегодня этого нет. И не бывать тому завтра. Никогда не бывать. Ой, что то я разговорилась...Тим, мне не хорошо.
Тимофей, отведите меня до двери, пожалуйста.

Я поспешно помог ей подняться. В это же время вышла другая соседка: сорок лет, гордиться сыном моряком, по субботам печёт пироги. Она что-то еще кричала мужу, вышедши из квартиры:

- Нет. Все. Да, да это уже лучше. Я не хочу зеленую. Гена, я хочу красную! Сколько? Нет, сто пятьдесят бери. Конечно за свет, за газ, и планшет нужно взять. Гена, не ходи обутым по кухне!!!

Она поправила тряпку у входной двери, после - увидела меня и пьяную, полусонную Машу, которая ещё не переставала курить и, казалось, готовилась вырвать обеденные салаты с пражским тортом. Весь вид пожилой соседки выражал недовольство и изумление тем, что Маша курит. Да ещё и в парадной. Возмущения облеклись в словесную форму:

- Машенька, а вам не кажется, что курить - вредно? Ая яй, да еще и пьяная. Пьяная малолетка курит в подъезде. Стыд и срам. А ну, а ну, дуй-ка отсюда давай! Совсем уже...

- Да иди ты… сучка. - сказала Маша и оперлась об стенку, сделала глоток вина и злобно улыбнулась.

Пожилая соседка запыхтела так, как это иногда происходит с курицами. Покраснела и занервничала:

- Что? Да как ты коза вообще такое говоришь? Что ****ь? Повзрослела что ли? Гена, Гена ты глянь на эту дрянь! Ген, а ну вышвырни её отсюда...

Выбежал уставший, но не менее нервный Геннадий. Он схватил Машу за плечи и выталкивал, приговаривая:
- Давай, давай, иди отсюда.
- Не трогай меня... - еле-еле "вышло" из Маши. Она уже почти ничего не воспринимала. Она почти, что окончательно уснула, но еще кое-как сопротивлялась. Наконец-то, я среагировал и схватил Машу:
- Оставьте её. Она устала. У неё день рождение. Я отведу её домой...
- А вот, только Вы Тимофей, не суйте нос не в свой вопрос. Она, видите ли, курит! А вот в пятой квартире Сергей Анатольевич живет, а он астматик, между прочим, и кашляет потом страшно. Уже сколько раз делали ей замечание. Уже сколько раз (сурово взглянула на спящую Машу, в моих руках)!
- В любом случае она пьяна, а такие замечания целесообразнее делать её родителям . Я боюсь, что скорее всего Вы получаете моральное удовлетворение гнобля тех, кто в четыре раза младше Вас. Скажите, Вы завидуете её юности?
- Что? И ты с ней. Идиоты. Кругом одни идиоты... - сказала, как мне, позже стало известно, Зинаида Михайловна, и гордо вышла из дома, попутно упрекая Геннадия в его бездеятельности.


В то же время, Маша уже совсем уснула у батареи. Все мои попытки разбудить её были тщетны. Одно мгновение, мне хотелось её оставить и уйти, ведь я её совсем не знал. И вот, я уже было сделал несколько шагов в сторону своей квартиры, но остановился. Посмотрел на Машу, которая явно, через несколько минут, упадёт на холодный бетонный пол. Едва ли кто-нибудь сейчас пришел и отнёс её. Наверное, её друзьям было некогда, потому они и ушли, но вероятнее – им было безразлично. Я оглянулся на одну единственную лампочку в пыли и паутине, которая освещала этаж в доме. Никто не придет. Потому, я поднял и понес её. Дверь была открыта. Гостей нет. Уложивши её на постель, слышал, как она всё ещё ругалась на соседку. Когда же уходил, ещё раз взглянул на неё: изможденная, уставшая, в грязном белом платье девушка, наверняка видит сны, получше, чем реальность заводского района. Разжатые кисти рук, несколько едва видных царапин на лбу, кое-где туш на лице и неподвижное тело. Застыла, словно лёд. Такая маленькая, а уже убитая. Чувство стыда за то, что я хотел её оставить, перемешалось с жалостью ко всему её существованию, а после, я не мог согласиться и принять то, что так и должно быть. На следующий день, утром, Маша пришла с улыбкой и кофе. Собственно говоря, так завязалось наше знакомство...
Так и в этот дождливый вечер 5 сентября, её дверь была приоткрыта, что настораживало: из квартиры громко доносилась музыка, слышались звонкие удары падающих предметов. Я зашел:
"Маша!", - но никто не ответил. В кухне кто-то засуетился. Квартира напоминала воплощение хаоса: разбросанная одежда на полу, бутылки, разбитый шкаф с распотрошенными ящичками. Стало ясно, что произошло что-то и это «что-то», случилось вечером.
Маша висела в удавке, двумя руками ухватилась за верёвку и, активно двигаясь, пыталась избавиться от смертоносной петли. Её глаза резко повернулись в мою сторону. Мне стало по-настоящему страшно, так, что в испуге я ударился затылком об стенку с кухонной плиткой. Подбежав к ней, обхватил её ноги и поднял вверх, чтобы ослабить давку на горло. Одной ногой мне удалось пододвинуть табуретку. Всё происходило в спешке, так, что я и не помню, как смог одновременно её поднять и вытащить из петли, но нам удалось. После, Маша не могла самостоятельно стоять на ногах, упала и гладила двумя руками покрасневший след на шее. Её состояние было ужасно, я понимал, что сейчас не лучшее время для расспросов. Её реакция была хоть и неадекватна, но предсказуема:
- Ну, и хера, ты пришел?
Я молчал. Хоть мне уже и хотелось уйти, я всё же ждал, когда она сама скажет. Я выключил музыку и подумал о том, что нужно оказать первую мед. помощь, но, что делать конкретно, не знал. Пока я думал, Маша тихо сказала:
- Ты не должен был тут быть.
Теперь я смотрел в её глаза, но продолжал молчать. Она пыталась доползти до кухонного стола, чтобы достать сигареты и, увидев, как я поднялся, резко сказала:
- Я сама!
Она еле дотянулась до стола и одной рукой задела пачку и подняла её с пола. Потом она искала зажигалку и сделала так же. Подкурив сигарету, она посмотрела на меня и отвернулась. Опёрлась затылком о холодный кафель и единственное, что было подвижно в её теле – правая рука со столбиком синего дыма. Она смотрела в окно и говорила:
- Ты бы отдался за полтинник? А я отдалась. Не то, чтобы … Думаешь это так просто? Думаешь, я шлюха? Да, теперь я шлюха. А у меня, между прочим, парень есть. Он не знает, что я сделала. Мне деньги нужны, а у него я ничего не хочу брать. Я не хочу быть зависима от него из-за денег. Это первый человек, кого я действительно…(сильная затяжка сигаретного дыма)
Но я шлюха. Ясно?Я не хочу жить с этой грязью и потому, я хочу сдохнуть. Ну? И чего ты молчишь? Почему ты всё время молчишь?!

* * *
Вдруг на секунду, я подумал о том, что этот день словно «волнами» накатывался на меня, сносил меня с ног, и всё то спокойствие, о котором я грезил, казалось такой наивной иллюзией, что я и не знаю. Я не знаю, что ей сказать.Она поставила точку этому дню и …мне.
Маленькая девочка запуталась в страшной мясорубке жизни не меньше, чем я, но сам факт того, что именно сейчас она как будто имеет право обвинить меня во всем, нагрубив мне (а может и ударив) – очень удручал. Мне показалось это чем-то слишком эгоистичным с её стороны. Я знал, что это просто «вспышка».Истерика, причины, которой мне были прямо поведаны.
Да, я обидился. Все еще моё уставшее тело было мокрым от дождя и уже тряслось от нервной напряжённости. Я решил подняться и молча уйти из этой грязной кухни, чтобы она осталась одна и подумала о своём поступке, и о том, о чем она говорит.
Но ведь только вспоминая это – пишу спокойно. Пишу и понимаю, что по стечению обстоятельств вторгнулся в её жизнь, но собирался уйти из-за обиды. Потому как вместо слов благодарности, мне «плюнули в душу».
Мои ноги затекли: такая «колючая» боль, это бывает с каждым. Вставая, чуть было не упал. Ещё минуту назад все мои мысли прониклись жалостью к этому человеку, но именно в тот момент я был зол.И чтобы не наговорить ничего плохого решил уйти.
Дождь.Досада.Дрожь.
Я словно  хромой вышел в коридор, а она - всё сидела и переберала пальцами, смотрела на свою прокуренную кисть с сигаретой.
Тогда же у меня мелькнула мысль о том, что зашел я зря. Ей удалось меня буквально уничтожить. И,наверное, я должен был сделать определенные выводы, но не смог уже ничего. Осталось только открыть эту проклятую дверь и уйти домой.Уснуть.Забыться.
Противоречивое чувство:жалость, позже – ярость. Как это понимать? Я понял лишь то, что человек я, мягко говоря, далекий от идеалов и это осознание расстравивало меня еще больше. Я не хотел её видеть.
В тот миг, когда я открывал дверь – ударился ногой о поломанный шкаф (в прохожей довольно тусклое освещение было), среагировав на шум из кухни.
- «Тима!» - отчаянный и безумный крик, как нож в самую нутрь меня.

Она стремительно пробежала коридор и резко меня обхватила, так, что я чуть не упал на спину. Она крепко обняла меня и казалось, не думала отпускать совсем, и при этом что-то тихо, быстро и сбивчиво говорила:
- Прости, прости, прости меня. Прости меня пожалуйста…
В тот момент я перестал контролировать себя. Уничтожен. Внутри себя. Еще несколько секунд назад, её чуть не проклинал, но в тот момент…
Я стоял неподвижно. Застыл и кажется заплакал. Я возненавидел себя за то, что не подумал о том, что она совсем еще ребёнок. Что она исправима и совестлива. Что она просто сломалась из-за того, что её родители халатны и безответственны.
Она всё еще крепко меня держала, и я едва стоял на ногах. Не знаю, что давало мне сил. Её волосы оказались на моём плече, она дрожала от холода и только через минуты две, я выдавил из себя, фальшиво-спокойный тон:
-Успокойся, хорошо?
И я подумал, что …а как ей успокоится?Её жизнь пару минут назад была на обрыве. Как и моя когда-то…
Она не увидела моих слёз. Мне было бы слишком стыдно.Хотя, заметить их, наверное, было очень легко. Мне не хватало пощечины, чтобы собраться. Мгновенно решил умыться холодной водой. Нужно было для начала успокоить себя.В ванне, посмотрев на замазанное зеркало я увидел словно кого-то другого. Болезнненого вида человек, на вид будто с высокой температурой и неспавший несколько суток. Я испугался себя самого.
- Тебе нужно отдохнуть. – сказал Маше, вытираясь полотенцем.
Мне казалось это самым правильным решением. Она лягла на диван, укрывшись не одеялом, а какой-то подстилкой. Укрылась почти полностью, свернувшись «колачиком», так что я видел только глаза. Я подсел рядом, гладил её волосы и пытался как то успокоить. Убоюкивал и решил сделать чай.
Она все время смотрела в мои глаза. Мне стало как-то неловко, и откашлявшись, добавил:
- Я сейчас.
Как только я привстал, она тут же всхлипнула:
-Тимофей. - и привстала.
-Что? – опять я оказался в каком то замешательстве, что выводило меня из колеи рассудка, и я легко поддавался панике.
- Тим, я сейчас смутно всё понимаю, но…дура вообщем…
- Что ты такое говоришь?Давай ложись-ка спать, разговоры на потом и…
- Нет, нет, нет!Выслушай меня. Я вдруг подумала:а сколько таких как я?Таких, которые могут или им просто приходиться себя …
- Перестань!Не думай об этом сейчас.Нужно поспать.
- Нет. Я не могу не думать об этом, понимаешь?Боже, ты понимаешь вообще что это значит? Это значит, что пути обратно нет! Раньше думать надо было или не думать никогда. И не карать себя за свои поступки. Я все равно все деньги пропила. Я не знаю, как ему посмотрю в глаза.Я не знаю…
- Успокойся. – сказал глубоко выдыхая.
- Но как?Тим, как?Что будет завтра?А послезавтра?Я закончу свой техникум и пойду на завод. Ну может не пойду допустим, и буду продавцом каким нибудь.Еще одним менеджером. Существование за деньги. Они везде.Это все крутиться-крутиться (размахивает руками)…и ты тоже, и я,и все крутяться в этом говне. И люди сами не замечают, как превращаются в эту гниль. Никаких ценностей. Все можно купить?Все можно продать? Мои мысли вызовут у всех смех и улыбки.Всех этих тварей!
- Кого «всех»?
- Да всех!Свиньи-менеджеры, мед. работники, попы, рабочие заводов…Всем смешно!А мне не смешно!
- Подожди…
- Нет! (и тут глаза её загорелись чем то, в них я читал одно – «ненависть»…)
Думаешь я сумашедшая что ли?Думаешь больная, да?
- Нет, я так не думаю.
- Я ему всё расскажу.Он уйдет.Боже…(плачет)
Когда мама умирала…
- Подожди, но я видел какую то женщину…
- Это не моя мать.Это никто.Когда же умирала мам, я маленькая совсем была, но то, что она сказала, я помню до сих пор:
«Не у кого помощи не проси.Будь сильной.Будь гордой.»
А оказалась я слабой размазнёй.Нет, я исправлюсь.Я найду…устроюсь где нибудь.Я добьюсь всего сама, ясно?Я…(тут она очень занервничала,так что мне пришлось взять её за плечи и уложить).
- Я сильная!
- Да так и есть Маш.Только успокойся. Я за чаем.
Вернувшись с чашкой и печеньем, я увидел спящую Машу.
Закрыл дверь, и подумал:что ей сниться?Зря, а ведь должен был подумать, что вечер еще не закончился…

* * *
Что-то во мне всё еще подсказывало, что вечер ещё продолжается, но что именно должно было произойти я не знал. Должен сказать, что это неосознанное и вместе с тем тревожное чувство, никак меня не отпускало, и такое напряжение мешало даже просто сесть на кухне и продолжить пить чай…

Без сахара естественно. Об этом я позабыл. Не мог усеться на табуретке и ходил из стороны в сторону по периметру сырой комнаты.

Провёвши пальцем по писменному столу, я заметил насколько он испылен, и тогда пришла в голову несвоевременная мысль о том, что я позабыл об уборке. Ленивый, наверное очень ленивый человек. Да…страшное осознание. Слишком страшное для меня. Параллельно с этим, пришли мысли о том, что я по-просту бездельник, так как не смог даже у себя убраться.
Исключением лишь были красноречиво молчавшие книги, которым наверное было бы очень стыдно лежать на столь запыленных полках из дешевого ДСП. Но нет! Мне всё равно стала противна та грязь, пыль, и тут я уже подумывал навести порядок в последующие дни, как вдруг кто-то постучался в дверь. Холодный пот. Я ожидал этого.

                * * *
На пороге стоял напрочь мокрый от дождя, улыбающийся человек. Только по этой странной улыбке я мог, скозь тусклый свет прихожей, узнать в ней своего лучшего приятеля Евдокима.

Я ещё терялся в догадках о причинах той самой улыбки, которая, на сколько я мог его знать, выражала не столь его позитивно-оптимистичный настрой, сколько защиту от чего-то, что его сильно удручает. То-ли это всё из-за непрерывного дождя, то-ли что-то произошло действительно неприятное с ним, то-ли я просто ошибался…
Но к сожалению не в этот день.

- Приуэд! Чего унылый такой? Ахах! – каким-то празднично-весёлым тоном сказал Евдоким, упёршись плечом о косяк прихожей. Одной рукой он почесал свою редкую бородку, а другой – держал пакет, и слегка им раскачивал, так, что я не мог не обратить на него внимание.
- Да так. – как-то протянув последний слог, намекнув на усталость. - Не очень. Погодка та ещё. Ну? Чего стал? Проходи же. – сказал я и уже сам не заметил как стал улыбаться. – С работы?
Евдоким промолчал, поспешно разбулся, чуть задумался о чем-то о потом бодро ответил:
- Пошли пить! – улыбнулся и продолжил: - В гараж пойдём! Поиграем, выпьем. Пиво и рок энд рол! – тут он рассмеялся, а потом таким же весёлым тоном продолжил: - А ещё меня уволили сегодня, вот. Ну чего? Идёшь?

И тут я понял, что дело не столько в дожде, сколько в его скрытом недовольстве. Естественно, веселиться мне не хотелось совсем. И тогда, вспомнив его желание найти более-менее нормальную работу, хотя бы со стабильным заработком, я спросил, несмотря на то что новость меня опечалила ещё более, хотя куда еще больше я и не знал:
- Как?
- Ну, как «как»? Вот так «вжик» (хлопнул ладонями) и сокращение. Я бесплатно проработал… (тут он загибал пальцы, посмотрел вверх)…две с половиной недели. Почти три.
- Тебе хоть заплатили?
- Нет! – сказал истерично громко, а после опять засмеялся и продолжил: - Работал я значит две недели в этой дыре. Везде всё варится, готовится. Вокруг жирные тётки тупые, и поговорить то не с кем. Сериалы одни у них на уме, «бытовуха», сплетни. Мрак. И все жирные! Представь себе, все! Ходят вот так медленно, говорят про одно и тоже изо дня в день, да так и живут. И вот так и я с ними был по восемь часов у двадцатилитровой кастрюли с горячим сиропом. Нет, меня другое порвало просто: значит, работаю я две недели уже вроде как, и вдруг пару дней назад тоже появляется такая скажем не худая тётя-стажёр. И вот, она остаётся, а меня – «пшел вон». Так и сказали. А сказали то как: вообщем, как будто я не человек, а мусор. Мало того, что не заплатили, так даже не извенились!Ничего!Холодные, безчувственные клячи, неудовлетворённые своими мужьями…
- Ну, ты уже преувеличиваешь наверное.
- Нет! Совсем нет!Ты бы видел это. Видел бы её когда меня увольняли! Она даже не посмотрела на меня, когда говорила, что я уволен. Ни капельки сожаления. Как будто из кулинарии выкидывают фекалии. Мне… мне… просто хотелось взять и плюнуть ей в лицо. Вот так «тьфу», получай! Свинья! - (хлопнул резко ладошкой об стену). – Короче…ты идёшь?
- Ну, не знаю…
И тут я уже оббесиленный, действительно не знал, как поступить. С одной стороны день совсем не весёлый, и целесообразнее было бы остаться дома, а Евдокиму просто успокоиться для начала; с другой – не пойти сейчас с Евдокимом означало бы моё безучастие в его переживаниях, что я не смог себе позволить, так как он мой друг.
Он ещё раз переспросил:
- Ну,ты идёшь или нет?
Может поступил я и не правильно, но мы пошли.
- Сейчас, чай допью и идём.
- Давай скорее, чаеман фигов, хах.  – он опять взбодрился, что дало мне повод подумать, что делаю я всё правильно.
Допивши чай, мы вышли в лабиринты дождливого мрака заводских улиц, и хотели вероятно не столько пива, не столько громкой и тяжелой музыки, сколько – пообщаться, просто отвлечься и забыться от всего, что могло навеять гнетущую тоску. Забыться хотя бы навремя.

* * *
Так уж сложилось, что Евдокима все называли Евой. По-началу ему это не нравилось совсем, но спустя некоторое время он свыкся, и все кто его знал, звали его «Евой», хотя я по-обыкновению называл его так, как его назвали родители. Страстный любитель рок-энд-рола и джаза, Ева не зря казался странным: «вывернутое» чувство юмора, на всех фото кривлялся, как кретин. У многих это всё вызывало предубеждения о том, что он психически ненормалный аморальный падонок, но чтобы кто там не думал и не гадал про него, я всегда был убежден, что человек он хороший, адекватный и порядочный. Но, при этом никогда ему об этом не говорил. Даже в некоторой степени наоборот.
Чтож, особо упрочнилась наша дружба во время моих жутких депрессий. Как бы там нибыло, пусть даже если Ева и сам не осознавал тот факт, что его «музыкотерапия» имела колоссальный эффект для меня, все же, я оценил это по достоинству. Может быть даже именно по этому я и вышел в тот вечер.
Тем временем, мы добрались до нужного гаража: открыв скрипящие двери, на нас обрушился шквал ярких эмоций радости, изредка выражавшиеся в криках как бы приветствия.

За барабанной установкой сидел (лежал?) светло-длинноволосый парень Дениска (его так все называли). В одной руке у него была палочка, в другой – недопитое пиво, а голова – лежала на «рабочем». Дениска уже был пьян и уснул, а другие над ним слегка подшучивали.

Возле «комбиков» был маленький и слегка выпотрошенный матрас на кирпичах -  нечто вроде дивана. На нём сидел гитарюга Макс, рядом с ним была его девушка Вероника.

На деревянном стульчике с детского садика, на котором был изображён мухомор и гномик – сидел басист Эд. Эдик курил какие-то крепкие сигареты и рассказывал не самый смешной анектод.

Ещё, там был Антон, но звали его «Тоша». Тоша думал, что умел петь и кричал в микрофон. Когда мы пришли - он нервно дергал и распытувал шнуры, но увидев нас закричал:
- Абрыганчики! – и рефлекторно вручил нам две металлические кружки.

* * *
Естественно без отопления, естественно сырой, гараж стал нечто вроде «островом спасения». От чего-то. Все близко сидели сидели друг к другу, выпивая пиво, шутили, выпускали клубни дыма, который медленными синими облачками вылетал сквозь приоткрытые ржавые двери, впуская холодный воздух. Вместе с дымом, кажется, минут через двадцать, улетучилось и веселье. Все только и пили, слегка дрожали и тщательнее пытались укутаться куртками, но не переставали разговаривать, пока и вовсе не замолчали. Тишину убил Дэн:
- Пиво еще есть? – произнёс с большим усилием, также, подняв и голову. Дэн почувствовал нечто вроде жажды в мёртвой пустыне, и он отчетливо решил, что ему нужно лишь одно - холодное пиво. Не больше,не меньше. Литра два. Едва приподнявшись, скривил так лицо, будто его бьют. Накинул спортивную кофту, закурил, сел на корточках напротив Максима и заулыбался:
- Ма-а-акс.
- Ну чего? – кажется Макс и сам проснулся будто, так как до этого минут пять смотрел в угол. Дэн все ещё молчал, а Макс улыбнулся в ответ и продолжил:
- Даже и не надейся. Я за пивом не пойду.Какое еще пиво тебе там!
Дэн обозлился:
- Ты мне не говори, что надо мне, что не надо.Просто сходи.Будь человеком в конце концов!
Макс слегка оскалился и отвернулся к Веронике:
- Тоже, я хотел бы сказать и тебе.
Дэн тяжело выдохнул ,так: «пфф»,встал, развернулся,разнервничался, а потом начал:
- Люди…задница какая-то. Шесть дней в неделю одно говно на работе, а в седьмой – твой друг тебе нож в спину…
- Какой ещё нож? Что ты несёшь? Иди отрезвей! – в словах Макса одно лишь негодование. Он тоже закурил.
Ден увидел присевшего и улыбающегося Тошу:
- Чего лыбишься? Ты, и ты, и ты (показывает на всех пальцем), все – куски говна. Собрались одни уроды. Да, я так думаю. Думаю, что вы все ничтожества. Да…и сам такой. Из года в год, каждый безбожный день, я вижу упырей, которые и вздохнуть свободно не смогут, без того чтобы кого-то не обокрасть, надурить, унизить…прибить. Нет, не все способны прибить. Это я перегнул пожалуй. Но чтобы гадость сделать – это да, это мы можем. Бухнуть тоже можем! (довольно громко рассмеялся). А еще американцы…
Уж свиньи так свиньи! Жрут свой фастфуд.Впрочем они не утонут.Помните анекдот про говно в говне там…
- Ну хватит уже. – не выдержал Макс и пытался спокойно объяснить Дэну:
- С чего это все прям говно? Причём тут американцы? И с чего ты взъелся,а?
- А того! – чуть не подпрыгнул Дэн. Глаза его заблестели и словно засверкали: - Того, что ничего из нас, вас всех, это все не меняется!
Я же не спроста так решил. Вот тебе почти двадцать пять, да? А чего ты достиг? Что ты сделал вообще в своей жизни?
- Только вот меня не трогай. Все, что мне нужно от жизни, у меня уже есть. – под конец фразы поменял так плавно интонацию:голос стал тихим, он как бы «промурчал», а после, посмотрел на Веронику.
- О-о-о – возразил Дэн. – Это ничего толком не меняет. Тоже ты мне сказал бы пол года назад с Дашей тогда…
- Заткнись ты!
Дэн игриво улыбнулся и продолжил:
- Вот тебе и люди…грязь это. Вот что.
- Ты решительно не прав Дэн.Ты просто взъелся из-за того, что я за пивом не сходил.
- Нет…это совсем не причина.Это скорее повод напомнить всем, кто мы такие. Просто животные с мозгами и без цели.
- Нет, не такие мы. И ты не такой. Расслабься. Ты напряжён. Думаю, да…ничто не сделал, и что? Всех прям считать дерьмом? Как тогда жить вообще? Я думаю, что все дело в любви. Нужно еще уметь любить.Жизнь, людей, мир в целом, понимаешь?
- Пошел-ка бы ты отсюда хипарёк.
Макс улыбнулся:
- Не, ну не. Ты сам посуди!
- По-моему лучше сходить за вином и за сигаретами – предложил Эд.
- Правильно думаешь,давай иди. – подбодрил Дэн.
- Не-е-е… - ленно провопил Эд и облокотился еще больше о спинку маленького стульчика,чуть с него не упавши.
Вероника же, до упоминания слова «Даша», сидела с практическим безучастием, поглядывая то на Дэна, то на Макса, то опять на Дэна,то в пол. Она явно вияла в своих думах, но после речи Дениски, она сделалась как будто еще грустнее обычного. Макс этого не заметил, так как его внимание сконцентрировалось на ехидной улыбке «оппонента»:
- Вот ты! Ты любишь кого нибудь кроме себя?
- Это причем тут вообще? Я пиво люблю – рассмеялся Дэн.
- Нет, нет. Ну? Кого-нибудь?
- Ну, одну например и что?
- И ты её тоже говном считаешь что ли?
- Так-а-ак. Ты меня совсем не понял. Я всех считаю дерьмом, понятно? И себя тоже. Все мы такие и оправдываться не нужно, лучше - посмотри правде в глаза.Ну, хорошо, вот ты …Ева, что ты думаешь: люди – говно или нет?
Ева поглощал что-то из шелестящей упаковки и пробубнил:
- Мне все равно, у меня тут чипсы с сыром …буш? – рассмеялся и чуть не подавился, а после рассмелся еще больше и заметил: - Отэто вам делать конечно нечего, лишь бы поспорить,да?
- Нет, Ева. Это важно.Может впервые мы вообще говорим о чем то по-настоящему важном.
- Если вы не заткнётесь, я сейчас сам пойду и напьюсь в хлам! – заявил свою претензию Тоша, быстрым взглядом осмотрев каждого, добавил: - Важно, не важно, какая разница? Нет никаких правил. Мы живем, а потом сдыхаем и все. И ничего. Никто не обязан никого не любить, не ненавидеть. Человек с такой обязанностью не рождается. Все выдумано, поэтому я думаю, что лучше всего сейчас это нажраться.Что за груз вообще?
- Тоша,это не груз.Это жизнь. – уточнил Макс, в его произношении слышалось разочарование и истома. Он обратился ко мне: - А ты Тим? Что ты думаешь?
Пришла кажется и моя очередь высказать своё мнение, и мне едва удавалось сдержаться, промолчавши, пока не переспросил Дэн:
- Люди гавно?
Макс тяжело выдохнул и елозил ладошкой свой лоб, поджигая очередную сигарету.
- Нет. – я предпочитал молчать. Меньше всего мне хотелось спорить. – Не гавно.
- Тра-та-та! – рассмеялся Дэн. – Какие вы наивные гуманисты, товарищи мои, прям! Знаете что? Я…
- Держи винца вот. – Эд, как от сердца отрывая, вручил «оратору» бутылку, очевидно, поняв весь утомительный и не самый своевременный спич Дэна.
Макс же, совсем уже не улыбался, а был чуть не менее, как в полной ярости.
Осушивши дно бутылки, Дениска словно преобразился и продолжил:
- Единственный человеческий поступок за сегодня, это поступок Эда. Вот оно. Вот человек ясно, что понимает.
- Да ладно… - где-то далеко внутри, Эдуарду всё же было по-настоящему приятно.
- Так вот…я же не говорю вам, что я лучше всех, и признаю исключения из всего этого. Но, так оно и есть, ребята. Вот, Макс, вспомни как ты сессию сдавал. Я с тобой тогда ездил в один денёк. Тебе тогда толи реферат, толи еще что-то нужно было отнести преподу по философии. Помнишь, я тогда в чистеньком спортивном костюме был?
- Ну, помню,и?
- И вспомни, как твой препод отреагировал, что я с тобой зашёл. Вспомни-вспомни! Он посмотрел на меня, как на гавно. Сам небось на лекциях вам рассказыает о гуманизме там, мировоззрениях, всякие Ницше-шнитце…говорит небось что-то умное. Доброте учит. Но на меня посмотрел, как на кусок дерьма и попросил выйти из кафедры, скривив такое лицо…это отвращение ко мне такое, что мне хотелось его, за его же волосы взять, и об колено так…Бах!На!Получи гавнюк! Я ведь тихо зашел, и жеста не сделал. И вообще, я прилично себя вёл. Но нет! Я же в спортивном костюме. Он небось позже и узнал, что ты тоже с заводского района. И вот ты, прозанимавшись ночь, уставши, в реферате пишешь о том, как Фромм научил тебя любить людей, а он этим рефератом прям в этом же университетском туалете, подтирает свой академический, грязный зад.
- О да. Это да. Сегодня у меня похожее было. Давай пить уже. – добавил Ева.
Дэн взял паузу. Максим еще миг о чем-то думал, но потом неспеша продолжил:
- Знаешь… может ты и прав конечно. Возможно, слишком прав. И я знаю, что даёт тебе право думать так, но не иначе. Высокомерие, тщеславие, подлости все эти… это все очевидно тебе так, не менее, как и мне. Разница лишь в том, что ты из-за своих предубеждений о людях, воспринимаешь их более с негативной,плохой стороны. Той плохой, про которую тоже никогда нельзя забывать. Человек же… существо неоднозначное, и ничто так лучше не говорит о нем, как его поступки, его способность и намерения к исправлениям, раскаянию. А ведь, получается что это не просто. Может стоит взглянуть на людей по-другому? С надеждой и верой в их хорошее начало? Ведь, иногда люди способны и на большее,чем ты можешь себе представить. И пожарные спасающие детей из завалов…
- Ну перестань. Завёлся прям уж. – перебил Денис, тяжело вздыхая. Наверное сам и пожалевший о начатой дискуссии.
- Нет. Постой. Я хочу, чтобы и ты постарался меня понять тоже.Хотя бы попытался…а я ведь тоже пьян.Сегодня я пью. – тут Максим заулыбался. – Но, что бы ты там не думал, я тебя люблю. По-братски, горячо так! – и тут Максим крепко обнял Дэна,чуть его преподнял и вручил ему недопитую бутылку пива.
- Ну ладно,ладно уже. – напряжение Дэна растворилось в нем же, исчезли злые черты лица. Проснулось небольшое смущение и задор:  - Ну ладно тебе уже. Как педик блин.
- Педики,ы. – рассмеялся Эд.
- Ну вот. Почему пиво не берешь? – спросил Макс.
- Не хочу почему-то…
- Ну ты странный. Что теперь бросаешь?Да?
- Да нет. Я бы водки бахнул. Дубарь. – рассмелся.
- Хах, ну-у…ладно.Мне с Вероникой идти пора. Поздновато уже.
- Стой.Пажи. – перебил Дэн,как буд-то что-то случайно вспомнив. – Надеюсь, что ты прав больше,чем я…ты же там студент. Умная утка,короче.Но это…сэшеа – ацтой!
Все рассмеялсь,попращались с парочкой, а сами, слегка взободрившиеся, допивали что было и собрались по домам.

* * *
Проснувшись утром от холода, кое-как, ещё сонным, пытался укутаться одеялом, но уже не смог уснуть. Только волочился с бока на бок, припоминая фрагменты вчерашнего дня. Последнее, что было, это то, как Денис выпив еще вина, чуть не умер от собственных раскаяний. Сначала, помню, он задумчиво глядел на Максима перед его уходом, а позже – пришел к выводу, что он «моральный калека» и мизантроп. Признался, что он сам себе не нравится и, что наверное не способен смотреть на мир как-то иначе. Расплакался. Не мог остановится с вином. Где-то стыд,где-то обида и злоба,все перемешалось внутри и беспощадно запивалось крепким кагором.





Глава 3

  Одним утром сентября, когда я вышел, как обычно покурить, усевшись на лавку, задумавшись о чем-то своём, как и бывало, я встретил там же Машу, которая копошилась в своей сумке. Она перебирала тетради, как вдруг у неё выпала ручка. Подняла её нервно, быстро, продолжив что-то с усилием искать. Забавно было наблюдать её некоторую неряшливость в то время, когда она ещё была немного сонная и слегка раздражительная. Она и копошилась в тот момент, когда я был почти совсем рядом, ещё не заметив меня, стояла относительно меня в профиль, нагнувшись, ища что-то в тетрадях, она будто боковым зрением заметила меня. Голова была практически неподвижна, но увидав дым сигареты – застыла на какое-то время, посмотрела снизу-вверх, с таким легким конфузом, который объяснялся опять же, её сонливостью. Впрочем, мне наверняка небыло известно.
Через несколько секунд она также «обронила» и своё холодное приветствие, и продолжила улаживать тетради, то и дело оброняя, то ключи, то ручки, и вся эта картина почему-то заставила меня улыбнуться. Но видимо Маше это всё не нравилось, так что я попытался успокоить её разговором:
- Маш, ты так торопишься, видимо что-то важное, ничего не забыла?
- Нет. Не забыла. Хотя …черт! Чайник!!! Я так и не выпила кофе… - сначала импульсивно, а потом с досадой, промолвила она, и тут же пулей умчалась, оставив сумку на лавке. Через несколько секунд вернулась, в спешке достав ключи, и побежала обратно.
Я уже почти докурил, взяв сумку, пошел к ней, застав квартиру с открытой дверью: Машка упёрлась об стенку коридора, и, услышав меня, сказала тихо, не отводя неподвижного мертвого взгляда в пол:
- Нда, Марья Игоревна… что-то оплошала сегодня. Вот и чайник ещё чистить придется.
Я задумался, потом чтобы утешить, предложил:
- Маш, у меня кофе есть. Тебе не помешает. (тут я еще раз улыбнулся, хотя кислая мима Машки еще не исчезла). Только вот сахара…
Маша перебила:
- Хах, я совсем забыла! Так и не взял ведь тогда! Ну, давай с меня сахар, с тебя – кофе?

В этот миг, ещё восходящее солнце, внезапно осветило и проскользнуло едва теплыми, цветом насыщенных апельсинов, лучами в коридор, ударяясь об её спину так, что вся она блистала. И я не знаю, что блистало больше: её сверкающие глаза, внезапная улыбка или сонная фигура, которая правой рукой лохматила волосы от досады за почерневший чайник.
Это было приятное и искренне теплое дружелюбное утро в удивительно холодный день сентября.

* * *

  Должен отметить, что в этот день произошло еще одно важное, и я бы даже сказал, судьбоносное, обстоятельство. Но об этом чуть позже.
Еще с начала дня, утро показалось мне слишком холодным. Очень контрастно. Организм с непривычки дурно среагировал: у меня постоянно болела голова, боль была настолько частой, что стала фоновой, и будто чем-то нормальным в моей жизни. Внутренняя тяжесть. Будто внутри образовались камни манящие меня к тому, чтобы упасть и уснуть навечно. Но при всём этом, я тешил себя заветной мыслью, что достаточно будет уснуть вечером пораньше и хорошенько выспаться. Подумал, что это вылечит, избавит от боли, причины, которых я не знал.
Но до вечера ещё было далеко, и несмотря на то, что с работой удалось управиться к трём дня, я еще был далеко от дома.
Привычные ощущения першивого горла от простуды, уже который час навеяли на мысль, что пора выпить чай, но эти мысли были блеклы и ничтожны по сравнению с мыслями-припоминаниями сегодняшнего утра: в Маше увидел помимо всего, что-то блистательно красивое, что-то неконтролируемое и сильное. Да, очень сильное. И в тот момент я еще не осознал какие чувства во мне зародились и обшарпанный белый киоск с надписью « ЧАЙ.КОФЕ», в начале парка, спровоцировал мысли о чашке горячего, приятного, так желаемого для горла, чая…
Тогда же, я испытал нечто вроде покоя, равновесия в самом себе. Это исключительно редкое, но чрезвычайно приятное ощущение незабываемо. Удивительно: в такой городской суете, полной шума и людей, найти способность сконцентрироваться и сосредоточится на собственных размышлениях.
Я сделал глоток. Запорхали голуби возле соседней лавочки. Маша. Маша… Ещё раз вспомнил как она возилась с сумкой и опять улыбнулся. Ещё один глоток и в этот момент выпил чуть больше, немного обжёгся, но обратил внимание на это неприятное ощущение позже. Надо подарить ей банку кофе. Большую. Да. Вот обрадуется. Голуби подлетели и сколотились на раскиданных семечках, у другой лавки. Ещё один глоток. Какой замечательный день. Я случайно отвлекся от мыслей, увидев на лавочке журнал. Вот это и есть тот момент. С этого можно было бы начинать историю, но тогда она была бы неполной. Ох, совсем неполной! Она была бы обрезанной, и суть её была бы утрачена.
Журнал был совсем новый. Я сперва подумал, что вероятно кто-то забыл и значит, вернётся, но никто не приходил. Я пил чай. Глоток. Да и вечер не такой уж и будет холодный. Парень на велосипеде со всеми защитными приспособлениями показался смешным. Люди. Собаки. Стало скучно …
Довольно простой и скромный в оформлении, журнал назывался « Золотой Октябрь». Хех, подумал я, читать « Золотой Октябрь» в сентябре? Что-то не то. Прочувствовал иронию и улыбнулся. Настроение хорошее, и даже усталость и страдальческая голова не мешали радоваться жизни такой, какая она есть.
Осень я любил всегда. А название привлекло еще больше. Чуть дальше прочитав, я понял, что это самиздатовский малотиражный журнал неизвестных писателей-аматоров.
Только я взял журнал в руки, как ветер едва не выбил его у меня, раскрыв на какой-то странице. Сразу, на черно-белом листе вверху слева, я увидел фото девушки, и будто застыла сама душе во мне. Её голова была повернута чуть в сторону, и я увидел глаза. В таком сером портрете, я будто припомнил что-то. Не знал что именно. Приковался и замер: сколько страданий я увидел в глазах, хотя совсем не знал этого человека. Внимательно изучив каждый контур, каждый момент, единственное, что я желал в этот миг – увидеть этого человека. Убедиться, что этот человек есть, так как какое-то предчувствие было на секунду пугающее. Я не знаю, как это объяснить, но словно внутри что-то оттолкнуло, только я это не заметил и проигнорировал поначалу.
Далее было ещё кое-что, что меня удивило ещё больше: она процитировала строчки из песни «Отчаяние». Я всё читал-читал и совсем замер: я вспомнил тот роковой дождливый день. Быстрые картинки по очереди промелькнули в голове, каждая из которых ровнялась удару вглубь меня.
Её звали Александра, а псевдоним был Линда. Она написала, что с удовольствием пообщается с «интересными творческими людьми» и оставила контакты. Ни интересным, и очень уж творческим я себя не считал, но хотя бы об этом случае рассказать хотелось. Да и интересно было узнать, каков этот человек на самом деле, кроме того, что мистично прекрасен, таинственно притягателен.
Я решил допить чай и пойти на почту, чтобы позвонить Линде. Но что говорить, и как, я еще не знал.

* * *
Когда шел с почты, могу представить, каким дурачком я всем казался: мои шаги напоминали резвый вальс, сама душа была устремлена куда-то далеко … да, к ней. Такой медовый, приятный голос, веселый. Как она обрадовалась! Да, конечно, вначале было неловко, но ведь потом её слегка грустный голос отозвался мне радостным перезвоном. Звон. Стоп. Колокольчики. Да… припомнилось. В голове закружилось, сердце сбилось с ритма, с носа хлынула кровь. Я присел на лавку. Веселость будто и не было. Вспомнил сон. Быстро открыл журнал и тут же закрыл. Это та девушка из сна? Да, я так подумал …
Ещё я подумал, что уже люблю её. И врятли это что-то страстное, скорее – странное. Сильное и странное чувство. Я вытер кровь с лица, чуть запачкал журнал. На странице с её фото, черно-белое содержимое, местами закрасилось алыми мазками. У меня не было платка. Прохожие стали смотреть на меня чаще обычного. Стало неловко. Я еще раз вытер, и скорее всего, размазал, кровь и в спешке направился домой. Потрясённый, взбаламученный и полный странных мыслей.

* * *
Когда я звонил Линде, мы договорились, что напишем, друг другу письма, так как она жила в городе Ч. , который был далёк от моего, и что будем созваниваться.
Я сидел задумчиво у стола, и не смог выдавить из себя ничего толкового. Написал лист. Не то. Заново. Всё черкал и черкал, так как всё не доходил до сути. Наконец-то я прекратил все попытки что-либо писать и открыл холодильник, обнаружив кастрюли с супом и полупустую бутылку кагора. Порывисто открыв пробку, налил полный стакан, и сделал пару больших глотков. Закурил и сел писать. Вот теперь пошло легче, только пепел иногда падал и размазывался на бумаге. Я сразу подумал, что это будет черновик, и что потом попытаюсь написать красивым почерком заново.
Дописал, положил в конверт, сел, и молча, на него смотрел. Потом открыл журнал, прочитал ещё раз текст песни, и сам не понимая какого-то сильного чувства в себе.
Постучали в дверь. Этого я ожидал меньше всего. Жаль, что вечер был не таким приятным, как утро и день. И особенно как день. Или особенно как утро? Я не смог ответить на этот вопрос. Постучали ещё раз. Не время думать об этом. Пришел Евдоким и с отдышкой еле произнёс:
- Фух, ты дома … я уже подумал нет тебя. Поехали. Там Макс в больнице. Пошли, а то сорвется. Точно сорвётся. Одевайся скорее! Я по пути заскочил… Веронику избили, вообщем. Едем!  Давай, ты там оделся уже?
- Да, да – накинув куртку и быстро, неряшливо заправляя шнурки, быстро произнёс, и только воображал себе, что там произошло.

* * *
Городская больница представляла собой огромное здание с близкорасположенными корпусами и широкой аллей. Ева сказал, что нас должен встретить Денис у центрального входа. Уже издалека, когда мы подходили, я увидел, что он шатается, и будто не мог спокойно стоять, потому я подумал, что он выпивший.
Когда мы встретились, мои предположения подтвердились. Только с приветствия, перегар был обличающий, и стало понятно, что, скорее всего он пил с Максом.
Мы шли по запутанным коридорам, а Дэн рассказывал:
- Аээ…хули? Что? Район такой у нас. Люди такие у нас. Могло быть с каждым. Гопота мать его… - тут Дэн посмотрел на меня:
- А учитывая твои данные, и с тобой Тимка могло случиться. Эх …
Ева перебил:
- Что случилось? Можешь нормально рассказать?
Тут кто-то из прохожих задел случайно плечом Дэна.
- Баран! – развернулся Дэн и дальше продолжил: - Провожал Макс её домой. Я гребу! Прикинь, этож не ночь, ещё вечером! Что творится! Так вот, провёл её до подъезда, ну часов ээ… шесть там, или семь. Попрощался. С дома такой, звонит, а она трубку не берёт. Макс такой думает «Эт чё такое?». Договорились, что позвонит. Ну, думает там, купается, или ещё что. Чуть позже звонит – голяк. Ну, думает, ко мне идти, заодно и к ней зайти. И зашёл …
Прям на площадке возле лифта пятого этажа… лежит. И никто! Представь, никто не отреагировал! Лежала себе, говорит, побитая страшно: губы растрескавшиеся, фингал, одежда порванная, и сумку выпотрошили. Лежит без сознания. Он давай тут же куда-ни-поподя звонить в двери, вызвал «скорую». Мне позвонил. Я тебе позвонил вот. Пока говорят нормально всё. Спит. Но лекарств вкололи… мама не горюй. Черепномная,ам… эээ черепно-мозговая травма. Ушибы, ну всё такое остальное. Макс там вообще в казусе. Вот чуть выпили, бо сам понимаешь.
- Ага. – тихо сказал Ева, и мы поднимались по лестничной площадке. Дэн продолжал:
- Нет! Ну, уроды! Уроды, так уроды! Ну, что там её грабить? Стипендию взять? А она у неё была вообще? Ну, гривен двадцать… Однозначно нарики, или школота борзая. Суки, что сказать.
Мы вышли в нужный холл, и я издали видел Макса: он сидел на кушетке и облокотился об стенку, краем головы задевая какой-то стенд. Он выглядел совсем разбитым…
Только мы подошли – он резко преобразовался, и сверкал какой-то отчаянной веселостью; и как я подумал, был очень пьян:
- Ай, друзяшки-няше-е-е-е-чки мои пришли! Фрэндики вы мои! – тут он обнял и продолжил:
- А представьте, Дэн не любит слово «фрэндики». Говорит, что это глупое слово и ужасно его бесит, да Дэн?
Дэн как-то сонно:
- Да, ладно.
Макс продолжил, улыбаясь, его левый глаз как-то нездоровым образом щурился. Я предположил, что это из-за перенапряжения.
- Что это вы такие унылые, ребята? Всё хорошо! Всё очень хорошо! Ну … почти (он выпил из бутылки, которая была спрятана в пакете). Как там у Вольтера: « Всё к лучшему в этом лучшем из миров» (он выпил ещё раз и улыбнулся).
- Присядь, наверное. – тихо предложил Ева.
- Да не-е-е. Говорю вам, всё хорошо.
Подошёл врач и отчётливо спросил:
- Тут есть родственники Вероники Величко?
- Я, я её парень! – поспешно отозвался Макс.
- А родственники, родители её где?
- Да кто там родители? Бабушка у неё одна, да и та, на даче сейчас.
- Ну, хорошо, пройдёмте.
- Да тут говорите. А что? Тут все свои, что мне?
Врач откашлялся и продолжил:
- Извините, но пойдём только мы с вами. Так будет лучше.
Макс оставил куртку и пакет. Дэн ударил себя в грудь, таким образом, пытаясь показать, что « все будет в порядке», что «мы здесь». Макс вместе с врачом, растворился где-то в холле, и только чуть позже, когда они остановились, я увидел, как реагирует Макс на то, что ему говорят. Макс ударил кулаком в стену. Врач его обнял и отвёл… через минут десять, он воротился совсем другой.

* * *
Макс вернулся совсем не весёлый, и даже не грустный, и не печальный. Он вернулся злой. Достал пакет, сделав большой глоток, он не промолвил и слова, огляделся. Совсем рядом сидели два лысых парня в спортивных костюмах. У одного была забинтована голова, у другого – гипс на правой руке от локтя до кисти. Оба, было, похоже, что недавно подрались, сидели и слушали радио. Что-то из русского шансона. Макс направился к ним, подошел вплотную и нервно приказал:
- Выключи! Это больница, а не тюрьма. И сидишь ты на кушетке, а не на нарах.
- Эй, братишка, тише. Ты чё? Попутал, да? Ты откуда такой резвый, а?
- Закрой свою гнилую пасть, мразь! Я сказал, выключи это дерьмо или дуй отсюда! Что, на зону просишься? Тоже, небось, любишь беззащитных девушек в подъездах … тюх-тюх? (тут Макс показал странный жест руками)
Одному из парней, тот который с забинтованной головой, стало смешно, и он, сквозь смех, тихо говорил:
- От исполняет. Девушки. Тюх-тюх? А чё? Тюх-тюх я люблю, а чё?
Макс повернулся к нему и приложил мощный удар с правой, да так, что сам по инерции увалился не него. Тут же подбежал Дэн, откинул Макса. Мы с Евой его держали. Он еле стоял на ногах. Дэн махнул рукой, чтобы мы его увели, и мы направились к выходу. Те двое парней, как две потревоженные мухи, привстали, но Дэн им что-то усиленно пытался объяснить. Парни всё смотрели вдаль, но идти, уже видимо, не собирались. Тем временем мы вышли в аллею и ждали Дэна.

* * *
Вернулся не менее злой Дэн, и схватил за плечи Макса, чуть встряхнув его, настойчиво толкал свою речь:
- Соберись! Что ты творишь!? А? Ну-ка успокойся! Давай! Ну!?
Макс с безразличием смотрел в асфальт и тихо сказал:
- Да, ты был прав …
Дэн, ничего не поняв, продолжал:
- Успокойся, соберись!
Макс ожил:
- Да, перестань! Я тебя, что, ребенок? Нормально я! Говорю, нормально!!
Потом он затих, присел и продолжил:
- Ты был прав, вокруг одни подонки. Все. Один подлее другого. Все молодцы. И что? Я всех вас ненавижу. Да и вас тоже. Что вы тут собрались? Поддержать? Да вам этого ведь и не нужно! Может вам забавно?
Мне стало по-настоящему жаль Макса, и я ему сказал:
- Это ты так сейчас всё видишь. Да, поддержать. Мы тут чтобы тебя поддержать… Макс резко встал с лавки, нервно выкуривая большими затяжками сигарету:
- Опа! Заговорил! А тебя, Тим, я ненавижу в первую очередь и больше всех! Что ты тут праведника из себя изображаешь? Да ты хуже всех! Есть просто мрази, а ты ещё похлеще-то! Ну, молодец, что сказать! Да ты ненавидишь всех людей сильнее нас. Мало того, что двуличный, так еще и показывает, дескать « не такой я». Дескать «любить надо», бла-бла-бла… знаешь, может тебе тесно в этом « о, жестоком мире»? Иди-ка в монастырь там куда-то. Задолбал. Таких, как ты, жизнь топчет, как я вот это жука сейчас…
И тут он поднял ногу, чтобы раздавить медленно ползущего жука. Я резко его оттолкнул:
- Говори, что хочешь, а жука то за что?
Тут глаза его широко открылись, он подбежал и сильно толкнул меня, так, что я упал в колючие кусты роз. Подбежал Дэн, схватил его и держал. Макс ещё громко говорил:
- Ахах, люди, ну смотрите же! Смотрите, как это уродство лежит в цветочках! Ах,какая досада! Жучок спасся, а вот цветочки то тю-тю. Не очень! Вот так незадача.
Тут он вырвался и облил меня вином, продолжил:
- На тебе, к херам! Получай! И как всё ещё хочешь мне сказать, что тебе меня жаль?!
Я тихо:
- Да, жаль … стыдно тебе потом будет.
- Мне?? Ахах, Тим, ты меня плохо знаешь! Хочешь, докажу, что не будет? Вот сейчас возьму, и прям с ноги тебе по лицу? …
Тут подошел Ева, сделал пощечину Максу и тот будто застыл. Евдоким помог мне подняться и сказал Дэну:
- Отведи этого неадеквата домой.
Пусть проспится.

* * *
Возвращаясь домой, я распрощался с Евдокимом, и до дома оставалось пару дворов. Ощущались запахи паленых листьев, которые клубнями сливались с серостью стен и такой же серой беззвёздностью неба. Переголоски бродячих собак, устремленные вплотную растущие тополя, и ни души, лишь кое-где стремительно зажигались огни. Такие светлые квадратики, в которых всегда представлялся уют. Я наступал на часто попадавшиеся маленькие ветки, и почему-то не стеснялся этого смешного звука, как и облитой вином куртки. Деревья, деревья. Их было так много в этой тихой местности, и мне это нравилось. Деревья везде: по обе стороны дороги стояли мрачно, величественно, под тяжестью испустившие свои ветви, создавая арку. Такая дорога, которая всегда была символична для меня. Самая лучшая дорога – дорога домой. И даже несмотря на то, что каждой клеточкой своего организма ненавидел свою берлогу, меня почему-то манило домой. Чем больше я был не там – тем больше мне хотелось быть там. Но это чувство появилось не так давно. Я еще и не понимал почему.
Там, уже под конец улицы, где моя дорога перпендикулярно располагалась относительно шоссе, стоял фонарь. Он был недостаточно яркий, но достаточно заметный издалека. Такой фонарь мне бредился чем-то вроде маяка, на каком-нибудь утёсе для моряков, заблудившихся в штормующем беспощадном море. Спасенье, надежда … да, где-то там она есть. Пусть не яркая, но всё же есть… и между тем, такое разочарование за день. Очень мощное. Этого я не ожидал. Не было злости, лишь досада и печаль …
Он сломался. Он не выдержал. Видимо сам и виноват я. Наверное, это его ещё больше разозлило. Как я ведь наверняка знал, что он совсем другой. А может… может, он прав? Может, я ненавижу всех? Если так, то в первую очередь я ненавижу себя, за то, что ненавижу других. Но чувства ненависти не было. Как бы я мог сказать, что ненавижу, то тотчас бы и соврал. Я осознавал, что общество влияет на меня деструктивно, и отчасти Макс был прав, только не в том, что нужно в монастырь, а скажем … в горы. Да, поближе к природе. Успокоить душу. Но, рано. Я как-то интуитивно понимал, что не время бежать. Малодушно. Оставить сейчас всё и всех – нельзя. Слишком я завязан в этой социальной паутине тут. Нужно убедиться, что у всех всё в порядке, когда всё уладится – тогда и поехать можно. Но не сейчас. Как же там Макс? А Вероника? Это неведение спровоцировало мрачную сторону фантазии о том, что происходит.
Между тем, я подходил к подъезду и увидел Машу, сидящую на лавочке с чашкой в руках. Запах чая притягивал к ней. А может дело было совсем не в этом… Как только она меня увидела, я понадеялся, что она меня утешит, но замес-то этого, я нарвался на то, что она меня начала ругать. Спустя время, я не мог вспоминать об этом без улыбки.


Глава 4

Вот и прошла половина октября. Прошла более спокойно, но не без изъянов: удалось всё же ещё в сентябре отправить письмо; через вечер созваниваться с Линдой (но после как-то реже); денег катастрофически не хватало, и пришлось отложить запланированную поездку в Ч. (пришлось ходить даже в старых ботинках, которые протекали, поэтому моя простуда стала постоянной). Вероника меньше, чем через неделю, вышла практически целой и невредимой, правда, чуть после, завели дело об изнасиловании тогда. Виновных так ещё и не нашли. Всё это не афишировалось, но почему-то все знали и никто об этом не говорил. Больно уж неприятно было. Да и Макс, первое время, всё отводил взгляд от меня, и при каждой возможности испарялся. Признаюсь, всё это, вся неловкость, мною ощущалась, быть может, больше, чем им, но поговорить наедине нам пока не удавалось.
После того дня, как я ещё вернулся с больницы, Маша очень забеспокоилась тогда, но вместо утешения, всё ругала, да ругала меня: мол, ходить по вечерам, шляться не нужно в нашем районе, говорила «непоседа-непоседа», «приключения находишь себе на голову». Но в тоже время тщательно обработала каждую ранку на спине и руках перекисью водорода с зеленкой (хотя я не просил и даже отказывался). Увидев шишку – приложила полотенце со льдом. Я был польщён такой её опекой, и даже как-то намекнул, что не стоит, но она и слушать не стала, вспомнив тот день, когда сама чуть не лишилась жизни и лишний раз поблагодарила. Мне ещё тогда стало не по себе, но я не возражал. Она не говорила, а я – молча, терпел всю её терапию.
После того случая мне так и не удалось рассказать Маше о Линде. Как-то не было зацепки. Когда был один – всё думал, что расскажу, но когда был с ней – всё забывалось: и время, и место, и количество выпитого с неё чая. Мы заметно стали больше общаться, и помню, как оказались мы во время прогулки на школьной спортивной площадке: сидели на зарытых машинных колёсах, подолгу молчали, слушали плеер. Один на двоих. Каждому по наушнику. И тогда, помню, темно уже было, и было прохладно. Она подошла сзади, обняла и сказала:
- Мне холодно, ничего?
- Конечно ничего… может, куртку мою накинешь?
- Нет, нет! Не хочу. Мне так нравится, так теплее… так очень тепло (и тут она с усилием меня обняла и ослабилась), продолжив: - Тим… ?
- Что?
- Тим, а ты, когда-нибудь думал о… (она выдержала паузу, как будто боялась что-то сказать. Я ждал-ждал,она не продолжала и я спросил):
- О чём?
- Да та, странные мысли в голову лезут. Вспомнился сон один давний, странный.
- Да-а, сны это … расскажешь?
- Потом как-нибудь. Может быть (она откашлялась, и недовольным голосом продолжила): - Тим, переключи песню, пожалуйста. Что это такое? Шумное… мне не нравится.
- My Dying Bride.
- Фу, кошмар, какой. Включи Hanging Garden и пошли не качели.

* * *
В то время, что приходилось быть с Машей, я чувствовал себя спокойно, ровно и хорошо, что когда мы не общались больше дня – сразу ощущался дискомфорт, и она сама об этом мне сказала.
Ещё меня поразило, что как-то возвращаясь, домой, мне послышались звуки пианино, доносящиеся с её квартиры. Я тогда так заслушался, что не осмелился даже постучать, чтобы всё непрерывно слушать и слушать. Она играла отрывисто, аритмично, то медленно, то быстро, то нотки грусти, то вихрь страсти, доходящий до сумасшедшего хаоса. И так всё было до того момента, как открылась её дверь, а я всё сидел себе неподвижно. Она заулыбалась, и сама сказала, что не было момента, чтобы я послушал её игру. Она рассказала, что пианино досталось от покойной матери. Она любила играть. Я увидел, что Маша очень бережно относится к инструменту: ни пылинки и соринки. А когда я захотел захотел дотронуться до клавиш – она резко прокричала «Нет!». После извинилась, но объяснила, что никому не разрешает к нему прикасаться. Я был ошеломлён, но попытался её понять, и сделал даже шаг назад, как вдруг она сказала:
- Хотя… попробуй. Так уж и быть. Будешь первым и последним.
Я почувствовал некоторую исключительность, и ещё ответственность, и всё еще боялся подойти к инструменту, так как думал что он сейчас, либо загорится, либо я что-то поломаю, и я сообщил Маше, что исключения делать всё же не нужно. Но она перестала быть серьёзной, и сказала:
- Не бойся! Вот трусишка, что, боишься?
- Может быть…
- Попробуй, я тебе помогу если что.
И тут я беспорядочно нажимал блестящие клавиши, пытаясь без малейшего понятия гамм и всех прочих музыкальных тонкостей, наиграть хоть какую-нибудь мелодию. Получался страшный диссонанс, и тогда… и тогда, она прикоснулась к моим кистям и показывала куда нажимать. Мелодия стала красивее, приятнее, и как то навеивала романтические впечатления. Потом она замедлялась,… а Маша всё смотрела на меня, будто искала во мне что-то. Бегала взглядом, и я смотрел на неё. Мелодия замедлялась ещё больше, и остался последний аккорд. Мы несколько секунд смотрели друг на друга, пока не услышали, что кто-то стучится в дверь. Пришел рослый, я бы даже сказал огромный, человек чуть более на вид сорока лет.
Так я познакомился с Игорем Ефремычем.

* * *
Да, Игорь Ефремыч был особенно крупным человеком, не то чтобы полным, а вот то, что массивным – это да. Маша мало о нём говорила. Помнится мне, она рассказывала, что он заядлый рыбак, и что пьёт много. Рассказывала, что бывало, у них между собой драки даже были, что буквально шокировало меня. Она как-то спокойно к этому относилась, будто так и должно быть, что это в порядке вещей, и вообще нормально, что шокировало меня ещё больше. Она объясняла это тем, что отец никогда не относился к ней, как к взрослой: много запрещал, рано или поздно, конфликты были неизбежны, и Маша гордо и упорно демонстрировала, доказывала свою независимость. Похоже, это было принципиально. И может, это было бы отчасти и хорошо, если бы дело не доходило до крайностей.
В остальном, Игорь Ефремыч, был человеком приветливым, с широкой душой, открытым и добродушным. Хоть иногда и порол горячку: если запьёт – то всё … на неделю, иногда на две. Маша не терпела этого, поэтому Игорь Ефремыч мог, подолгу пропадать. Обычно, такое бывало после удачного улова: лёгкая рука брала вознаграждение, и этой же лёгкой рукой покупалась дешевая водка. Что говорить, отсюда и все вытекающие последствия: мало того, что ссоры с Машей, так и проблемы со здоровьем. Бывало Машка забежит и попросит анальгина, либо угля активированного.
Хоть Ефремыч постоянно опосле каялся и божился, что пить не будет, так здоровье  «не то», но всё равно пил.
Радует, что в день знакомства, он был трезв как стёклышко. Заулыбался, глядел на Машу, откашлялся и бодро проговорил:
- Ну, Мань! Чего не знакомишь с кавалером то?
- Бать, остынь! Это Тимофей. Наш сосед, между прочим.
- О, вот так новость! Новость, ей Богу! Ну, раз такое дело, то это вообще отлично! Игорь Ефремыч. Называй меня Игорь, ну или дядько Игорь, как тебе удобнее, но лучше Игорь.
- Ну что Вы! Тимофей. Очень приятно.
- Ой, Мань, ну глянь, как тактичный, дай и деликатный. Ну не знаю, пригляделся ты мне Тимофей. Глаза у тебя необыкновенные: зелено-карие, как у Фёдора были. Вот это человек был. Человек-легенда! Он знаешь что? Он, прикинь, ну …
- Батюнь, перестань человека грузить.
- Мань, ну чего ты?! Этож событие то! И вообще … за знакомство надо б магарыч достать. Оп! Мань, чего стоишь? Давай рюмки, да почище, и лучку достань, сальца.
- Па!!!
- Спасибо дядь Игорь, но я не пью.
- Да знаю, что не пьёшь. Пил бы – Машка с тобой и не заговорила б. И я не пью. Никто не пьёт. Мы только выпиваем. Культурно и вообще, по-человечески, да Мань?
- Ага… пора б на чаёк переходить.
- Так, ты это – заметно нахмурился Ефремыч – без морализаторства этого, ладно? Никто ж не собирается в хрюшек образоваться. – тут он рассмеялся, и сказал ещё раз: - Образоваться, ахах. Не, до хрюшек мы с Тимкой не образуемся. Я образуюсь, а от Тимка – нет. Ахах, Мань, ну ладно, чего ж ты, по пятьдесят и финиш. Всё! Ей Богу, всё! Тим, Тим, ты только не обижайся, что я тут про хрюшек сказал. Я просто так. Прости, прости…ну, сейчас это. – тут Ефремыч взял две рюмки и блюдце с нарезанным салом. Маша недовольно посмотрела на отца, а Ефремыч сделал кислую миму, а потом, отшучиваясь, показал Маше язык. Налил. Повеселел и торжественно сказал: - Ну, Тимофей, за знакомство! Дай Бог нам жить ладно, дружно и в здравии!
Маша резала лук на досточке, потом истерично всё бросила и ушла в комнату. Мы выпили. Ефремыч слегка нагнулся и вполголоса начал говорить:
- Да, такая она. Не от мира сего. Но сильная баба будет. Ох, сильная, чёрт. Я не сомневаюсь в ней. Ты то, сам как Тимофей, давно тут квартиру снимаешь? Учишься? Работаешь? А то всё я о своём, да о суетном. Как живётся тебе?
- Учёбу оставил… работаю. Думаю возобновиться. Вообщем то, и нормально…
- Эх, знаю, я ваше «нормально». Тут всё, Тимофей, ненормально! Ей Богу, не-нор-маль-но! Эх, вон видел, как метал у нас сдают? А видел, как детишки по шесть лет бегают с арматуринами? Да, приплыли, как у Репина. Эх, ну чего там, давай же ещё по пятьдесят и покончим?
- Да, не, дядь Игорь, домой вообще-то пора и … ну…
Ефремыч обернулся назад, никого не увидел, но, кажется, всё понял:
- Ладно, солдатик, дуй к ней. Я тут разберусь. Ты это самое, заходи если что. И это, подождь! Стой! Вот… - тут он пошел в ванную, взял целлофановый пакет, и положил туда три приличные рыбёхи. – Карп. Шикарный. Как запечёшь – так и поймёшь, что такое вкус настоящей рыбы.
- Да ну! Дядь Игорь! У меня там есть…
- Да, что там у тебя есть? На, бери! Мне этого добра не жалко, а хоть что, но поесть будет. Бери, говорю!
- Спасибо конечно. Спасибо Вам. Пора мне.
- Давай, братец.
Я вышел в коридор, и увидел недовольную Машу. Было неловко, и я попытался попрощаться:
- Маш, эт самое… всё хорошо? Я домой собираюсь тут.
- Ага, хорошо. Иди. Пока. – холодно произнесла Маша, что мне аж как-то неприятно стало. Как наказание такая сухость и мёртвый, нравоучительный тон.
- Маш, ну, не суди ты строго так.
- Ты не понимаешь. – она подошла близко: - Всё. Теперь он тебя тут другом-собутыльником теперь окрестил. Пообещай мне, что никогда не дашь ему на выпивку! Пообещай мне, иначе я перестану с тобой общаться!
- Хорошо, хорошо, успокойся только.
- И пообещай, что никогда не будешь напиваться до таких кондиций, как он!
- Не буду.
Тут же, строгий взгляд Маши исчез, и она меня ласково и нежно обняла. Потом, медленно отпустила и мягко сказала:
- Теперь иди.
Какое-то противоречивое чувство начало само по себе осознаваться мною, сразу же после закрытой двери.
Осталось только развернуться, и пройти шагов пять до своей квартиры. Как вдруг случилось то, о чем я успел позабыть: пришло письмо.

* * *
Уже, когда я открывал двери, случайно заметил, что в моём почтовом ящике лежит что-то. А это (как оказалось конверт), стало заметно благодаря трём отверстиям, которые есть на каждом почтовом ящичке в нашем подъезде. Я перестал возиться с ключами и достал содержимое: письмо от Александры Шаповаловой. От Линды. Я поспешно открыл дверь, разулся, направился на кухню, открыв конверт, смотрел на листы, еще не читая. Я так этого ждал, уже и позабыть успел, и совсем не знал, и только гадал, что она мне там напишет. Как она ответит на моё письмо? Правильно ли поймёт меня? Поймёт ли? Тысячи вопросов закружились облаком в голове, но я решил сперва успокоиться, и поставил чайник (так как до сих пор чувствовалась едкая горечь в горле).
Прошло минут десять, я сел с чашкой у окна, поворачивая голову то на конверт, то в окно, смотря на небо. Небо представилось серым, траурным  монолитом. Слишком неинтересным и не успокаивающим. Надо читать. Только аккуратно и не спеша, развернув листы, я увидел  вложенный жёлтый  кленовый лист, и жадно проглатывал каждую букву:




Ночь с 9-10 октября

Привет, Тимофей!

Ты знаешь, я тоже хочу увидеть тебя. Безумно хочу убедиться, что ты реален, а не плод моего больного воображения. Как-то странно всё началось, и я не могу понять чем же я привлекла твоё внимание? Почему именно я? Ты меня заинтересовал с самых первых минут нашего общения…
Знаешь, мне кажется, что твоё письмо пришло из моей головы – я сама его написала… И пишу я не тебе, а себе, обратно в голову…
Бред!
Я хочу быть откровенна с тобой… Мне надоело врать… в первую очередь я лгу сама себе. Общество требует, чтобы я была не собой, а такой, какой скажут мне они… Они диктуют какой должна быть я и ты, все. Но я устала… Хочу побыть собой! Можно?
Знаешь, я много улыбаюсь. Моя работа этого требует, мои знакомые этого требуют, но мне надоело. Надоело строить из себя кого-то другого. За улыбкой я прячу себя. Прячусь от лишних вопросов, от собственных лживых ответов… Мне очень тяжело. Я ненавижу людей, общество, работу, всех. Я всё время бегу от себя к ним, к тем, кого ненавижу. Я боюсь своих мыслей. Мне внутри много лет. Наверное так же, как и тебе… Внутри.
Знаешь, мне тоже тяжело любить и верить людям. Постоянно парни причиняли мне боль… А с временем я просто им не верила… Знала, что если любимый человек почувствует, что ты его, и сердцем, и душой, то сделает тебе больно. И это касалось не только парней, а и подруг, и всех остальных.
Сейчас я одна. У меня нет друзей. Ни одного. После переезда из О. я потеряла их всех.
Просто я поняла, что они деградируют. Компания, где я гуляла, почти вся распалась, а люди, которые остались – очень сильно запили… Вот… С ними не о чем общаться… И думают они лишь о том, как нажраться…
Лучшая подруга пошла по рукам… Очень жаль, но ничего доказать я ей не могу. Ей 22 и не мне её учить, что плохо, а что – хорошо. А если начинаю намекать, она обижается.
Есть правда пара людей с кем я общаюсь, но это очень узкий круг людей… Вот так. И ты знаешь, я не очень то и жалею о том, что не гнию вместе с остальными, а лишь изредка с ними вижусь.
Знаешь, у меня в городе тоже хватает гопоты всякой. Я их вообще за людей не считаю. Они давно прокурили свои никчёмные мозги и перестали мыслить (если вообще когда-то мыслили).
Мне иногда кажется, что это ад. Что я душа, и все вокруг тоже души. Мы в аду. Кому хорошо? Да никому…
Счастье – лишь недолгое чувство. Оно длится лишь мгновение. Любовь – это лишь слово. Оно для меня ужасно, так как ассоциируется лишь с болью. Люди несчастны. Сколько не было бы денег, девушек или парней, все несчастны. А смерть лишь вызволение из ада. Что потом не знаю. Может очередной круг ада? Или покой … сон…
Если подумать, то жизнь сама по себе бессмысленная. Кто ты? Кто-то или никто? Ты амбициозен и много добился в жизни, или же ты флегматичен, и не получил от жизни ничего. Ты всё равно умрёшь. Все твои старания тщетны. Всё уйдёт. Наряду со смертью все проблемы, все ценности это ничто! И от этого никуда не деться. Всё исчезнет. И от осознания этого становится очень страшно, тесно, тяжело и … безразлично.
Последние дни я нахожу, что мне всё равно. Что сердца нет… Лишь ты, такой далёкий и такой близкий заставляешь чувствовать хоть что-то. Но что, не могу понять. Я забыла это чувство. Просто, после последнего парня немного времени прошло. Очень тяжело, так как его я очень сильно близко подпустила к себе. Он успел глубоко залезть мне в душу. Но это уже не важно.
Буквально 2 года назад у меня была глубокая депрессия. Я от этого начала много пить. Отношения с мамой очень испортила. Ходила очень загруженная. Меня не интересовало абсолютно ничего. Я тогда училась в 11-ом классе. В школе меня вообще никто терпеть не мог, да и я их тоже. Вот… я пыталась залить алкоголем все эмоции, чувства и ты знаешь, у меня это первое время получалось, но потом меня сорвало.
Целиком и полностью. Знаешь, есть такие моменты, когда все эмоции и всю боль, скопившуюся у тебя в душе, ты выплёскиваешь наружу. Ты просто больше физически не можешь держать всё в себе…
Так вот. В этот день я выпила особо много и много думала, плакала. Одним словом сорвало. Я решилась покончить с собой. Я вскрыла себе вены. И не на запястье, а возле локтя. В ту ночь я потеряла очень много крови… я даже не понимаю почему я выжила… Не понимаю. Почему? Зачем я здесь нужна?
В данный момент я не особо реагирую на такие вещи, которые меня волновали в те года. У меня такое чувство, будто бы кусочек меня умер в тот день. Я стала более безразлична ко всему. И ты знаешь, что я поняла? Что суицидники – сильные люди. Это очень страшно смотреть в глаза неизвестности, страшно просто уйти от жизни в неизвестность.
Шрамы зажили сами по себе. В больницу я не шла. Мама очень боялась, что меня упекут туда надолго. Вот такая я… Настоящая…
Можно попросить? Напиши мне о своём детстве. Ведь это самый замечательный период в нашей жизни. Это когда ты еще не понял в какое говно ты вляпался, и куда ты попал.
Ты смотришь на всё свежими глазами. В тебе бушует любознательность, искренность и радость. Эх… детство…
Ну чтож. Вот и всё…
Прости за искренность… и за мои больные мысли. Но мне кажется, что ты меня поймёшь, мой…
Р.S. Я с тобой. А ты со мной, ведь ты у меня в голове.

* * *
Только я прочитал письмо -  в глазах начало всё темнеть, размываться. Я прилёг. Это не ошибка: где-то ещё про себя, не промолвив, но решил, что этот человек не то, чтобы достоин, не то, чтобы просит, но нуждается в утешении. Как так сильно нужно было раздавить, разрушить, затоптать … человека, что он разочарован почти во всей жизни?! Нет, любовь не только слово, и не только боль. Сколько у неё отчаянной злобы … и я не знал наверняка, что еще делать, и как сделать лучше, но то, что поеду – решил однозначно. Я бы себе не простил, если бы не поехал. Но эти мысли появились задолго после прочтения, так как я не мог думать вообще ничего: в глазах миражом представлялись её шрамы, всё её несчастье, как перед глазами. Меня начало хандрить, стало как будто резко холодно. Я уснул в ужасных галлюцинациях, в каком-то безумном бреду…

* * *
Ещё во сне, я оказался в тёмном лабиринте и не мог найти выход. Я бегал, и чувствовал опасность, но никак не мог найти, ни прохода, ни понять источника своего страха. И вот показалась дверь. В неё стучали. Каждый последующий стук был громче и мощнее. Я медленно плыл, казалось, ощущал малейшее усиление ударов. Пока не открылась дверь, и я ослеп, увидев яркий свет, упав на колени…
Проснулся от ударов стука в свою входящую дверь. Это было удивление. Не скажу, что приятное, либо нет, скорее -  странное. Я ещё не успел решить, какое впечатление на меня произвёл сон, так как левая рука прикоснулась к конверту с листами, и думалось только о Линде…
Каково ей там?
Правая нога затекла и так, что как только я попытался встать – сразу и упал. По телу явно нездоровая дрожь. Я отжался от пола, приложив немалые усилия, так как руки подверглись судороге…
Еле дошёв до двери, не привёв себя даже в порядок (совсем забыл об этом, что впрочем, никак не является оправданием), обнаружил Машу: она искала что-то в сумке, ещё не видя меня, всё говорила:
- Тим, представь, что удалось мне найти сегодня! Я знаю, ты чаеман тот ещё, вот купила тебе какую-то смесь, которую мне отрекомендовала подруга, знающая толк в чае… - тут она достала целлофановый пакетик, с завязанной белой лентой. Потеряла тут же улыбку, как-то нахмурилась, и продолжила говорить вместе со строгим, наигранным взглядом, за которым пряталось искреннее сожаление:
- Ты почему такой бледный? Как себя чувствуешь?
- Не знаю… что-то не очень…
- Ты обедал?
- Да, вчера.
- Как вчера? Что значит «вчера»? Ты с дубу рухнул? Что за диета это такая, м?
- Нет диеты, что ты! -  тут я попытался улыбнуться.
- Так… - распорядительно и решительно сказала Маша, взяла меня подмышку, уложила на диван. Я только мог догадываться, что она там затеяла.
- Лежи. Вот так, удобно?
- Да, да, Маш, послушай… не стоит, правда не стоит, это так часто у меня бывает. Сейчас пройдёт.
- Нет, Тимофей, как там Вас По-отчеству?
- Алексеевич…
- Так вот, Тимофей Алексеевич, как говорит мой отец – «это не нормально». Будем Вас лечить.
Тут она посмотрела, как иногда смотрят строгие, но справедливые няни, на пятилетних детей. Дотронулось лодошкой к моему лбу, подумала и продолжила:
- Сейчас заварим чай, а я приготовлю чего-нибудь. Ты лежи и успокойся.
- Маш, это не от здоровья всё, это не причина, то есть главное не это, а то, что…
- Так, Тимофей, если ты в покойники наметился это и понятно, если так, то скажи.
- Да, нет. Дело не в этом! А в другом совсем.
- Так, успокойся и ляг. Всё, кажется, я упускаю время. – глянула на часы а потом она всё ещё строго смотрела.
«Да, шутки, видимо, с ней плохи» – подумал я. Она накрыла меня одеялом, быстро взбила подушку, посмотрела не меня, ни промолвив и слова, тяжело вздохнула, поцеловала в лоб и умчала на кухню.
Я лежал в взбаламученном состоянии, и уже подумал, что Мария мой ангел-хранитель. Но одна мысль затмила все остальные - мысль о далёком человеке.

* * *
Не зная от чего ещё раз уснул и проснулся. Свет лампы, как иглами, врезался в глаза; пришлось отвернуться, задвигаться. Я упал с дивана. Глухой басовый звук. С кухни слышалась суета: что-то режут, что-то кипит. Позабытый, приятный запах, словно магнит, притягивал туда. Жареный карп. Это всё абсурдный сон. Хотя нет, физиология.
Наверное, по походке в коридоре, я напоминал типичного зомби из американских нелепых фильмов.
Маша так всё четко, аккуратно и быстро делала, что меня это приятно поразило. Впервые на кухне я услышал звуки радио и кипящего масла. Она повернулась, заметила, улыбнулась:
- Соня.
- Да, дождливая погода сбивает прям с ног …
- Как ты?
- В порядке.
- Хочешь помочь, может?
- Да, да, конечно.
- Вот лук. Нужно нарезать.
- Хорошо, так-с…

Она молча погрузилась в деятельность, очевидно вымалчиваясь наверняка намерено, чтобы услышать мои доводы, предположения, или какие-нибудь объяснения по-поводу собственного состояния, но язык как-то и не поворачивался, чтобы всё рассказывать, или жаловаться. Я больше желал говорить о ней, о том, как она меня выручила… пришлось выдавить из себя хоть что-нибудь, лишь бы убить это неловкое молчание.

-  Хех, я никогда раньше на кухне не слушал радио.
-  Это единственная волна, где играет рок. Да и то, говорили, вроде как закрывать будут. Или менять формат. Не окупается.
-  Странно.
-  Ничего странного нет. Людям нашим больше по шансону, и тыц-тыц – клубняк всеразличный. А это такое… хотя, и попсового среди тяжелой музыки хватает. Как одна знакомая сказала, что металику слушает, и ничего кроме Nothing Else Matters и не слыхала.
-  Печальный факт.
- Да, но не будем о печальном.
Мы рассмеялись.
-  Тим?
-  Что?
-  А давай погадаем по радио? Это забавно.Как ты к такому относишься?
-  Даже и не знаю. Как то беспристрастно.
-  Это весело. Всегда когда так играли – у меня сбывалось.
-  Хорошо. Давай. В чем суть?
-  Суть в том, что мы по-очереди задаём вопросы, а песня это как бы зашифрованный ответ, подсказка. И вот, нужно загадать вопрос до начала песни, а потом уже думать, что это всё значит. Бывает такое у тебя, что какие-то вопросы мучают? И так мучают, что рационального ответа не находишь?
-  О, да. Такое бывает. Наверное, и с каждым.
- Давай так: попробую сформулиовать вопрос. – тут Маша застыла, посмотрела вверх и вбок. – Что нас ждёт в скором будущем? Первая песня обо мне, следующая – о тебе.
- Здорово! Давай.
Тут Маша повернулась, будто случайно застыла во взгляде на миг, сконфузилась и продолжила обволакивать рыбу в муке. Тем временем мы слушали радио:

« Продолжаем ставить песни по заявкам, дорогие радиослушатели. Все кто дозвонился в прошлом часу и оставил свои заказы,пожелания – скоро дождутся. Ну, а кто не успел – не расстраивайтесь. Завтра ещё успеете. И всё же, всё же, не забывайте, что за будущее платят настоящим, и поэтому если чувствуете, что должны сделать что-то сейчас – неприменно делайте! Не хватает мотивации? Не хватает импульса? Ждёте знак свыше? Вот он, дорогие радиослушатели! Вот, этот знак! Вперед, вперед. Вперед и с песней,как говорят! Ахах, ну а пока временно перебиваем позитивную нотку, разбивив её маленькой порцией осенней тоски. Некая Олечка передаёт привет эммм… не могу прочитать. Ох,как! Передаёт привет своей подруге Сафке. Цитирую: «Сафка, они все козлы. Забей. Сегодня у меня алкотерапия. Я жду тебя. Настройся.» Вот так, нда. Чтож можно добавить? Дорогая Сафка, уверяю Вас, что козлы не все. Иногда встречаются и человеки. И не просто человеки-человечешки, а человеки с большой буквой «ч»! И жизнь продолжается. В эфире песня группы «Evil Not Alone – Я справлюсь». И ты справишься Сафка! Слушаем.»
Я заметил как Маша прислушивалась к словам.

«Опустошая себя изнутри.
Я плачу.
Трудно держать всё это в себе.
Но я не могу иначе.
Я справлюсь.
Мне остаёться любить
Дальше жить.
Жизнь превращается в нить.
Я справлюсь.
Холод осколками в душу проник
Снова.
Закрывая глаза, представляю себе
Тебя другого.
Я справлюсь.
В сердце тебя буду вечно хранить.
Дальше жить.
Постараюсь тебя не забыть. Не забыть.
Я справлюсь.
В сердце тебя буду вечно хранить.
Дальше жить.
Постараюсь тебя не забыть. Не забыть.
Я справлюсь.»

- Чтот не густо. Да ну, Маш, глупости это всё. Не расстраивайся так.
- Да я не то чтобы … да,да – она неестественно заулыбалась, было видно, что она все равно расстроена. Я уже прокручивал в голове мысль о том, чтобы её как-то развеселить. – Давай твою теперь послушаем. Очень интересно. – она еще раз улыбнулась, и все же в улыбке была заметна грусть.

« Анечка передаёт привет всему 11-А, и особенно Антону: «Антон,извини». Вот так коротко Анна и изъяснилась. Не знаем мы за что там извинилась, но как говорят – «ошибаться человечно, прощать – божественно». Будьте великодушны Антон. И следующая песня от группы Evenesense – Hello.»

Мы слушали песню и после слов «Sudenly, I know I’m not sleeping», я заметил, Маша застыла, и встревожилась:
- Тим, ты чего плачешь? Тим, это всего лишь песня! Успокойся, ну! Действительно, глупая затея это всё.
- Не, Маш…
- Всё. Ну всё! Не могу смотреть как ты плачешь…
- Да не… - она меня обняла, не давши возможности даже договорить, - Маш, это всё лук. Честно.
Маша меня отпустила, строго посмотрела. Это было всё действительно из-за лука.
- Точно лук?
- Да. - я заулыбался, хотя слезы всё текли и текли, - пф, Маш подай пожалуйста полотенце.
- На вот. Стой! Дай помогу. А я уже подумала… Дурачок ты, ех.
- Ахах, а что ты думала я и впрям мог вот так?
- Почему то мне показалось что мог. Нет, нет, не то чтобы это тебе упрёк, просто думаю ты очень чуток… может даже слишком чуток…
Тут Маша медленно, и уже без надобности, вытирала полотенцем моё лицо, как вдруг диджей нас даже напугал своим криком, а после мы рассмеялись, и продолжили готовить ужин под Motorhead. Спустя время, я пойму, что это был, возможно, самый счастливый вечер в моей жизни.
Тем временем в мою дверь постучали. Неужели так вкусно пахла рыба?

* * *
Оказалось, что дело совсем не в рыбе, а в пьяном состоянии Дэниса и Максима. Последний сидел на ступеньках позади,смотря в пол,отплёвываясь, а Дэн улыбался и горячо поприветствовал:
- Тимо-о-о-нище, дружище! Это тут такое дело. Ты извини, что так без предупреждения, но надо. Сегодня надо. Максу надо. И мне надо, - потом Дэн очень тихо проговорил: - Макс с Вероникой расстались, вот, - потом опять задорным тоном продолжил: - ну чего, пойдем еще к Еве зайдем,и поедем на маяк может…
От растерянности огянулся, увидел Машу, на её лице, я заметил ярко выраженный интерес, вызванный вечерними визиторами, позже также заметил по уголкам рта эту странную улыбку, которая, как я понял, означала то ли презрение, то ли легкую неприязнь,вообщем… улыбка эта была неестетсвенна. Совсем не та, которая мне очень нравилась. Маша облокатилась на спину, прошептала:
 - Дим, я чай пока заварю.
Посмотрела острым изучающим взглядом на гостей. Дэн широко заулыбался, по-дружески пнул в плечо:
- О, да ты вижу тут со своими хлопотами, добрый вечер ам…
- Мария. – резко ответила Маша. – еще раз всех оглянула, и как то гордо ушла.
- Я бы с радостью пошел,но …
- Да понятно,понятно,дело то святое.
- Нет,нет, это соседка…
- Та ладно тебе! Пошли покурим что ли,потом мы отчалим.

 Макс еле стоял, с его рта свисала мерзкая слюна. Длинная. Он был просто убит. Дэн, подкурил сигарету, завязал шнурки,Макс все молчал и смотрел на меня каким-то хищным и диким взглядом.
Потом ни стого,ни с сего, произнёс:
- Надеюсь, ты меня никогда не поймешь…
Я, скажем мягко, растерялся:
- Ты о чем?
- Вот та девушка…
- Маша?
- Да, ни дай бог! – тут он закашлял,отдышался и продолжил,еще как то облокачиваясь об забор – Ни дай бог тебе понять мои …моё… меня, то, что было, Тим. Ты не смотри на меня как на дауна. Я аще в хлам сща. Но я любил Веронику, понятно? И … ты должен хранить её, понимаешь?
- Да.
-Ничерта ты не понимаешь! Ты бы тогда должен был мне вмазать! Да, по крепче. Тогда! Помнишь?
- Да…
- Вмаж!!!
- Что?
- Вмаж мне!!
- Нет. Успокойся.
- А ты не успокойся! Почему такой спокойный!Дэн,а ну скажи ему, чтобы он мне вмазал!Тим,понимаешь,иногда просто это необходимо! Как ты поведешь себя в другой ситуа..кх, ситуации кхе, надо вмазать! По-другому тут людям нельзя.
- Угомонись,братюь – Дэн,обнял, почти сваливающегося Макса.
- Вмаж,или я сча вмажу!
- Нет.
- Ах так? Так значит? Тогда я сам себе вмажу! Вот так! – и тут он резко достаёт нож и проводит им порывисто по руке,распарывая рубаху. Алая липкая кровь хлынула на его лицо, на его безумную улыбку. Он кажется еще что то судорожно говорил и тут же рухнул на асфальт.
Мы пытались его подхватить до падения,но не успели.Всё случилось слишком быстро, слишком внезапно. Только мы пытались его обнять,он все еще в бреду шептал, а потом расплакался,вырвался из рук,сильно,крепко меня обнял,  прокричал:
- Тим, я зря всё сделал! Прости меня!Тим, храни Машу, храни! Это все, что лучшее было,и она просто ушла…ушла с болезнью,Вероника моя,у неё никогда не будет детей…
Едва слезы перемешались с горячей кровью, мне не думалось ни о чем, я сказал, что первое пришло в голову:
- Не-е,это ты прости.Ну зачем только вот так делать?эх…Макс,пустое это…
- Не пустое! Не пустое это!
Я сказал Дэну:
- Скорее за бинтами,спроси у Маши ,пусть найдет…
Дэн посмотрел на истекающего Макса,тихо проговорив, побежал ко мне в квартиру:
- Дурак…

Маша выбежала скорее Дэна, ещё в пути, разаматывая бинт. Её лицо было очень строгим,серьезным. Она без замедлений,четко,а главное аккуратно,но как то грубовато, перевязала руку отчаяному.
-  Отведи его домой. – сказала Дэну,а тот воспротивился сперва:
- Пусть сам , что хочет делает. Показуха… не ожидал,Макс, не ожидал.
- Может все же отведешь? – я настоял.
- Конечно отведу,кто же еще это психа отведет?Сходил на маяк…Идем, алкашик мой. Идём.
***
Мы зашли в квартиру. Маша всё молчала,и до того времени ничего не сказала,она как будто зашла чтобы забрать сумку и уйти. Я чего то не понимал.
- Чай? – она фальшиво улыбнулась. Словно вытолкнула с большим усилием эту улыбку.
- Да,я налью …
- Нет, я сама. Умойся может?
Я посмотрел на свои руки,они были все красные. Кровь стекала на кухонный пол. Да, умыться. Только зашел в ванную,Маша догнала меня вопросом:
- Тебе письмо пришло,да?
Холодная вода смешалась с кровью,запачкалась ванная. Холодный пот, так резко,как молния. Надо сказать правду, надо рассказать. Я знал что говорить,но еще не знал «как». Кровь, розовые потеки по ванной, и лицо мое, кажется, тоже стало розовым. Холодно,очень холодно. Обязательно было спрашивать об этом сейчас?
- Да. – вытерся полотенцем. – хотел тебе как раз рассказать.
- И не успел,видимо.
Я хотел спросить, читала ли она, но задать такой вопрос, обозначал бы серьезную ошибку. Недоверие. Нет, она не читала.
- Всё хотел рассказать…
- Расскажешь? Мне интересно , Тим. Безумно. – тут она отвела взгляд, и мигом обернулась, сосредоточилась на мне, выпытывая взглядом содержание письма, да и  вообще все, что как-то касалось Линды.
***
 И вот я рассказал ей: то, как журнал нашел,и то, как позвонил Линде,и что мы после созванивались,и что, вот тут еще письмо пришло,и что уже решил к ней поехать. Она действтельно внимательно слушала, сначала еще как-то улыбалась, это такая недобрая улыбка и клянусь, все что я хотел в тот момент,это узнать, что она думает на этот счет. Что она вообще думает.
 Её чай остался недопитым. Никакого содержательного комментирования не было,кроме лишь сухой и логичной, я бы даже сказал деловой, формулировки:
- Ну, что ж, Тимофей, я думаю тебе неприменно стоило бы и съездить к этой… девушке.
- Думаешь, что..
- Думаю, что стоит съездить, да.
- Маш, ты почему такая ..
- Какая?
- Да у тебя брови так сведины плотно,это не строгость даже,а злость..
Она как будто от души засмеялась:
- Что ты? Совсем нет, Тимофей. – и тут же резко притихла. – День такой странный. Еще и друг твой этот, отпетый страдалец.
- Не стоит так говорить о моих друзьях.
- Друзьях?
- Да,друзьях. Ну,оступился человек.с кем ни бывает…
- О,да. Все ходят прям вокруг,напиваются и режут себе вены. Массовый синдром,точно.
- Откуда в тебе этот цинизм появился?
- Цинизм? Тимофей,это не цинизм. Это у тебя не понятно что там в твоей голове.
- У тебя наверное и мысли не было, что может его душеная боль была настолько сильная,ну настоль-ко, что прям в нем уже будто и не вмещалась,захлестнуло его,понимаешь? Потому взял и сделал так,взял  напился, чтобы отвлечься,и тут я появился,да…моя вина,из-за меня он разнервничался и это его просто совсем растерзало. И тогда, он отвлекся по-другому,да…
- Ты то причем? Нет твоей вины. Он просто дурак. Напился и показал всем джаз. Знаешь оно,как бывает,когда напиваются? Вот,вот, я знаю, и знаю что этот … что ему на тебя просто наплевать. Ему вообще на всех наплевать,а ты тут жалеешь его.
- Не правда!
- Еще как правда. Ну,вообщем,время то позднее. Сиди со своей правдой тут.Извини за беспокойство. Мне нужно идти.
- Маш,ну что ты?
- Прости,может я отчаст вспылила… - тут она на меня посмотела будто прощальным взгляом. Но в нем не было ничего: ни доброты,ни злости,ни сожеления,лишь какой-то холод,сквозь который, я только и видел боль,но чувствовал, что спросить об этом было не то время,не то место. – Пока.
***
  Целый вечер я просидел дома в смятении, с недобрыми предчувствиями, замкнувшись на том, какая реакция была у Маши. Да,нужно было еще поговрить,я это всем своим нутром чувствовал,но не сразу. В ней должно успокоится, это я знал,думал над всем этим,и под натиском всех событий ничего путного в голову не лезло,а между тем, меня ждал далекий человек,и поездку нельзя было откладывать.
  Еще заметил пару тетрадей Маши на кухне, подумал что конспекты. Сообразил,что будет как то поводом вернуть,заодно и поговорить...
  Именно в тот момент, когда я не смог собраться с мыслями,я почему то вспомнил то время, что удалось побывать в университеткой библеотеке. Столько много книг,и посетителей не мало, а все равно – все систематезировано,везде порядок,да еще и тишина,я же не говорю о том, что везде еще чисто и светло! Вот бы так, чтобы и в голове было…в тот момент все было с точностью да наоборот: я сидел за кухонным столом,голова казалась всё тяже и тяже, и я не заметил, как стало уже четыре утра. Не скажу что уснул. Я скорее, как электрический прибор, просто выключися,после, не помнив сна, проснулся совсем уставшим.
***
  Ужасное утро сопровождалось неприятными ощущениями:болела шея,все тело словно выворачивало,но если бы дело было только в этом. Припоминания того вечера никак не отпускали. Я начистил туфли, кое как убрался в квартире, перемыл посуду,словом решил заняться любой деятельностью,чтобы поменьше думать.
  Зарплату, за мои дешевенькие статьи, задерживали, пришлось отнести в ломбард телевизор,который я практически никогда не смотрел,так что было не особо и жалко. Новости и гадание погоды,  я мог услышать и по радио.
  Ко второй половине дня случилось кое что важное,и то что сразу я не смог понять,а лишь намного позже,а именно:Маша общалась с каким то парнем, а увидев меня, как будто незаметно обвела свою руку о его пояс, внезпно улыбнулась,весело проговорив мне «Привет», продолжила о чем-то активно общаться с парнем,который, похоже, был немного растерян. В то время, что я вышел покурить, она даже и слова мне после не сказала, хотя изредка поглядывала, и опять все улыбалась,и живо смеялась.
  Естетсвенно,после, Маша не объявлялась,я бы даже сказал пропала. И моя потребность в разговоре, я так тогда подумал, осталась только при мне.
*** 
   И вот, уже в декабре, в тот вечер,когда собирался ехать к Линде, я вышел на лавку. Снега было совсем мало,но все было еще белое…чистый лист. Хотелось чего то действительно чистого, что-то повторить заново и исправить…
  Какие-то слишком неопределенные и абстрактные  мысли были.Все еще до конца не верил, что еду. Смахнул снег с лавочки,присел с сумкой. Снег легко спускался,сквозь свет уличного фонаря, так мягко ложися на моё драповое пальто. Я снял шапку,глубоко вдохнул,положил рядом сумку…
Это было молчаливое прощание. Тоскливое. Что-то еще держало, чтобы быть тут. Но время,время, я понимал,что пора. Еще сидел,и загрустил совсем…
- Тима!
  Маша стояла в своем черном пальто. Такой тревожной я никогда её не видел. Её маленькая белая рука, придерживала незастегнутый ворот,касаясь пуговиц. Локон волос слегка развивался едва заметным ветром. Она стала,и не двигалась,смотрела на меня стеклянными глазами, будто чувствуя, что мы больше не увидимся…
 Где-то рядом провопил ворон. От крика вспархнул и улетел прочь.
- Тим, не едь.
Мы оба понимали,что это уже невозможно,но я все равно тихо сказал:
- Хорошо.
А потом, мы молчали и смотрели друг на друга. Она медленно подошла, словно опасаясь чего то,присела рядом,неотводила своего взгляда, и также, молча обняла. Без слов. Потом,я все ей сказал:
- Маш,но мне надо.
- Да, конечно надо. Очень глупо сделаешь,если не поедешь. Едь.
И все же ощущалась какая то неосозаемая пропасть между нами,эта недосказанность. Она опередила:
- Я буду ждать твоего возращения…
- Маш,я не надолго. Я скоро вернусь. – и опять обнял её,и она меня,да так крепко-крепко, что и отпускать не хотелось. Я заметил,что она плачет:
- Прости…
- Маш,перестань. Это ты меня…
- Нет ,нет, нет. Ты то … - тут она стерла слезы, очевидно приложила немалые усилия,чтобы привести себя в порядок, и опять замерла.
- Я скоро буду. Человека проведать обещал ведь. Надо ехать.
- Хорошо…раз обещал тем более.Тебя ждут,а тут на лавках рассиделся!Едешь или как?
-Да,да. – я уже и привстал, взял сумку. Стоим мы и смотрим. То она на меня,то я на неё, и что в тот миг мною чувствовалось? Чувствовалось, что надо не то чтобы остаться, а просто вообще забыть о том,чтобы куда то ехать! Но, еще внутри что то вспоминалось:письмо, голос. Я должен был встретить Линду. Она так долго ждала, нужно было уладить то,что внутри у неё творилось. И еще не знал как,но знал, что ехать должен.
- Едь.
- Да,да. – обнял её.Одел сумку и резко развернулся и пошел. Маша еще раз меня позвала,и это было мучительно по-правде. Я обернулся, а она взяла, и снежку мне, прям в лицо! И лыбится вся такая,довольная,смеётся. И я тут так вскричал,бросил сумку.
- Ах ты проказница!
Взял в две руки снега и побежал за ней! И она бежит,смеётся громо,изворачивается,а я всё кричю: - А с первым снегом я тебя не поздравил?Сейчас поздравлю!
И тут зацепился за что-то,кирпич,или еще что,и прям на неё полетел, так мы вместе и полетели…
  И я, кажется, неплохо ударился спинной,так как снега не очень много было,а Маша еще упала поверх меня, то приземление было не самым гладким. Я уже чувствовал её дыхание, мы оба «запыхкались», и кажется замерли после падения так, что и встать, быстро не удалось бы. В этот раз она не плакала,а улыбалась, именно той улыбкой,ради которой, я готов был ухать куда угодно,но лишь бы вернуться, чтобы увидеть её снова.
- Я буду ждать. Очень. - протянула мне руку,и помогла подняться.
 Мы обтрусились,  попрощались еще раз,и только тогда я пошел. Маша всё стояла у главной  двери,провожая взглядом. А я шел,и все оборачивался и оборачивался, пока в далеке она совсем перестала быть видимой за слоями падающего снега. Приближалась метель,и я поторопился на вокзал. Я уже хотел приехать…
 Домой.
 


Глава 5

  Я возращался ночью. Плацкартный вагон. Все сделано…
Это были морально тяжелые дни. Результатом стало то,что её давний друг,и она…
 Они должны быть вместе, я знал, чувствовал, и потому я всячески способствовал тому,чтобы вместе они и были. Я говорил с ним. Они давно знают друг друга. Я знал,от него же, что он к ней чувствует. Но страх был не в этом,а в том,как к этому относилась Линда. Безжалостно. Будто от крайноси,и с безразличием, потребительское такое чувство. И злоба на всех…и капризы её, я думал это только из-за того, что она обижена чем-то. Но ведь по-сути обижены то все мы. Что тут говорить, кто сильнее, меньшее, больше?Я лишь,когда ехал домой понял, какое чувство во мне было… мне было её искренне жаль. Я ехал к ней,чтобы пожалеть,так как понял её. Нашел в чем-то себя в ней,и потому, нашел слишком жестоким говорить о своих чувствах. Жаль,да жаль, что я проболтался. В последний день (я был три дня), я сказал, что скажу «о чем-то важном» позже. Но не сказал. Хотел,но не смог. Лучше бы хранил в себе…а она помнила,и забежала на прощанье в автобус. Я подоспел к автобусу в последний миг,но не смог сказать. Не смог. Чтобы я сказал?Кто-то найдет в этом признак малодушия, что я не сказал «Мне тебя будет не хватать, я всегда буду переживать за тебя…»,но к месту-ли это все было бы? Особенно, после того,как я нашел в ней её злую сторону. Я просто отвернулся к окну,прилипши лбом. В автобусе играла музыка,и было уже темно,так как ехал последним, и не стыдно было заплакать. Невыносимая тяжесть. Это не тяжесть прощания, нет. Это тяжесть осознания, она еще заключаось и в том, что нужно исчезнуть из её жизни против собственной воли, чтобы она обратила больше внимания на того друга. Быть может она его полюбит. Это была первая и последняя встреча, и я знал это. Как я мог бы ей об этом сказать?
   Тем времени, я еще не думал об этом. Это был удар для меня,и самое страшно то,что виноват во всем был только я. По крайней мере, причины той боли,и вообще, того состояния,заключались именно во мне, но ни в ком другом.

***
  Вот, я уже совсем близко к дому. После автоуса ехал на поезде,и попал уже к своей обители совсем поздно. Так хотелось постучаться в Машкину дверь и крепко её обнять,но время позднее то было. Я решил подождать. Так даже лучше. Предвкушение радостных объятий…это наверное и есть счастье. И все манило меня, чтобы прям побежать к ней,но тон,тон,тон,да,про это нельзя забывать. Выпил бы сейчас шампанского,быть может и забежал. Но два часа ночи. Нет,нельзя. Да и устал после дороги…
  И хоть я устал,невыспался, от поездки, но открыв дверь, почувствовал этот едва заметный запах сырости. Я заулыбался. Приятно было быть тут, у себя. Все, после снега, было мокрое,я немного озяб,и решил выпить теплого чая. Истощенное состояние оргназма и встревоженый дух,  рождают в моем случае бессонницу. Так что я просто расселся на кухне, обранив тетради, которые забыл вернуть Маше. Одна из них раскрылась на полу. Свет был приглушен,так, что я сначала и не рассмотрел,что там. Но тетради я поднял не сразу же,а после того как включил свет и заварив чай. Это было похоже на дневник. Я начал читать с одного момента…


Из дневника Марии:

6 сентября
Про такие дни говорят – конченные. Сдала все работы в техникуме, успела сходить на подработку.
Он конечно уйдет. Ну и ладно. Странно, что я продержалась с этой эгоистичной выскочкой больше месяца. Хах, он, наверное, еще думает, что я ему позвоню. Не на ту напоролся. Это колье, брошу прям в его мерзкопакостное лицо, да, перед той шваброй, и прощайте. Хотя нет. Да, пусть идет себе лесом. Хочу дождаться момента его позора, когда сам попросит, чтобы я в его падкие глаза могла смотреть. Ммм, как я хочу смотреть на него, как на последнего жлоба, алчного червяка. Растопчу тебя, мерзость…
А еще сосед тут объявился…Тимофей. Ти-мо-фей. Показался наивным таким себе простачком, но что-то в нем такое есть… странное. Не видела таких людей прежде. Надо быть поосторожнее. Откуда он такой взялся?

7 сентября
Полный порядок в каждом шкафчике и полочке. Убрала все, после своих «психов». Устала. Часа три ночи. Спать. Завтра много дел. Колит в сердце.

11 сентября
Этот сосед… чувство, будто я его знаю. Хм, вот в чем вся странность. Но где я могла его видеть?

14 сентября
Предложили быть соруководителем в молодежной экологической организации. Обдумываю предложение. Черт, если бы личная жизнь складывалась так, как деловая  - была бы счастлива. Интересно, как Тимофей отреагирует на мою деятельность? Пока не буду говорить ему об этом.
Сердце болит, который день уже, скачкообразно. Подумываю сходить к врачу. Ну, потом, сейчас не до этого.

17 сентября
Мрак. Как меня раздражают некоторые одногрупницы, которые то и дело, что говорят о несущественном. Неужели нужно соответствовать шаблону тупой ванильной глупышки? Сплетни, сплетни. Злые языки. Противно.
Хорошо, что не все такие злые, как тот, кого я привыкла видеть.

19 сентября
Сегодня удалось «приручить» зверя. Дома сухой закон. А в чем секрет? Деловой разговор. По-взрослому. Жаль поломанной табуретки…
Зверь узнал о недуге. Настаивает сходить к терапевту. А что? Жалость - отличный способ манипуляции в отношениях. Надо запомнить.

26 сентября
Последнее, что должно случиться, это то, что я сама ему скажу, как он дорог мне. Да, как-нибудь, но скажу. Главное не перестараться.
Сходили со зверем в больницу. Прошла процедуры. Кардиолог ему что-то там рассказывал. Зверь до сих пор молчит. Опять в своей роли «папочки». Черт, сам не скажет, тогда подкуплю врача, взломаю архив, выпытаю, но узнаю. Я сама о себе позабочусь, спасибо.
2 октября
Пришла домой. Никого нет: ни зверя, ни Тимы.
Видела его компанию. Как он общается с этими деградентами? Оно и понятно, что комары летят к огню. Как бы они из него всю кровь не высосали. Надо за ним следить. И разузнать про компанию.
Хотя, раз с ним, может и не такие они паразиты. Но разузнать всё же нужно.

4 октября
У зверя друг хороший в прокуратуре работает. Поразительно. Тимофей «чистый» во всём, и друг его этот… с идиотским именем таким. Забыла. Вообщем, тоже.
Хех, с табельного постреляла сегодня по бутылкам. Круто. Надо в снайперский кружок записаться.

10 октября
Да, что это со мной такое творится? Его нет всего около часа. Как бы не показаться сильно навязчивой. Но он такой пассивный. Нужен предлог. Может с чаем что-то связать? Да, нужно что-то придумать. Ну, неужели ты такой слепой? Дурак,дурак…нет, это я глуплю. Нужно быть более конкретной.
Черт, совсем потеряла время. Пора спать. Подработка в шесть утра!

19 октября
Думаю, он единственный человек, перед которым я не боюсь быть собой. Во всю широту. Он видел как то мои слезы. Этого никто не видел. Он видел много. Но при нем как-то и не стыдно, словно он с полслова уже все понимает. Мне не хватало такого человека…
Утомляю ли я его? Что он думает? Так и не спросишь ведь просто. Но понять его до конца, видимо, и невозможно. Я вижу, что-то его убивает. Мне страшно за него. Нужно оберечь его. Он стоит этого, как никто другой. Нужно разобраться.

26 октября
Решено. Сегодня принесу ему маленький сюрприз. Одногруппница работает в чайной лавке и мне удалось достать нечто особенное, думаю, он оценит. Это не лопухи в пакетиках. И опять же … сегодня надо расставить точки над «и». Похоже, он тоже испытывает и симпатию, и… вообщем, я не знаю, но, кажется, уже итак много времени утекло. Или не много. Не знаю. Важно, чтобы он в нормальном состоянии был, чтобы не было всё это, как снег на голову. Это странное чувство будто ... чертовщина. Я не знаю, просто не знаю, что со мной происходит. От чего ж так сердце то колит все время…мне кажется, я умираю. Мне кажется, я куда-то опаздываю. Боюсь не успеть. Да, сегодня. Только сегодня или никогда. Решено.

***
  Все прояснилось. Не было ни тени сомнения. Как я мог быть таким дураком? Вот оно! Вот оно моё солнце! Которое всегда меня так приятно грело…
 Как я почувствовал себя виноватым! Так извел её. Дурачина. Я застыл в собственном безумном осознании того,насколько я был глуп. Так? И не заметил. Не смог усидеться на месте, и уже продумывал всё, что ей скажу. А что тут думать?! С утра пойду возьму розы, оденусь нарядно и скажу « Люблю!», нет, что за банальщина?! Прийду с утра кофе ей сделаю,как мне она когда-то? Ан нет,сердце то,сердце,нель-зя. Та-а-ак, что еще? Думай! Думай! 
В дверь кто постучал. В такое время? Стук был похож на то, чтобы просто убедиться, что никого нет дома,поэтому я насторожился. Но вот, подозрения исчезли,так как я услышал голос Игоря Ефремыча. По интонациям стало понятно, что он пьян. Он так отчаянно меня звал:
- Тимофеюшка, есть ты? Тим! Тимка! Воротился? Тима…
И тут он уже перестал стучать,как будто думая,что меня нет дома. Я подоспел к двери,открыл. Он обернулся,весь грязный, одежда в пятнаях, небритый, лицо красное,в руке листом бумаги размахивал …
- Тимофей! Вернулся… горе у меня Тим, беда, ты не сердись, ты спал наверное…
- Совсем нет,нет,успокойтесь дядь Игорь, успокойтесь, что…
- Вот возьми,сам глянешь…ох Тим, так я и знал. Это я  её погубил.Я! Понимаешь? Я!Черт. Тим, есть рублей десять? Очень мне надо выпить…сдохну,понимаешь? И я сдохну, как собака,если сейчас не выпью…Зверь я. Сама так признала, значит так и есть.
Я достал из своей куртки десять гривен,дрожащей рукой протянул Ефремычу,еще до конца не понимая,что случилось.
- Дядь Игорь…
- Читай вот!!А я пошел,Тим прости,не могу я… - он пытался будто убежать,прихрамывая. Я слышал как он шмыгал носом.
В руках у меня был изрядно помятый лист бумаги. Вот что было:



Тимофею

   Снег в ноябре. Это ведь нормально? Я задаюсь таким вопросом, когда чувствую что-то ненормальное. Ненормальное вокруг меня. Может я окончательно обезумела? Скорее всего, один человек ответил бы сейчас на мой вопрос. Чтобы я ему хотела сказать? Тимофей, жизнь это радость. Это шутка. Пожалуйста, улыбнись сейчас. Ахах, это ты… Думаешь, только ты мечтал? Думаешь, я не грезила в свои шесть, двенадцать, шестнадцать? А разочарования? А боль? Знаешь это? Конечно, знаешь. Я бы отдала всё, чтобы осуществить задуманное. Но это жизнь такая тут. Проснись. Много мертвого вокруг нас. Прежде всего, у нас внутри. Я чувствую, как мы черствеем, превращаемся толи  в животных, толи в рабов,или роботов. Не будь рабом. Да, ты бы и не смог. Наверное, ты заметил моё странноватое поведение, мои несуразные, скорее всего, эмоции. И я не то чтобы не человек, или бесчувственная, или кто там еще, просто мне так хочется окунуться в ту глубину, в которой находишься ты. Может это иллюзии, представления, но это тоже жизнь. Может быть, ты лучше видишь людей. Не так как я. И мне не важно, с кем ты сейчас. Мне важно то,  позабыл ли ты меня? Проклинаешь или жалеешь? Тим, прости, что приходиться вот так все откровенно… мог ли ты себе представить, что деморализованная девушка из заводского района может написать такое? Нет, я не взываю к твоим чувствам, я просто ощущаю, что меня скоро не будет, и хочу написать тебе всё. Всё, что думаю сейчас важно. Ты не сможешь представить, как мне сейчас тебя не хватает. Как в тот первый вечер, помнишь? Думаешь, я спала и не помню? Тим, я помню! Я всё помню. Я помню… твои нежные прикосновения, твой неуверенный взгляд, и как ты положил меня, и как гладил меня, перебирая мои локоны как струны. Прости за метафору. Не хочу казаться тебе занудной. Но это не главное, Тим. Самое главное, помни, что ты не совершил никакой ошибки.  Не кори себя! Это моя вина. Быть может всё могло быть по-другому. Если бы я была более точной. Но я не осмелилась. Ты слишком чистый, не такой как они. Может я это поздно поняла. Это всё сейчас  странно, что я пишу, да? Да, у меня температура, руки дрожат еще… зверь психует. Не знает, что делать. Но не это, не это я хотела тебе изложить.  А то, что поняла.
(Тут часть текста была перечеркнута. Было невозможно разобрать.)
Но это отложено в моей голове ясно. Определенно, как что-то важное. Ты извини, что об этом так долго пишу, просто в жизни моей, было много грязи, всего слишком порочного, а места для чего-то такого светлого и не было. Это не иллюзия, не рассказ, не фильм, но чувство. Печально сейчас как-то… Меня победили. Никогда не верила в это. Но это правда. Прежде всего - моя болезнь. Моё сердце может остановиться в любую секунду. Тим, никогда не вини себя в этом. Это наследственное, и твоей вины в этом нет, хотя я очень сожалею, что сейчас хотя бы не могу прикоснуться к твоей ладони. И это совсем не глупо. Не глупы мои желания, понимаешь? Да, ты ведь поймешь, я уверена, что поймёшь. Ты знаешь, какая я. Ты знаешь, это совсем не мой стиль - ныть в жилетку. Была бы я здорова, я была бы также преданна, и спасла бы тебя от всего, что убивало тебя. И не спорь, и не сомневайся, мне не нужно быть кем то другим, чтобы понимать это. Понимать то, что ты всегда был искренен, честен, мягок с людьми, со мной, и не раз тебя просто использовали…но после всего, ты сохранил в себе это. То, что я полюбила. Пообещай, я понимаю, что это всё в письменной форме, но пообещай мне остаться таким. Не черствей, как все. Не становись тем, в кого заставляет тебя превратиться та девушка издалека, друзья-дегенераты эти (прости), родственники, соседи, телевизор, да кто или что угодно. Будь таким, каким я видела тебя в последний раз. Много слов? Извини еще раз, но это ничто, только слова, мне хватило бы твоего взгляда-прощения. Но тебя рядом нет, а мне плохо. Мне очень плохо, Тим. Жесткая реальность. Холод душ, и грехи, я в них просто тонула, потом понимала, что это неверно, но тонула все больше и больше, больше и больше, и тут появился ты…
Я знаю, ты похож отчасти на человека в тюрьме. Думаешь, как сбежать может. Или избежать чего-то. И не зря. Эти люди, что вокруг, они не заслуживают перемен. Ты игнорируешь их злую сущность, их подлую сторону. Моё отличие от тебя, прежде всего, в том, что я сперва только это и подмечаю. Ты не знаешь где ты. Этот район – бывшая колония. Тюрьма. Это и иронично, но все же, за каждым человеком тут – нужен зоркий глаз. Мне кажется тебе действительно здесь не место. Если будет возможность бежать – беги.
Не печалься. Не замыкайся. В последний миг своей жизни я буду думать только о тебе…
Правда, отчасти я соврала. Я буду еще думать о маме. Тим, но я еще не сказала все, что хотела. Кажется, ты мне снился. Это было давно. После того, как я впервые разбила голову об батарею (это было давно, не ужасайся, зверь долго каялся), мне снилось: парень … весь в сером, еще цепи на руках у него были, словно он сбежал откуда-то. И вот, еще на коленях стоял он в поле, совсем разбитый, будто его побили очень сильно, и я еще во сне, как помню, не смогла не подойти к нему. Мы сидели у костра. Было туманно, вокруг природа, волшебная такая атмосфера. И цветы всякие пёстрые. Синие запомнились. И вот, мне казалось, что человек из этого сна – моя Судьба. Но еще во сне мы потерялись, но должны были встретиться. Это точно. И я не помню, встретились мы, или нет… Тим, наверное, тебе и так больно всё это читать, а тут еще я такое пишу. Ты может, подумаешь, что я специально выдумываю. Но нет. Тим, нет. Это правда. Я поняла это по глазам, еще сразу заметила, но поняла позже. Это встревожило меня. Я думаю, это был ты. Тим, я устала писать. Знаешь, эти люди, атеисты которые, я тоже думала, что атеист. Но вот осознание, что я больше не вдохну, сподвигло к странным мыслям. Да. Всё еще не могу поверить, что это конец. И мне кажется это не конец, понимаешь? Истории продолжаются. Нет, не те слова. Я подбираю в этой теме не те слова. Но как бы там ни было, Тим, как только подумала о тебе, в этот ноябрьский день, и солнце ослепило меня, едва теплыми лучами, пригрело, и я поняла. Что поняла?  Сколько я не сделала. И знаешь что? Мне стыдно за себя, за те моменты, когда я считала жизнь, чем-то обязывающим, данным. Хотелось порою куда-то деться. Вот я и девалась…и жизнь в моих глазах сама по себе обесценилась. Но тогда, когда в тот день появился ты, спас меня, с того момента что-то перевернулось, и я поняла, что жизнь – это прекрасно. Жизнь – это здорово. Тим, я так хочу жить…
Тим, идёт зверь, будет ругаться, что я пишу, потому я прекращаю. Если успею – продолжу, если нет – Тим, знай, я полюбила тебя и прошу прощения. Спасибо, что как-то подарил мне жизнь.

                Мария
 ***
  Может потому, что я очень устал физически, может просто потому, что недавно был в глубокой эмоциональной подавленности, но я не верил еще, не согласился,но медленно понимал потерю. Сидел у окна. Смотрел на падающий снег, на падающий пепел от сигарет,которые я курил одну за одной…
  Уснул на полу. Через несколько часов стало холодно, я встал и дошел до постели. Крепко уснул. Я не хотел просыпаться.
***
  Яркое зимнее утро, или день,я так и не понял. Только вышел к главной двери…много снега,и поразительно яркое солнце. Ветра нет. Её нет…
Совсем не подходила погода. Я уже курил вторую,кажется, у меня передергивало правый глаз. Сзади кто-то положил руку на плечо:
  - Тимофей, я понимаю твою реакцию. Сожалею, что мы не познакомились раньше. Я знал Марию… Я видел вас… думаешь мне было не заметно? Думаешь , я только конченный старик-астматик? Я никогда не жаловался на Машку. Она всегда была хорошей на самом деле. Такой я её помню. Это всё мымра из параллельной квартиры, всё негодовала что-то, да негодовала…
Я еще с её детства знал о проблемах со здоровьем. И Игорь знал. Думаешь с кем он первую бутылку от горя раздул после смерти Машкиной матери? Вот девка то и выросла под лоном мужика такого. Отмахала, сильная и выросла. Сильная то сильная, а сердце – слабое. Да…
И глаза у неё еще вот…но сердце вот… так что ты не горячись. Не стоит. Не нужно. Мало кто поймёт. Но я пойму. Пойдем зайдем. Я должне тебе кое что отдать.
Мы зашли, он, прихрамывая, дошел до серванта и что-то достал:
- У меня есть для тебя подарок, Тимофей. Не знаю как ты к этому отнесешься. Но это важно для меня. Не пойми привратно, но меня уважают тут очень, даже шпана, и взрослые, и все дядей называют. Но, это такое, а вот! – тут он достал два колокольчика с ленточкой. – Мой отец еще на передовой был, еще во время второй мировой. Мать же моя была обычной медсестрой. Под Варшавой они встретились. Он так рассказывал: «Сон мне снился дивный, и представь, словно девушка из сна моего.» Словно он знал, что они должны быть вместе И он, говорит, как дурак, сам подошел такой и про сон свой рассказал. Она сначала засмеялась, а потом…знаешь, что потом? А потом если бы она по-уши в него не втрескалась,  не было бы меня, ахах. Но время тяжелое было…да. Только второй фронт вот как открылся, батька отправили в Германию значит, ага,а моя мать уже, на прощание, подарила ему колокольчики. Вот эти. Держи. Сама же она после прощания этого погибла. Пол госпиталя разбомбили. Я выжил. Отец после забрал меня. И колокольчики эти сохранил. И как помню, сказал: «Отдай их тем, кто когда-нибудь любил людей, как я любил твою мать». Вот я … Тимофей, несмотря на твой юный возраст, я все же наблюдаю, я наблюдал, как ты любил…и тебе необязательно со мной спорить. Я всё сам видел. Лучшего человека для этого я не найду. Пусть эти колокольчики будут твои, в знак того, что ты любишь и сейчас, и надеюсь в знак того, что никогда не перестанешь. Пойдем перекурим?
Мы вышли, я смотрел на эти два медных колокольчика, вспоминая, что они висели на вишне.  Я спросил:
- Они тут  раньше  висели, да?
- Да, они были не у меня.
(пауза в полминуты, тяжелый выдох табачного дыма)
У Маши. Теперь они твои. Думаю, Маша одобрила бы это…
-То есть, это выходит…?
- Да, она любила тебя… - сказал старик, не поворачивая своей головы, он как будто стал немного сердитым.
- Я не знаю… что делать с ними. Мне. Теперь. Я не знаю…
- А ты сохрани. Но лучше – привяжи к вишне, что на Машины окна выходят, и пусть висят, как и раньше.  Просто хотел изначально, чтобы это сделал ты.
- Я не знаю…
- Принимай удары судьбы с мужеством! Не будь тряпкой! – нервно и громко провопил старик.
- Да…
- Подними! Голову подними! Подними голову!!! Думаешь, ей было приятно, если бы ты раскис, и как кислая мямля отдал ей свою честь?!
- Нет!
- Вот! Соберись! Не хнычь!
-Да! – я сказал максимально громко, как в армии, но все равно заплакал.
- Не ной!
- Не ною! – и тут уж совсем разревелся окончательно, и закрыл лицо руками от стыда. Старик сжалился и тихо сказал:
- Пойдем, Тимофей, пойдем. Отпусти её…
Я стёр слёзы, и с неимоверным усилием почти бесслышно сказал:
Да…
Мы привязали колокольчики. Минут пять молча смотрели  на вишню, а после, старик тихо испарился, оставив меня в каменном положении духа, и тела. Я застыл, и ни на что уже не реагировал.
***

  Прошло недели две после всего. Сейчас дописываю последние строчки. Пришел на кладбище проведать...
   Сегодня, всё по-прежнему светло и ярко. Я решил уехать из города. К родне. До конца не верится, что произошло всё это со мной. Не понимаю,почему именно так вышло. Ведь,для чего-то это вышло именно так. И хоть,каждый, зная, говорит мне «не виноват»,но я знаю. Знаю,что все же виноват. Этот крест,что тут... во что верила Маша? Поверила ли?Я заметил другую сторону происходящего. Это солнце, все ярко и ярко светит,я представляю себе,что это она и есть.Там. Улыбается мне сейчас, так же греет, как и сейчас в январе…Тут всегда январь какой-то: угрюмый,холодный,какими люди привыкли быть. После всего, что было, хочется только и молчать Хорошо,что написал. Может и зря,но как-то сейчас проще.Эти две недели,я только и делал,что писал,а иначе….а иначе, я и не знаю,что было бы.
  Иногда слабо верится в то, что жизнь приподнесет еще какой-нибудь шанс,момент,большой радости. Это не представляется возможным из-за осознания потери. Но так бывает только сперва. А если посмотреть иначе:светило бы так солнце в другой день?Ведь все ещё кажется возможностью,таятся будто скрытые двери от комнаты самого себя, хочется наслодится всем,что есть прекрансного вокруг. Да,жить, радоваться жизни,так как это умели делать другие люди до тебя. Ценить то,что есть, сознавая то, что есть, то что со времнем (иногда слишком коротким) уходит,а есть воспоминания, те улыбки,и те искреннее моменты, ради которых не то, чтобы стоит умирать, ради которых хочется жить снова и снова.

Конец


Эпилог
   Я спустился в парадную,вышел к лавке: колокольчики все еще висели на вишне. Мне безумно хотелось встретить Тимофея,и еще узнать про эту Машу. Но соседи почему-то оказались на удивление молчаливыми,и что удалось узнать так это то, что Тимофей живет где-то под Киевом. Что там он делает неизвестно,но там его родственники. Что касается Маши, то такой девушки вообще в доме не было. И вообще, все персонажи скорее всего выдуманы,кроме пожалуй той ворчливой соседки наверное. Возможно, это другая ворчливая соседка, не имеющая отношения к рассказу,но уверяю Вас, что такая мне встртилась буквально на следующий день.
  Уже когда я выезжал с того дома, я все думал о том насколько же это все было в действительности ,и в особенности, мне было любопытно знать состояние Тимофея, но найти его, мне к сожелению не удалось. Невольно читая о том, какую взаимосвязь имеет сон с реалиями,я понимаю, что значение снов недооцененно. Именно там, мозг сможет сгенерировать наш собственный идеал, максимально соответствующий нашим потребнотям,предпочтениям, дополняя нас,и вот когда в реальности мы видим совпадение,наш мозг это четко фиксирует,  дает наводку,давит на интуитивные переживания, ощущения дежавю,и прочие крайне психологические странности. Бывает ли так? Бывает ли так, что даже и сны у таких людей, в чем-то совпадают.Возможно это действительно необъяснимый феномен, может, конечно и домысел, как предпочтет скептически настроенинное большинство. А все же,это мистично-притягательно,и в этом что то есть. Именно в тот момент, я почувствовал, что готов испытать жизнь и уехать Бог занет куда, знать бы только куда и зачем. Но появился внезапный страх упустить любой миг,любое время зря. Захотелось жить и любить, только так вместе.