Пепел сказок

Наверное, никто не знал лучше, чем Инна, каково на вкус одиночество. Не слушал такую тишину по вечерам, когда хочется заорать, чтобы не разорвало голову. И стук дождинок о стекло считать благословением. Смотреть за окно на собачью площадку и отрешенно замечать, сколько сегодня там прогуливается собак, и отчего вчера их было больше или меньше. Рассматривать свои руки с обветренной кожей, босые бледные стопы или по вечерам сидеть часы напролет, не включая свет, и завороженно смотреть в мутное зеркало, изучая тени под глазами, как занимательное полотно в галерее. Нет, Инна не сидела дома целыми днями; у нее была работа (монотонная, тягучая и бессмысленная) и любимый парк для прогулок (островок жухлой зелени посреди океана асфальта и пыли). А еще у нее были мечты…

*октябрь*
Корявые голые ветки сирени монотонно терлись о стекло, добавляя шуму ветра сиплую мелодичность. В комнате было прохладно и темно, на язык ложился сладкий привкус пыли. Инна лежала на полу и что-то быстро писала на небольшом листке бумаги, не отвлекаясь, словно боялась, что мысль может исчезнуть раньше, чем она успеет закончить предложение. Вокруг были разбросаны исписанные листки бумаги, ссохшиеся и оттого очень жалкие лепестки роз - когда-то алые, розовые и белые, а теперь одинаково бесцветные, сморщенные, как старушечьи губы; карандаши, ручки и десятки сигарет. Все это напоминало некий вычурный узор, оплетающий паутиной всю комнату. А по воздуху растеклась филигрань табачного дыма и душного аромата роз.
Она писала свои мечты… на сотнях бумажек, десятками карандашей… Писала сказки – и волшебнее их не было еще придумано на свете. При этом Инна плакала – тихо-тихо, словно просто отпускала слезы, позволяя им течь стеклянными дорожками по бледным впалым щекам. Рыдания вырывались у нее изо рта, только когда она сворачивалась в клубочек в углу и смотрела на серо-черное беззвездное небо за грязным стеклом. А потом закуривала и подносила сигарету ко рту отчаянно дрожащими пальцами. Нервно затягивалась, все еще надрывно всхлипывая, и, укутавшись в серые, схожие с облаками струи дыма, наконец успокаивалась. И снова бралась за карандаш, хватала первый попавшийся листок и писала – иногда поверх старых строк, наискось, разрывая неровные кружева слов, словно совсем не дорожила написанным, словно то, что писала она сейчас, было важнее и лучше вчерашней сказки.
Инна не пыталась никому показывать свои страдания. Она не притворялась сумасшедшей в стремлении примерить эпатажный образ безумия. Она ничего не делала на публику - напротив, никто из коллег даже не догадывался, чем эта тихая скромная девушка занимается вечерами. И уж тем более она не собиралась заносить себя в списки отверженных и непонятых одиночек. Разумеется, дело только в ней. Конечно, люди бы приняли ее в свое общество, подойди она к ним хоть на шаг ближе. А сказки… Их придумали для того, чтобы подсластить горькую пилюлю правды жизни, дать человечеству мнимую надежду на нечто более высокое и прекрасное, нежели тусклый мир за окном. Инна все это понимала. Но разве когда-либо это помогало?
Рука металась по клочку бумаги, глаза девушки были полуприкрыты. Скрип карандаша гармонировал с завываниями ветра за окном. Эти звуки были почти слишком громкими, разлетаясь по пустой комнате. Серые стены принимали их, искажали и отбрасывали от себя. Комната стала сосредоточием прохлады и тишины.
Потерев замерзшие пальцы, Инна медленно встала на колени и подползла к окну. Резко дернула на себя раму и впустила с улицы острую пыль дождя, сухие листья, далекие стоны сипящих машин. Ветер разбросал бумагу и лепестки, закружился, заметался пойманной птицей. Волосы упали на глаза, но она не стала поправлять их. Сквозь эту золотистую проволоку мир казался совершенно иным, причудливо-новым и диковинным. Инна развела руки в стороны и, не разгибая коленей, опустилась на спину. Так она и задремала, дыша дождем и городской пылью, осенью и горьким привкусом реальности на сухих губах.

*март*
Пруд в парке начал подтаивать, покрываясь темными, похожими на вены изгибами. Метлы ив понемногу освобождались от плена снега и неуверенно распрямлялись, поглаживая прутиками веток по-весеннему сладостный воздух. Снег на парковых дорожках перемежался с грязными лужами, кое-где проглядывала жухлая прошлогодняя трава, проржавевшая и иссохшая. Для прогулок было пока слишком холодно, и парк пустовал. Только на одной из перекошенных облезлых лавочек сидела Инна в легком пальто с распотрошенной записной книжкой на коленях и медленно, лениво водила ручкой по странице. Иногда она останавливалась и осматривалась, ища вдохновения или подбирая слова. Из-под старой фетровой шляпы, явно мужского фасона и неподходящего размера, торчали соломинками светлые локоны. В левой ладони девушка держала комочек снега, и пальцы уже намокли и покраснели от холода. Инна сидела здесь больше двух часов, не обращая внимания на дрожь и онемевшие ноги. Она все никак не могла заставить себя закрыть книжку и пойти домой. Слишком много с приходом весны ей нужно было написать, освободить от этого свою голову, хоть на минуту прогнать из сознания рой сказочных образов. Они раздирали ее, не давали спать и мыслить. Ни истерики, ни выпивка не избавляли девушку от болезненных фантазий. Лишь вылить их все без остатка на бумагу, скомкать ее, кинуть в самый тёмный угол комнаты и забыть… хоть на минуту.
Солнце неожиданно пробилось сквозь бледные тучи и с силой ударило в глаза, обожгло привыкшую к вечным сумеркам кожу, заискрилось в каждой снежинке вокруг. Мир вокруг взорвался светом. Девушка, чуть не крича, вскочила с лавки и опрометью бросилась прочь, домой, спасаться от всего нового вокруг, с ужасом осознавая, что ей не будет теперь покоя, пока она не вымажет появившимися в голове образами всю бумагу, что найдет в доме. И рыдать, рыдать без конца, не в силах выдерживать этого необузданного вихря. И молить о мгновении забытья… наполненного волшебными сновидениями.

*июнь*
Инна бегала по комнате с рюкзаком в руках и порывисто запихивала в него всё, что находила на полу: ворох бумаги вперемешку со сломанными сигаретами, раскрошившиеся розы и обломки карандашей. Окно было распахнуто, погружая тесный серый мирок в марево лучей, отсветы зелени и пряный запах летнего города. Но теперь все стало неважным и тусклым, ничего не заполняло сознания, как раньше. Целый год страданий подошел к концу, неизбывная тоска сменилась нервным предвкушением. Осталось лишь одно: на карнизе лежал только что купленный билет к морю.



Она сидела у костра, отрешенно глядя в огонь. Волны медленно накатывали, несмело останавливались возле ее босых ног и отступали. Легкий, пропахший солью бриз нежно поглаживал золотую вату волос, играя с локонами, перебирая невидимыми пальцами светлый бархат. Инна изредка подкладывала в костер разбросанные вокруг листки и запечатанные письма без адресата, раскрошившиеся в пыль от носки в рюкзаке бутоны роз и каждый раз вздыхала, словно расставалась с чем-то очень дорогим. Белый сарафан был усыпан пеплом, но девушка не замечала этого.

Пламя вспыхнуло ярче, изогнулось, будто в танце, а в небо взметнулась серебристая тень и повисла в воздухе, переливаясь и искрясь в жарких солнечных лучах. За ней вторая, третья – они вылетали стайками дивных птиц, как только огонь добирался до новых листьев.
Инна смотрела на них и улыбалась сквозь слезы. Над ней кружили ее мечты, ее сказки, созданные из филиграни неровных строк, невыплаканных слез, неизлитой боли. Это был отблеск волшебства, такого желанного и недоступного, близкого и незримого.
Девушка кинула последнюю горсть бумаги в костер, обвила руками колени и стала смотреть на море, прекрасное и величественное в своей монотонной бесконечности.
…А вокруг порхали сотни сказочных грез, постепенно бледнея и растворяясь в воздухе.