Всего один ход

               
               
   Всегда записывали ходы. А в этот раз почему-то нет.
Уже все сыграли. Оставалась только пятая доска. Исход партии был решающей для команд. И Лиза это чувствовала, хотя и не знала результатов.   
   Она  не могла проиграть! За ней школа. Надо выводить ладью и  ставить мат. Зачем же она  тут слона поставила? Он мешает. Убирать его надо, а это целый ход, как же мешает  этот слон, будь он не ладен!
   Лиза оторвала взгляд от доски и осторожно посмотрела на свою кривую партнёршу. Что делать? На какое-то мгновение её затопила жалость к сопернице, нелегко в двенадцать лет остаться без глаза.
  Что случилось и когда это произошло – Лиза не знала. Пиратская лента сбилась немного набок, и Лизе показалось, что там зияет, словно расплывшаяся яичница, белёсая пустота. Ей стало тошно. И неловко за себя, здоровую.  Девочка же, словно почувствовав, не поднимая блеклого взгляда своего одинокого глаза от шахматной доски,  поправила траурную повязку. Но жалеть сейчас  было  неуместно, потому что мешало думать, а главное, неустанно помнить, что напротив – соперница. Нужно выиграть любой ценой. Игра ведь идёт на равных. Она должна быть первой! Всегда была.  Ну, почти.  Проиграла  только два раза. Хватит  и этих двух раз. А в остальном – первые места. Лиза напряглась. Дело даже  не в ней. Хотя приятно, ничего не скажешь, побеждать и ощущать себя уверенной. Но ещё есть и школа, честь которой  она теперь защищала. И это поважней собственной награды. Она не могла понять по этой одноглазой, видит та, что ей, Лизе,  ещё чуть-чуть и мат, или нет.  Раньше, играя, она  видела ситуацию не только  на доске, но и на лице.  Несколько   раз  она сама замечала комбинацию,  грозящую ей поражением, но, вглядываясь в соперника,  почему-то была уверена, что видит это только она. И оказывалась права. И, естественно, побеждала. Сейчас она не понимала по этой непроницаемой сопернице  ничего. Словно всё  лицо – один отсутствующий глаз. Пустота. Мрак. Та же Лизе требовалась вся, особенно лицо, на котором  можно  прочесть все переживания. Когда и где она научилась этому?
     Скорее всего, в тот знаменательный первый свой проигрыш.
Это была игра на разряд.
      Шахматный кружок занимал небольшую комнату в офицерском клубе на втором этаже. За две недели до соревнований она заболела. Жуткий кашель изматывал.  Температура упрямо ползла вверх.  Сырость болот, серое дождливое небо, промозглый ветер – всё это  не в первый раз укладывало Лизу в постель. Самое малое – недели на три. Страх, что она может не попасть на соревнования, обессиливал её. Вдруг он высушил беспомощные слёзы, уже изрядно  лившиеся. Она – поняла. Она – должна вылечиться. Сама. Быстрее. Теплое ватное убаюкивающее одеяло полетело на холодный пол. Мадонна с младенцем, привычно взирающая со стены на все происходящее, казалось, одобрительно улыбалась. После просьбы поставить ей ненавистные горчичники, у мамы слегка округлились глаза, и вырвался, словно споткнулся,  повиснув  в воздухе, странный вопрос: – Ты в порядке, доченька?
 На что Лиза резонно ответила, что, конечно, нет, поэтому хочет скорее вылечиться, и посмотрела на мать с неожиданной твёрдостью.
      И  вылечилась. Через неделю.
      Так что блестящая лестница с давним ревматизмом даже не ощутила прикосновения Лизиных лёгких ног, которые буквально внесли её в класс, где должны были проходить соревнования.               
      Она сыграла уже несколько партий, заработав заслуженные победные очки. И садилась с Витькой, как обычно со всеми, – настраиваясь на вдумчивую игру. Но думать – увы, не пришлось, вернее, чёрт-Витька не дал –  всю игру стол раскачивал. Сам-то  посидит, подумает, чуб лохматый подергает (жалко, что не выдернул), ход выверенный  сделает, а потом  чернявые молдавские глазки прищурит, воровски ими постреляет –  где  тренер? – и за раскачку примется. Где уж тут было сосредоточиться, а тем более выиграть, если стол, как палуба корабля в ненастную ночь. Не потонула и то ладно: как брод нашла – ничью сделала – сама не поняла. Из класса выскочила ужаленной, ища спасения или успокоения – всё равно. Только и хотела: вон, вон отсюда, из этой удушающей комнаты с тремя окнами (и зачем они вообще нужны закрытые?), от этого Витьки-демона, только б не видеть его, а то ещё  без чуба –  лысым – останется.  Заработанные пол-очка не радовали.    
    Кожаное кресло, принявшее в свои холодные объятия Лизу, не могло её успокоить и поэтому сотрясалось вместе с ней. Обидно. Горько. Больно. Несправедливо.
    Лиза так не плакала, даже когда в пять лет, ловя белобрысого котёнка, юркнула между старыми оконными рамами во дворе и напоролась на торчавший ржавый гвоздь. Ойкнув, схватилась за щеку: решила – комар. И с большим удивлением протянула бабушке, сидящей недалеко на лавочке, свою ладошку:
– Ба-а, смотри, кровь…
  Бабушка схватилась за сердце, –  щека раскроилась пополам:  на месте нежной белой кожи  – рваная зияющая рана. В больницу зашивать не отдали – побоялись. Лиза же не произнесла ни звука за всё те дни, пока ее безжалостно смазывали зелёнкой то мама, то бабушка; она спокойно лежала на диване, и со стороны казалось, что ей – не больно. Её выдавали  слёзы. Тихие. Непрерывные.   
   Разряд, четвёртый, тогда она всё-таки  получила. И даже эти выстраданные пол-очка помогли. С тех пор, садясь играть, она внимательно смотрела не только на доску, но и на партнёра. К собственному удивлению, поняла, что выражение глаз соперника не менее важно, чем комбинация фигур. 
     Но сейчас по этой застывшей и какой-то матовой партнёрше  не понимала ничего. И это раздражало. Что же делать? Нужно всего-то два хода. Но – подряд.
     Не дождавшись окончания их партии (уж слишком затянулась), решили награждать тех, кто уже сыграл. Лиза, как в тумане, смотрела на победителей, на вручаемые ярко-синие ракетки для бадминтона, такие яркие, что даже слепили глаза. Её партнёрша с интересом следила за вручением грамот и подарков. Лиза  затаенно поглядела на доску. Она почувствовала невнимание соперницы. Та вся устремилась к награждаемым, казалось, забыв об игре. Или сейчас, или никогда. Сейчас – её ход. Она может сделать два. Подряд. И надо-то всего о-д-и-н ход. Лишний. Или не надо?  Может, одним глазом и не заметит? Всегда записывали ходы. А в этот раз  почему-то нет. Ну, и хорошо. Чего же хорошего?  Если б она знала: видит  эта полуслепая партнёрша, что и ей, Лизе, тоже грозит мат? Или не видит? Если б она знала… Как будто сама судьба  говорит: на… бери…делай…  за тобой школа… и одноглазая…и  награждение… для тебя…пойми – школа… Ну почему она играет  за школу, а не за себя? Потому что – лучшая. И что этой лучшей – теперь делать? Её же слон смеялся над  ней, издеваясь: «А зачем ты меня сюда поставила? Вот и расхлёбывай».
    …Играть в шахматы, с шести лет, стал учить её дедушка. До сих пор помнила своё недоумение:
 – Деда, а почему слон-то? Ему что хобот конь откусил?
    И вот теперь недоделанный слон мстит ей. Она зажмурилась, поэтому заставляла себя через силу расширить глаза, словно спички вставляла – даже болью отозвалось. Подняла озябшую руку…   И – ход… Сделала ... Незаметно.  Вывела слона. Путь свободен. Ещё чуть-чуть. Ладьей. И всего-то несколько клеток вперёд, – но каких же тяжёлых! И тогда – мат. Теперь ждать. Может, одним глазом и не заметит? Скорей бы кончались награждения! Главное сейчас – не выдать себя. Лиза откинулась на стул, и до неё  доносились только обрывки фраз: …вляю  …асибо  …лодец. 
  …Проиграла  второй раз она красиво. Год назад. Они ездили на соревнования в город Валдай. Владимир Андреевич, их тренер, сказал, что команда без разряда, и что выиграть у них – пара пустяков. Все ехали радостные, настроенные на победу, и только на неё. Ничья для каждого –  всё равно, что поражение. Поэтому, смотря в окна автобуса на унылую слякоть запоздавшей где-то весны, радовались ей, забыв почти каждодневное нытьё и раздражение на эту ненормально-кислую погоду. Но Валдай преподнёс неприятный  сюрприз. Лиза вдруг поняла – у неё очень сильный соперник. И это – без разряда! Она должна быть сильней! Зачем тогда все эти разряды, если она не может справиться с любителем? Всё свое мастерство, и даже больше, пыталась применить. Сопротивлялась долго и упорно.
  Но – проиграла. Хотя и сопернице победа далась нелегко. 
  От стыда не могла смотреть на тренера, так всегда на неё надеявшегося. Он ходил к родителям, когда те запретили заниматься ей шахматами из-за страха, что она не справится с учёбой. Но она –
справилась. Даже троек не было. А Владимир Андреевич  долго тогда убеждал и маму, и папу, что их дочь подает большие надежды. И шахматы – её призвание. Ну как же после таких слов, после такой веры в неё она могла поднять на него глаза,  так позорно проиграв? Она забилась в угол какой-то непонятной обшарпанной комнаты, где её еле-еле нашли. Твёрдая мужская рука властно подняла поникшую голову, и Лиза через застрявшие слёзы увидела искреннее, почему-то улыбающееся и восхищенное лицо своего любимого тренера:
  –  Лизонька… девочка…Ты играла – с перворазрядницей. Понимаешь?! Я специально сказал, что они без разряда. Ну и заставила же ты её понервничать. Молодец! Красиво сыграла. Даже не ожидал! Умница!
   Она замерла. Словно кто укутал её в мягкий пуховый платок. И вдруг стало тепло и спокойно. Лиза подняла свои  синие, будто весенним дождём омытые, чистые и ясные глаза, сияющие пониманием и благодарностью.
   Сейчас же Лиза чувствовала себя живым деревом, в которое по чьему-то произволу вбивают гвозди. Гвозди впивались и рвали её. Скоро. Скоро кончатся поздравления – и что ей делать? – признаться, что она уже сделала ход или нет?   
 … У неё была одна не совсем обычная победа. Играли на время. Сделал ход – нажимаешь на кнопку часов, твое время останавливается, соперника – тикает. И каждому по часу. Стрелка подходит к флажку. Флажок падает – значит, время истекло.
   В ту партию  Лиза проигрывала. Соперница, естественно, хотела выиграть. И думала. Долго. Лиза же, видя это, судорожно делала ходы,  порой не успевая подумать, и также судорожно нажимала кнопку на часах – главное, чтоб не упал флажок. Партнёрша, видимо, иногда пыталась разгадать Лизину тактику, которой почти
не было. И совсем забыв про время, увлечённая стремлением поставить мат, –  на часы, несущие ей проигрыш, практически не смотрела. И флажок упал, – за несколько ходов до победы. И Лиза – выиграла. Но – честно. Просто такие условия.
     А сейчас? Что она делает сейчас? Это же – нечестно. А как же школа? А если заметят – позор. Рисковать или нет ради других? Ради себя – стала бы?..
  … Этим летом  поспорила с подружкой. Мама подарила ей красивое платье, разрисованное разноцветными заплатками, словно сшитое из них, с широким поясом, который завязывался сзади в огромный бант, и с молнией вдоль всей спины. Так вот Ирка обозвала её трусихой и сказала, что она никогда не сможет засунуть красный большой мяч под платье, изобразив из себя беременную, и пройтись  по промтоварному магазину. К Иркиному удивлению и неверию, они вместе засунули мяч и застегнули насколько можно змейку, которая хорошо его держала.
   И она прошлась по магазину. Медленно, смотря по сторонам, словно что-то хотела купить: то ли тетрадь для себя, то ли игрушку для «будущего ребёнка». И ничего не боялась. Даже разоблачения. Кажется, никто и не поверил в её мнимую беременность, кроме одной молодой женщины, у которой на лице появился неподдельный ужас при взгляде на Лизу. Но это и обманом, в общем-то, нельзя назвать. Так – на спор. Шутки ради.
   А сейчас – шуточка, называется… Два хода…
   Награждения закончились.
   Лиза посмотрела в глаза, вернее, в один глаз своей, так и не разгаданной соперницы, на секунду задержала дыхание и, выдохнув, спросила:
– Чей ход? 
– Твой, – невозмутимо ответила та.
Лиза поняла – она не увидела отсутствие слона. Один ли глаз тому виной,  просто невнимательность или то, что не записывали ходы?
Неизвестно. Но главное – не увидела. И Лиза почувствовала себя преступником, которого сама жертва оправдывает и толкает на ещё не совершённое преступление, ей говорят: «Твой ход, делай его».
  И Лиза ход сделала. Второй. Ладьёй. И – мат.
  И впервые за всю партию в одном глазу напротив мелькнуло живое чувство – нечто похожее на удивление и непонимание. Но только – мелькнуло.
  Ярко-синие ракетки, вручаемые Лизе, снова слепили глаза. Восторги. Поздравления. Наверно, искренние, но ей казалось – чужие. Холодные. Она пыталась улыбаться, радостно – не получалось. Выходило натужно. Хотелось потрогать лицо – почему-то ссохшееся.
  Выскочив наконец-то на улицу из этой невыносимой школы, которая всю игру давила на неё своими кирпичами и всё-таки вконец раздавила, Лиза почти побежала. Было противно. Первый раз она испугалась победы. Невольно потрогала затылок – нет ли там крови? Крови, конечно, не было.
    …Три года назад  их кружок решил поставить спектакль. Каждому участнику шили костюмы шахматных фигур. Лизе досталась роль чёрной королевы. Белой – была Оксана, которая вначале играла лучше Лизы, а потом забросила, несмотря на успехи.
   А тренер в Лизе сразу  и не разглядел её способностей, её упорства, её жажды познания. Это всё случилось позже, и он ещё долго сокрушался, что упустил время, занимаясь с более яркой, на первый взгляд, девочкой, но, как оказалось, не желающей учиться. И  тогда Лиза простояла весь спектакль, не сделав ни одного хода. А сегодня – сделала.
   Всего один ход. 
   Она бежала по дороге, ведущей вверх, на возвышенность, и ничего не замечала, кроме  нескончаемо-серого цвета вокруг.