Освобождение

     В комнате, как и на душе, было сумрачно.  Такой длинный день… Сколько  времени  просидела она в темноте, Валя не знала. Мысль, что придётся чуть-чуть приподняться над кроватью и  тянуться к выключателю, угнетала, даже сама мысль была тяжелой.  Но всё-таки светильник она зажгла, –  одна из пары лампочек-свечей  фыркнула и потухла. Валя сделала ещё одно усилие: достала из нижнего ящика стенки  небольшую тёмно-синюю книжечку. Псалтырь. Открыла.
        Наверное, обращение к Богу в тяжёлую минуту сродни древнему инстинкту. Она поднесла псалтырь почти к самым глазам, пытаясь не просто читать, но вникать в написанное:
Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится.
Говорит Господу: «прибежище моё и защита моя, Бог мой,
на Которого я уповаю!»
Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы.
    Но вместо букв перед глазами, словно живая, возникла подружка, Ритка, со своей светло-русой  косой и кудряшками на лбу и, конечно, в короткой юбке. Из-за этих юбок, которые она сама и шила, весь класс над ней втихаря подсмеивался. Ну не шли ей короткие юбки! Ноги пухлые да ещё с кривизной. Их бы прикрыть, а она – как на выставку. И сказать-то оказалось нельзя. Сказала на свою голову! Как же Ритка кричала! Топала этими самыми ногами!  Взять бы их да «замесить хорошенько», выпороть,  «чтоб задница вспотела» – как говаривала бабушка, когда речь шла о тесте для будущих сдобных пирогов. Смотреть было неприятно, особенно, когда она ими дрыгала, кривляясь, казалось – от неё отлетает одна грязь на всех кто рядом. 
      А Ритка всё никак не могла остановиться, сыпала, как дождем, обвинениями: и в зависти к себе такой хорошей и удачливой, и в  мести за списанную алгебру. И теперь весь двор слышал, что у неё не две юбки, как у некоторых, рядом стоящих, а столько, что она и сама со счёта сбилась; и что шить-то она умеет, опять же ни как некоторые, и, вообще, – она красавица и отличница. На этой мысли она резко замолчала, вдруг проникшись собственными достоинствами, небрежно кинула взгляд сверху вниз и,  не попрощавшись, развернулась, показав оскорблённо-гордую спину. Валя смотрела вслед удаляющейся подруге…списанная алгебра…
      …Интегралы. В их классе не было ни одного человека, любящего интегралы и, самое главное – разбирающегося в них. Вале приходилось добывать знания в одиночестве. Она просидела  тогда целый вечер, пытаясь вникнуть и решить. Сколько она подняла учебников, справочников и вначале только для того, чтобы понять суть, а уж потом – решать. Ритка пошла на танцы, не утруждая себя, по её словам, бесполезным занятием. А Валя решила. Легла в три часа ночи, но всё-таки добила эти нудные интегралы. И заснула – быстро и счастливо. 
        И с кем, как не с подругой, поделиться наутро радостью выполненного труда? Риткино искреннее удивление мгновенно сменилось просьбой списать. И разве могла она отказать?
       Через день Вера Николаевна, учительница математики, недоуменно взирала на Валю, подошедшую с вопросом за что четвёрка, если нет ни одной ошибки и даже ни одной помарки.   
–  Карасёва, ты, это о чем? Чтоб ты сама это решила? Этого просто быть не может, потому что не может быть никогда. Как на чужой труд все падки-то! Риточка вечерами дома сидит, учит, медаль зарабатывает. А тебе ещё и четвёрки мало? Скажи спасибо, что не тройку поставила. Постыдилась бы хоть подходить. Иди, не стой истуканом, не мешай мне.      
       Рита только усмехнулась, узнав, что Вале поставили четвёрку, и перевела разговор на более интересную, по её мнению, тему. 
                ***
       Вале казалось, что комната плыла в неизвестном для неё направлении. Но лучше плыть вместе с комнатой, чем блуждать по переулкам прошлого с Риткой.  И она  продолжала читать молитву: 
  Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен;
 щит и отражение  – истина Его.
           Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём,
             Язвы, ходящей во мраке, опустошающей в полдень.    
   Но слова, предназначенные облегчать душу и защищать её – сейчас вызывали, вернее, даже навязывали воспоминания, от которых хотелось избавиться.
       « Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём» –  Валя ещё раз повторила строчку, но как же это сделать – не убояться? Как?  Валя зажмурилась и мысленно напряглась. И снова накатилась тоска.
                ***
        Вчера она ходила прощаться с Машей, из параллельного класса, и её матерью – говорили, что их убил родной отец и муж. Маша лежала вся в белом – настоящая невеста.  А вот один глаз не закрылся и смотрел с укором на всех, оставшихся в живых.  И этот глаз преследовал Валю сегодня целый день в школе. Рита практически силком вытянула из неё обещание пойти на дискотеку, так как другая подружка, Наташа, всё ещё сомневалась, а уж если Валя даст слово, то непременно исполнит. И она с трудом, с неохотой  (уж больно Ритка просила) согласилась.
  Отягощенная думами о предстоящем вечере  и  преследуемая взглядом, застывшем навечно, тяжело, с остановками поднималась на свой родной последний этаж, пятый по счёту. Она и не сразу услышала какое-то движение в подъезде.
На холодных ступеньках застыла кровь, перемешавшись с пылью. Валя вначале не поняла, что это не игра её воображения, а реальность, что вот она, чья-то кровь, тёмная, почти чёрная, убежала от своего хозяина. Осторожно, на цыпочках, она прошла в направлении четвёртого этажа.
       На площадке, лицом в запёкшейся луже крови, лежал мужчина, подошвы же его кроссовок были в засохшей грязи. Вале почему-то захотелось снять, почистить их и вымыть, чтоб сияли. Она словно вросла в бетон, – застыла, глядя на эти чужие кроссовки, боясь пошевелиться. Возникший милиционер вызвался проводить её до квартиры.
       Пройти по площадке мимо убитого – секундное дело, но ей показалось – прошла вечность. Она узнала Машиного отца. Здесь  жила его мать. Он хотел убить и её,  но она не открыла дверь, и тогда он покончил с собой.  Всё пространство вокруг – было смертью и имело её запах. Последние ступеньки Валя преодолевала уже без посторонней помощи, но всё происходящее выглядело замедленно заторможенным, да и глаз – тот самый, незакрытый, Машин – опять объявился, теперь не просто преследуя её, но и фиксируя, как фотоаппаратом, случившееся. Словно она подсматривала из своего небытия. 
        И серые подошвы с извилистым узором, в котором застряла многодневная грязь, – всё грезились Вале. Как качественная цветная фотография. Спроси кто её, она с точностью бы рассказала, куда и какая извилина направляется и где больше, а где меньше мусора.   
                ***
    Валя ещё раз зажмурилась, отгоняя от себя эту жуть. И снова вернулась к молитве: 
   Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя;
   но к тебе не приблизятся.
   Только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие   нечестивым.
  Ибо ты сказал: «Господь – упование моё»; Всевышнего избрал
   ты  прибежищем своим.
         Но опять всплыл сегодняшний вечер…
                ***
     Офицерский клуб с удивлением взирал на такое количество молодёжи. Как будто весь военный городок да ещё близлежащая улица – все заявились сюда. После только что проведенного капитального ремонта просто страшно впускать в себя это жужжащее столпотворение. А всё  только потому, что не успели навести порядок к женскому дню, и вот теперь приходилось отдуваться. Если б всё сделали в срок, то и не возникло бы такого ажиотажа. А то, виданное ли дело, – восьмое марта праздновать третьего апреля. Клуб тяжело, по-стариковски, вздохнул и растворил новенькие двери для уже порядком заждавшейся и бурлящей публики.
       Валя стояла, прислонившись к берёзе, пережидая, когда же схлынет нетерпеливая масса, и можно будет свободно войти. Ритка уже нырнула в это живое чудовище, оно и поглотило её. Хорошо ещё  успели договориться, чтобы ждать друг друга после дискотеки на крыльце, – идти  домой вместе, ну, в общем, как всегда. Тем более, сегодня…оторопь так и берёт…да… Ритка всё знает: и про Машу, и про её полоумного отца-убийцу. И обещала проводить. Избегая тягостных мыслей, Валя с сочувствием посмотрела на здание клуба, сотрясавшееся от толпы, пытавшейся его взять, как последнюю высоту.    
       Наконец и она вошла. Зал уже возник  огромным единым дыханием, то спадающим, как отлив, то набирающим силу, как прибой. Вечер ещё только-только пробовал на вкус нарастающий ритм, а воздух уже испуганно сжался, его начинали (пока, правда, слабо) растаскивать – каждый к себе.  Валя остановилась, будто впервые увидела такое зрелище, даже самой  удивительно. Обвела взглядом зал – в глазах запестрило.
       Лучи светомузыки перекрещивались, целуясь на лету, и снова разбегались в разные стороны. Рассмотреть кого-либо – дело невероятной сложности. Прыгали только, как баскетбольные мячи, головы, порядком взлохмаченные (у кого от усердия, у кого от лака), да руки, взлетающие, как флаги,  или извивавшиеся по-змеиному. И все эти головы и руки пытались попасть в такт ревущей музыке, но удавалось такое вдохновенное действо далеко не всем.       
       Валин взгляд зацепил парня – бешеный ритм его пластичных движений; лицо его, освещённое на мгновение,  мокро блеснуло, удивив Валю: показалось, что он родился с этой дикой пляской. У неё вдруг закружилась голова от мелькания прожекторов, выхватывавших  короткие юбки, джинсы – непонятно чьи (женские, мужские),  толстовки вперемешку с топиками – вся эта мешанина напоминала перёмотку видеопленки да ещё с навязчивым желанием что-то разглядеть. Валя несколько минут  постояла  с закрытыми глазами, успокаиваясь после такого «просмотра», а потом, собравшись с духом, пошла искать своих, пробираясь сквозь гущу тел, порой сцепленных и не желавших сдвинуться со своего места даже на миллиметр.   
       После  упорных, досадно измотавших её поисков, она всё-таки набрела на знакомые лица, махнувшие  в знак приветствия, а может, просто в такт музыки, и щедро разделившие с ней вожделенный клочок пола, сегодня шедший  нарасхват.
       И  Валю, вначале робко, а потом все смелее и смелее и, наконец, совсем освоившись и ощутив себя хозяином, захватил дискотечный ураган. И понёс, засасывая и закручивая, подобно гуляющему ветру в пустыне. И она не сопротивлялась, а отдала всю себя во власть этой разбушевавшейся стихии. И теперь просто впитывала возникшее между всеми единение и подчинение, не отвлекаясь и не обдумывая.
       В желанных и таких редких перерывах медленных танцев, Вале всего лишь дважды удалось выловить взглядом Ритку, то кружившую с кавалером, то подпиравшую стенку как раз в тот момент, когда сама Валя была не одна.  Не успевал ещё раствориться, отлететь  куда-то к белым пушистым облакам отзвук плавных мелодий, как тут же обрушивался громыхающий шквал, уверенно сгребающий  своими жёсткими горстями молодёжь, возвращая всех  на свои отвоеванные места.
      И даже не верилось, что эта дискотека может когда-то закончится, а главное – отпустить. Валя вышла на крыльцо и стояла, заглатывая ночной воздух, и всё вдыхала, вдыхала и вдыхала, словно утоляла жажду.
       Рита, оказывается, уже ушла с Наташкой. Кто-то сказал Вале, пока она, отдышавшись, выглядывала подружек. И с неё сразу спала вся праздничная благодать. И не Ритка виновата – она сама. Зачем верить-то ей, столько раз обманывавшей её? Да и что тут идти, уговаривала она себя. По городку – в обход – минут сорок. Если покороче – вдоль каменного (не достроенного пока) забора – и всего-то минут двадцать. А домой уже хотелось.
        Валя как-то очень несмело взялась за вертушку на проходной, так, что даже утомлённый дежурный невольно задержал на ней взгляд, но, не заметив ничего подозрительного в этой малость отрешенной девице, – «Эх, любовь, любовь…» – снова погрузился в свои дела.
        Оставив за пределами  и сам городок, и клуб с его дискотечным рёвом, и расползающихся по разным закоулкам одноклассников, Валя почти сразу же провалилась в окружившую её плотную, как  клейкая бумага, тишину. Даже на трассе,  зовущей всех желающих в Москву, сейчас не было ни единой машины, ни единого огонька, предупреждающего о своём появлении. Всё как будто вымерло.   
         Тропинка, отделявшаяся от дороги собственной сопроводительной канавой, оказалась скользкой, – недавно прошёл дождь. Сделав несколько шагов, Валя поняла, что быстро добраться до дома уже не получится. Но возвращаться – значит, потерять ещё больше времени.
        С каждым новым пройденным метром темнота, поощряемая глухой тишиной, разрасталась и превращалась в наглого,  прыщавого осьминога. Его щупальца обхватили вначале  ноги, и с легкостью поднимаясь вверх по прямой облегающих джинсов,  немного задержались  на животе, завязав два своих щупальца, словно концы кофты, в узел; игнорируя Валино оцепенение, поползли по рукам,  неся с собой холод кожаной куртки, от которой, впрочем, отделял джемпер – мягкий на ощупь, но сейчас его как будто не было, скользящий холод медленно перетекал в онемение рук; продолжая своё чёрное дело, они, взяв в сдавливающее кольцо грудь, подобрались к горлу, словно застрявшей костью на мгновение перекрыли дыхание и тут же ухнули внутрь – ближе к желудку. Кровь стремительно впитывала панику, угрожавшую разрывом вен…
        Непонятно, что несло Валю вперёд, – ног она под собой явно не чуяла, только нечто инородное, чавкающее, липкое, страшное.
Как очутилась дома, –  не поняла. Опомнилась возле своей двери и только тогда перевела дух.
                ***
      Валя смотрела в книгу, не в силах сосредоточиться. Она могла бы и не читать, но чувствовала, что пропадает, теряется наедине с собой. Вязнет в тревоге. Чтобы всё-таки уловить смысл написанного, Валя стала произносить размеренно каждое слово:    
   Не приключится тебе зло, и язва не  приблизится к жилищу твоему.
   Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих.
   На руках понесут тебя, да не преткнёшься о камень ногою твоею.
   На аспида и василиска наступишь; попирать  будешь льва и дракон;.
    
      Не помогало.
      Перед Валиным взором появился Лешка. И стихи, не его, конечно, но с ним связанные. И она, почти как молитву, прошептала их:
         
Помню давний день любой,
словно день вчерашний…
Целовались мы с тобой
у Гремячей башни.

И кружилась голова.
И смеялся ветер.
И весёлая Пскова
пела на рассвете.


И высокая трава
закрывала дали.
И нежданные слова
губы лепетали.

    Стихи принадлежали Станиславу Золотцеву (псковскому поэту).
                ***      
     Она никак не ожидала, что очередные летние каникулы у бабушки во Пскове подарят ей Лёшку. И сам-то Псков для неё – постоянный подарок. Она обитала в нём с шестилетнего возраста каждое лето, а иногда и в зимние каникулы (правда, всё-таки реже). И пусть псковские зимы не отличались морозами, а, скорее, слякотью, зато осталось ощущение праздника, особенно однажды, когда бабушка на Новый год заказала Деда Мороза со Снегурочкой. И хотя уже пришло понимание того, что они ни с Крайнего Севера приедут, а отсюда – родные, псковские, но ждала с нетерпением и радостью, делая себе бумажные бусы.
       Не докрашенные бусы снова ждали её, уже всю в празднике с явными знаками только что исчезнувших Деда Мороза со
Снегурочкой. С подаренной ими коробкой конфет, лежавших тут же на столе, около неё. Настоящих. Шоколадных. Так сказала бабушка. Как снова раздался звонок. И ринувшись открывать, опередив и бабушку, и дедушку, с тайной мыслью, что вдруг вернулся Дед Мороз, что-то забыв, распахнула дверь, даже не спросив: «кто?» Новогодний фейерверк, заполнявший украшенную площадь с огромной ёлкой посредине, безусловно, поблек по сравнению с фейерверком, вырвавшимся изнутри  и окунувшего всех брызгами радости вперемешку с визгами – на пороге стояли родители, только что приехавшие.
       Псков. Сбывшееся сновидение. Весь утонувший в зелени.
 С  мощёной булыжниками дорогой к Собору, –  шпильки вряд ли выдержат такой путь. С белыми флоксами, рассыпанными по всему парку весенней порошей. С голубыми елями, подсиняющими, тот же самый парк, как свежевыстиранное бельё, в которое так и хочется уткнуться носом и вдыхать хрустящий запах чистоты. С древними стенами, стоящими на страже до сих пор в центре города и следящими за его жизнью из своих бойниц. С памятником двум Капитанам Каверина, устремлённым к покорению новых вершин и зовущих за собой детей, приходящих сюда покататься на карусели.  И они с Лёшкой прошлым летом гуляли и по благоухающему городу, и по берегу  реки Великой, держась за руки, словно боялись потерять друг друга.       
   А её губы всё продолжали шептать, ощущая вкус его губ:

И не ведая стыда,
вновь смыкались губы.
Были оба мы тогда
и юны, и глупы.

     Да, и вот этот город праздника и детства подарил ей Лёшку с  громадными букетами алых роз,  с чтением стихов на закате около стен Собора. С  такой простой и, вроде бы, банальной романтикой.
        Познакомились тоже на празднике, точнее, на концерте Серова. Валя  не обратила внимания на друзей брата. Она заворожено смотрела на поклонницу, идущую с цветами через весь стадион,  а Серов пел. Пел, обращённый к ней. Потрясённая, Валя порывисто повернулась к сидящему рядом парню, и на неожиданно прозвучавший вопрос:   
 – Можно с вами познакомиться?
 Выдохнула:
 – Да, – почти не думая.

Нет, мудрее во сто раз
мы в то утро были,
потому что без прикрас
целый мир любили.

Между небом и землёй,
городом и пашней
Целовались мы с тобой
у Гремячей башни.

    Валя произнесла последние строчки. Да. Это было. А несколько дней назад пришло письмо от Лёшки, в котором он уже не клянётся в любви, а признается, что у него есть другая.
    Кто придумал, что семнадцать лет – счастливая пора? Взрослые и придумали. Когда вспоминают, сравнивают и кажется, что вот тогда-то и было самое счастье! Неправда! Не в возрасте дело! В состоянии души ощущения счастья. Только,  где же его взять, это самое состояние души?  Лёшки теперь тоже нет. Только и было – дуновение жизни в письмах.               
                ***
       Валя устало, почти равнодушно, вышептывала оставшиеся строчки:
   «За то, что он возлюбил Меня, избавлю его;
    защищу его,  потому что он познал имя Моё.
   Воззовёт ко Мне, и услышу его;
   с ним Я в скорби;  избавлю его и прославлю его;
  Долготою дней насыщу его и явлю ему спасение Моё».
         Последние отзвуки  повисли в воздухе. Слишком долгим оказался путь. Терзания этих дней, раз за разом исчезали в молитве и уже не надоедали одними и теми же кадрами, как испортившийся кинематограф. Она как бы застыла, уронив голову на грудь, вслушиваясь в сердце – как оно там, живо ли ещё? Оно отзывалось болью.
       Вдруг кто-то мягкой материнской рукой провёл по волосам. Тепло и ласково. Она замерла, боясь пошевелиться.  Комната наполнилась светом. Он, как  живой,  высветил угол комнаты, узор обоев и, обозначившись белым Лучом, направился на неё. Как приглашал. Валя встала, приподнялась на цыпочки и взлетела.  И поплыла невесомая над всем пережитым.
      А потом Луч пропал, как и не было. Она даже подошла к окну, чтобы убедиться, что где-то он ещё существует, но заоконная ночь была непроглядна. Тогда Валя закрыла глаза и протянула к окну раскрытую ладонь. И почувствовала и свет, и тепло Луча.
Он жил в ней.