Анатомия безысходности

Через плотно задернутые шторы по кривым надписям на стене карабкается лучик девственного солнца.
Моя кожа, покрытая струпными пятнами, случайно попала в поле обозрения запыленного, треснутого зеркала.
Семь лет несчастья?
Зачем так мелочно?
Сразу тысячи, сразу миллионы.
Я вздрогнул и заглянул в зеркало.
Левого глаза не было видно из за неосторожности. Я оч-чень неосторожен.
Левым глазом я никогда ничего не видел, а правый был просто мне не нужен.
То есть, как - нужны были оба, чтобы воспринимать цвета и всякую прочую нужную херь, но я не мог увидеть ими ни миллиграмма твоих розовых соплей. Твое лицо, размытое и плохо очерченное, изредка теряя свои контуры, сливалось в бешеной пляске с остальными,такими же изможденными и размытыми.

Дверь захлопнулась, и мы остались на крошечном, гнилом островке непроглядной безысходности, с ночной бабочкой, и нет пути назад без топора.
Я тихо сполз по каменной стене на холодный пол.
Выхода не было.
Не было ничего - только ночь, и захлопнутая дверь.
Все осталось по ту сторону.
Я не умею взламывать твои замки.

Глаза блеснули в полутьме правильно круглыми зрачками с белком,подернутым красноватыми капиллярами. Или это не капилляры - я плохо разбираюсь в анатомии таких странных вещей как глаза и вены, сосуды, капилляры...
Да и потом - я не колю же. То есть, колю. Шприцы валяются под балконом, который остался за той дверью. Двести миллиграмм безысходности внутривенно. Я несколько минут назад поставил тебе на запястье розу красного кровоподтека, обрамленного синими распухшими прожилками. Я такой неуклюжий в таких тонких делах.

Твои ноги в белых носочках беспокойно мерили мелкими шажками крошечный кусочек оставленного нам мирка.
Не забывай что у меня нож, милая.
Не забывай, что я социально опасен.
Но ты, кажется, совсем не боишься меня.

..Я схватил тебя за хрупкую шейку и поднял наверх. Ножки в в смешных белых носочках задергались, ручки уперлись мне в плечи, безнадежно пытаясь высвободиться. В руке блестнул нож, и из твоего приоткрытого ротика с синеватыми губами хлынула кровь. Я подался вперед и высунул язык, слизывая ее с твоей грудной клетки, с хрупких плечиков. Белые носочки окрасились в алые цвета. Я просунул руку в твою рваную рану на животе и нащупал там тонкие сплетения кишок. Ну что ж, пора, милая. Я вытянул кишки как ленты. От болевого шока ты успокоилась, перестала дергаться, ручки бессильно опустились вниз. А я помню как я несколько минут назад целовал их. Они даже сейчас прекрасны, когда с твоих пальчиков капает едкий красный сок твоего тельца. Я разжимаю руки,и ты плюхаешься вниз. Я наматываю кишки вокруг твоей шейки,на которой остались отпечатки моих пальцев. Ты,вроде,очнулась, и пытаешься что то сказать, нет? Я беру тебя за шелковистые волосики и разворачиваю носиком к стенке. Ты, кажется, умоляешь меня остановиться. Беру разгон - и твое личико целует холодную стену. Хруст - у тебя, кажется сломался носик. Тот самый носик,по которому я водил пальцем там, за закрытой дверью. Твое прекрасное личико превратилось в бесформенный окровавленный кусок мяса. Чистые глазки широко открылись из за содранных об камень век. По полу,как маленькие опарыши, лежат твои беленькие зубки в лужицах мутноватой крови.. Я любил их облизывать, пока ты стонала подо мной - там, за той закрытой дверью. Ты слабо борешься в безудержном желании жить. Я опять беру разгон....
Здесь тебя никто не найдет. Даже я.

Когда разбилось зеркало? Да я и не помню. Когда то давно,когда я боялся черных пятен на голубых стенах. Только ты и я между двух захлопнутых дверей. Семь лет - зачем мелочиться?- тысячи и миллионы лет в этом гнилом мире.