Заповедная зона

   Вдохновить наш класс  идти в поход – это просто нереально! У каждого на лето громадьё  планов. Генка – в Турции, Светка – в Египте, Алёна – в Анапе. И только жалкая горстка из восьми человек  откликнулась на пламенный  призыв Ольги Сергеевны съездить в заповедник Кассиоги, подняться на вершину одной из гор (а на территории заповедника их всего две), искупаться в экологически чистой («такая вода прозрачная! Это чудо! чудо!») реке.
- Ребята, поверьте мне на слово, там так красиво, что никакие заморские курорты  не сравнятся с первозданной уральской природой. Всего три дня, а впечатлений – на целый год!
   Я подумала и согласилась, и, конечно же, тут же согласились идти в  поход Эдик и Мишка. Почему решили идти остальные, я не знаю. Эдик идёт только ради меня, а Мишка – из вредности, чтобы не дай бог! мы с Эдиком не остались наедине. А мы наедине и не сможем остаться, потому что в поход в довершение всего идёт мой отец. Ольга Сергеевна категорически настаивала, чтобы с нами был взрослый человек – чей-нибудь родитель – мужчина, и в результате только мой отец согласился пойти, поскольку был в отпуске.
 Автобус  Ольга Сергеевна заказала совсем маленький, как ей казалось, для группы в десять человек в самый раз. А когда мы загрузили провизию, палатки, разные котелки, удочки, наши разноцветные рюкзаки, то оказалось, что места для нас в обрез. Но кое-как мы всё-таки вместились, и наконец автобус тронулся.
     Утро было ясное, улыбчивое такое утро. И небо ясное, и зелень яркая, умытая вчерашним дождём. Но в груди у меня что-то  ёкнуло, когда чёрная-чёрная кошка стремительно перебежала дорогу перед нашим автобусом.
      Я по большому счёту не суеверная, нормальная шестнадцатилетняя девчонка, материалистка, готовящаяся в будущем стать врачом или психологом, а, может быть, психотерапевтом. Я смелая, решительная, не теряюсь в трудных ситуациях, но я не люблю чёрных кошек, и совершенно искренне верю в то, что если чёрная кошка перешла дорогу – надо вернуться назад, удачи не будет.
  Но автобус резво промчался по улицам нашего городка, и вот уже деревья разных возрастов и пород плотно обступили дорогу, и отступила нахлынувшая вдруг тревога.
Отец всю дорогу молчал, Эдик сидел впереди нас и тоже молчал. Эдик хорошо знает, что мой отец его недолюбливает, отец сразу был против наших отношений, ему гораздо больше нравится Миша, с которым мы были лучшими друзьями в девятом.
 - Юля, Миша такой надёжный, он хорошо учится, у него перспективное будущее, его отец – доктор наук, а Эдик – скользкий тип, мне кажется, что он  и наркотиками балуется. Я уже несколько раз заставал  его в нашем подъезде на первом этаже вместе с Вадиком, а Вадик – сволочь, распространитель наркотиков.
  Но чем больше отец выдвигал аргументов в пользу положительного Миши, и чем больше он твердил о порочности Эдика, тем сильнее я отталкивалась от одного и просто прирастала к другому.
  О, наивные родители! Вы сотни раз твердите: « Нельзя! Нельзя!», а ваши подросшие чада с высоты своего почти двухметрового  роста, часто просто из необъяснимого желания противоречить упрямо твердят: «Зя!  Зя!» - и поступают по-своему.          
 Зато всю дорогу блистал эрудицией Димка. Когда мы ехали по мосту над Камой, он прочитал небольшую лекцию о глубине, ширине и других важных параметрах реки. Затем он продемонстрировал свою осведомлённость о достопримечательностях областного центра, из его уст с лёгкостью вылетали даты славного исторического прошлого города, фамилии основателя, известных людей, побывавших в нашем областном центре и так далее, и так далее. И мне уже хотелось (причём со мной это случается с поразительной регулярностью) заткнуть фонтан Диминого красноречия.
  Вам трудно себе представить (это во всей мере представляем себе только мы – одноклассники) – сколько слов в секунду вылетает из Диминых уст, когда речь заходит о любимой исторической теме Димы – о фашизме. Он с пеной у рта готов поспорить с любым, что Гитлер не умалишённый выродок, а гениальная личность, изменившая ход мировой истории.
  Раздражение рождается во мне при одном взгляде на круглое Димино лицо, изящные очки в тонкой металлической оправе, длинные до плеч, зачёсанные назад волосы  - на весь его напыщенный вид не признанного - пока! - но в будущем, безусловно, непревзойдённого Гения.
  Но я усилием воли заставила себя переключить внимание с назойливых исторических экскурсов на мелькающие за окном речушки, перелески, незнакомые мне посёлки, небольшие пыльные городишки и более крупные города, основная достопримечательность которых – промышленные предприятия, о чём свидетельствуют гигантские трубы, изрыгающие клубы ядовитого дыма.
  Ольга Сергеевна говорила, что езда до заповедника займёт шесть часов, а мы всё ехали и ехали. Мы проезжали мимо заброшенных шахтёрских посёлков. Позади остались дымящиеся трубы городов. Звенящая тишина, казалось, навеки поселилась в этих обезлюдевших местах.
  Мы остановились перекусить возле узенькой прозрачной речки-ручейка. Макс, дурачась, заскочил в воду и заорал тоненьким дурашливым голосом: «Ой, мамочка, рыбка защекотала до смерти! Ой, щекочет! Щекочет!» В прозрачной воде рыбки плавали многочисленными непугаными стайками. Казалось, наклонись и бери в руки любую. Вода была на удивление холодной, по-видимому, подземные родники постоянно питали речушку студёной чистой водой.
Внимание моё привлёк кустарник с яркими розовыми цветами, похожими на шиповник. Я пошла поближе к лесу, который пестрел незнакомыми мне цветами, как услышала чей-то приглушённый сдавленный шёпот и увидела, как Димка вовсю обнимает Анечку и о чём-то горячо шепчет-шепчет в изящное Анечкино ушко. Так вот почему сегодня Дима был особенно красноречив! Он решил на заповедной свободе добиться того, что никак не удавалось ему сделать в сдерживаемой школьными рамками будничной жизни.
  После плотного завтрака, после глотка свежего воздуха, после благословенной тишины остаток дороги мы проехали легко, весело, беззаботно. Даже Димка заткнулся, впечатлённый жаркими объятьями. Отец затянул красивую песню (он часто напевал её, когда был в особенно хорошем настроении), Ольга Сергеевна подхватила песню высоким, чистым, как родничок, голосом. Убаюканная шумом мотора, песней, я задремала и вдруг проснулась от резкого толчка. Автобус остановился как вкопанный. Впереди опять была река, но уже не ручеёк, а именно река с высокими крутыми берегами. Через реку был проложен мост.  Но мост, видимо, давно никем не ремонтировался, и с первого взгляда становилось ясно, что нужно быть асом, победителем конкурса шофёрского мастерства, чтобы с первого раза преодолеть это препятствие. Мы вышли из автобуса и стали искать брод. Ленка сбросила штаны и футболку и смело вошла в воду.
  - Плывите! Здесь совсем не холодно.
Её примеру последовали Макс с Лёшкой, а я, Димка с Анечкой, Эдик, Мишка, Ольга Сергеевна и отец, задрав штаны, медленно, но верно перешли речку в наиболее мелком месте. Я споткнулась и чуть было не полетела в воду, но Эдик был начеку, он обхватил меня за талию и буквально на руках вынес на берег. Отец и Мишка о чём-то увлечённо болтали и даже не заметили наших объятий и короткого, но страстного поцелуя. Я даже захихикала про себя: « Ну что? Съели,  соглядатаи чёртовы!»
  Молоденький шофёр проявлял чудеса героизма. Он медленно, но верно ехал по полуразвалившемуся  мосту. Ольга Сергеевна испуганно причитала: «Я изучила карту, там обозначена река и мост. Но почему нигде не обозначено, что это не мост, а настоящая развалюха!»
  И вдруг шофёр сделал одно неверное движение, автобус едва не опрокинулся в воду, замер на мгновение, и колесо неумолимо застряло между рассохшимися и подгнившими брёвнами.      
  Напрасно паренёк жал на газ и пытался, раскачав автобус, вырваться из мёртвой хватки моста. Автобус не двигался ни взад, ни вперёд.
  Вечерело. Мы быстро подыскали место для ночёвки, благо вода была рядом. И уже через полчаса костёр полыхал между огромными соснами, забавно пыхтел котелок, плюясь духовитой кашей, обильно приправленной тушёнкой.
  Ночь я провела беспокойно. К утру стало холодно, промозгло. Белый туман укутал лес. Когда я выбралась из палатки, то не увидела вокруг ни других палаток, ни полянки, где так весело плясал костёр. Только гигантские ели о чём-то тихонько шептались в вышине.
  В молочной пелене я наткнулась на маленькую, укутанную туманом ёлочку и упала, с ног до головы окатившись холодной утренней росой. А когда, наконец выпутавшись из травы, встала, то буквально налетела на Мишку, который, по всей видимости, отправился в лес по той же надобности, что и я. Хорошо ещё, что я упала и не успела пристроиться под ёлочкой справлять нужду. Мишка как всегда чрезвычайно галантен, любезен, воспитан. Сейчас, например, он всем видом демонстрировал, что даже и не догадывается, зачем я ранним утром по сырой траве бреду в ближайший лесок. Он всегда умудряется задавать правильные, гладкие, безликие какие-то вопросы. Вот и сейчас он спросил:
« Как спалось? Как твоё самочувствие?» Боже! Я как будто на приёме у врача, который принимает за день двадцать пятого пациента и всем задаёт дежурный вопрос: «Как ваше самочувствие?» Я дёрнула за ближайшую ветку, так что и Мишка оказался с ног до головы окаченным утренней росой, и нагло хмыкнула: «Фигово! Если бы ты знал, как ссать хочется», и, не оборачиваясь, рысью помчалась в ближайший лесок.
  Но и там меня ожидала неприятная неожиданность. Сначала я услышала чьи-то негромкие голоса, а так как видимость была нулевая, то я невольно стала прислушиваться к приближающимся голосам. Один голос я узнала сразу – это говорил Эдик. Второй голос был плохо слышен, но это был явно девичий, тоненький голосок, и только по смеху девчонки я догадалась, что разговаривала с Эдиком Анечка.
  Ай да Анечка! Вчера она обнимается с одним, сегодня гуляет по лесу с другим. Голоса слышались всё явственней, потрескивали сломанные ветки.
 - Ой, нога подвернулась, здесь ямка.
  Анечка грациозно присела буквально в метре от меня. Эдик приподнял миниатюрную Анечку, заботливо помассировал ушибленную ножку и, видимо, чтобы уменьшить Анечкину боль, поцеловал её долгим нежным поцелуем. Наверное, прав отец, Эдик – скользкий тип: вчера он целовал меня, сегодня Анечку, завтра поцелует Ленку, а может быть, и Ольгу Сергеевну (она тоже очень и очень симпатичная). Я ничем не выдала своего присутствия, а когда Эдик с Анной ушли достаточно далеко, я выскочила из укрытия и с разбегу  угодила в ту же ямку, вот только поднимать и целовать меня было некому.
  Раздражённая и обиженная на весь белый свет, я стала готовить завтрак. Костёр никак не хотел разгораться, Эдик попытался мне помочь, но я так его оттолкнула, что он от неожиданности упал и больно ударился о топор. Стала нарезать хлеб – порезала руку и долго не могла остановить кровь. Ольга Сергеевна распотрошила свой рюкзак и забинтовала мне руку. Всё шло наперекосяк. И снова чёрная кошка вспомнилась мне. Не будет удачи!
  Хорошо, что в лесу нет чёрных кошек, зато есть мириады злобных комаров и мошек, которые буквально облепили нас, как только рассеялся туман и высоко, надёжно утвердилось на небе солнце. Дима, шофёр с автобуса,  позавтракал вместе с нами и сказал, что пойдёт за подмогой, так как самому ему никак не выехать, а машины в заповеднике практически не ездят.
  Мы отправились к горе пешком. Сначала шли довольно бодро. Я любовалась разноцветьем и разнотравьем, моё внимание привлекала то яркая, как живой цветок, бабочка, то гигантский жук, ползущий по выбеленному солнцем песку.
  Но когда десяток километров остался позади, я перестала замечать красоту окружающей природы. Солнце палило неумолимо. Мне чудилось, что мозги мои потихоньку плавятся от удушливого зноя. Лицо, руки обгорели, а после того как я прохладной водой из ручейка умыла разгорячённое лицо, кожа на нём противно стянулась. У меня было ощущение, что скоро на лице моём появятся трещины, как на высохшей, выжженной земле.
Когда мы наконец-то подошли к горе, я еле передвигала ноги. Из всей нашей группы я оказалась самой физически не подготовленной к столь длительному марш-броску. Все держались молодцом, даже изнеженная Анечка, казалось, не устала. И не мудрено: она ходит в балетную студию и каждый день машет стройными ножками, а я хожу от дома до школы, от школы до дома – вот и весь мой ежедневный маршрут. А школа от нашего дома буквально в десяти шагах.
  Все сели отдохнуть: ели бутерброды, болтали о какой-то ерунде. Я в изнеможении валялась в траве и уже ничего не хотела, в голове шумело, будто по вискам кто-то с силой колотил маленьким молоточком. Свинцовая душная дремота была прервана чьим-то криком. Я открыла глаза и не сразу поняла, откуда взялась высокая костлявая тётка с лохматой, свирепого вида собакой.
  Я почему-то так была уверена, что здесь, в заповеднике, мы наедине с небом, с лесом, с дорогой, с покрытой какими-то пёстрыми камнями горой, что появление кричащей тётки было для меня как гром среди ясного неба.
 - Вы на территории заповедника находитесь незаконно! Мы пускаем сюда только плановые экскурсии, да и то крайне редко. Вы не заплатили деньги, идёте без сопровождающих. От таких, как вы, один вред. Не дай бог пожар! Мусор за собой не убираете – всю страну загадили, теперь и заповедник в гадюшник превратить хотите. С горы волокёте с собой камни; цветы редкие, в Красную книгу занесённые, рвёте.
  Тётка, как позже выяснилось, когда она от непрерывных обвинений в наш адрес перешла к нормальному человеческому разговору, была сотрудницей заповедника. Жила на территории заповедника постоянно. Здесь недалеко у неё был дом и огород, в город она выбиралась редко, другие сотрудники заповедника чаще приезжали к ней.
  Она считала заповедник частицей себя и поэтому вообще не любила всяческие экскурсии, считая, что они нарушают природное равновесие. Всей душой ненавидела она самовольно вторгшихся на территорию заповедника людей. Именно они, предоставленные сами себе, никем не сопровождаемые, наносили главный урон окружающей среде. И весь свой гнев она обрушила на наши головы.
  Мы уже собрались в обратный путь, мы уже и не глядели в сторону горы, когда вдруг сотрудница заповедника сменила гнев на милость:
- Ладно уж, раз уж вы пришли, поднимитесь на гору, там такая красота, такой вид открывается – редко где такие просторы увидите.
  Потом она в течение получаса читала нам лекцию, как правильно вести себя в заповеднике.
Честно говоря, мне уже совсем не хотелось подниматься на гору, но моё врождённое упрямство, моё неистребимое стремление во что бы то ни стало завершить начатое дело не позволило мне расслабиться и остаться внизу или отлежаться где-нибудь на нагретой солнцем каменной глыбе. Я упорно поднималась к вершине.
  Мишка, видя мою крайнюю измученность, пытался мне помочь. Он протягивал мне руку, когда в очередной раз надо было с одной поросшей разноцветным мхом плиты перескочить на другую. Но я гордо отвергала помощь, хотя весь наш женский состав почти на руках был поднят на вершину. Отец помогал Ольге Сергеевне, Димка – Анечке, Максим с видимым усилием тянул наверх упитанную Ленку.
  И вот – вершина! И ощущение полёта! И восторг! И сразу отпустила, отступила куда-то усталость.
  Я никогда не видела такого голубого, такого прозрачного, такого огромного неба. Я никогда не видела таких бескрайних лесов, сверкающей далеко внизу, извивающейся речки.
- Почему люди не летают, как птицы? – захотелось крикнуть мне как Катерине. Но не броситься камнем в реку, а свободно и величаво парить в воздухе, любуясь красотой земли.
  Все были в восторге. Макс залез на огромную остроконечную глыбу и просил сфотографировать его. Димка с Анечкой подошли к самому краю, казалось, ещё секунда – и они бросятся вниз.
  Но больше всех поразил меня Лёшка. Я не помню, чтобы Алексей сказал хотя бы одну какую-нибудь фразу за время нашей учёбы, а мы с ним учимся с первого класса. Маленький, щуплый, бесцветный. Увидишь такого на улице – внимания не обратишь.
  Здесь, на горе, он взобрался выше всех, старательно щёлкал фотоаппаратом и вдруг заговорил. Наверное, такое же впечатление произвела бы на меня говорящая собака или вещающий о чём-то камень. Голос у Лёшки оказался высокий, как у девчонки, ему бы не молчать, а в хоре петь. Он тоже говорил о красоте, о благодати, зачем-то упомянул Бога.
Даже глаза у Лёшки, если присмотреться, оказывается, не бесцветные, а прозрачно-зелёные.
Мир повернулся к нам иным ликом. Вечный и юный. Основательный и тонкий, прозрачный.
  Вниз каждый спускался своей дорогой. Кто-то чуть ли не скатывался по крутому склону. Кто-то предпочёл более длинный, но в то же время менее опасный путь. Мне не очень запомнился обратный путь. Я шла под впечатлением от увиденного и не обращала особого внимания кто с кем и куда идёт. Я чувствовала только, не оглядываясь, затылком чувствовала, что за мной упорно идёт Мишка. Мне было всё равно: хочет идти за мной – пускай идёт.
  Потом мы пошли по знакомой уже дороге обратно. Кто-то шёл впереди, кто-то основательно отстал, мы так и не собрались у подножия горы все вместе.
  Еле передвигая ноги и задыхаясь от усталости, добрели мы до того места, где застрял наш автобус. Уже вечерело. Надо было разводить костёр, готовить ужин, но мы, обессилевшие, лежали на поляне, где вчера в ночи весело полыхал костёр.
Я не помню, кто первым сказал, что нет Эдика. И действительно Эдик, видимо, всё ещё не вернулся с горы.
Мы с Ольгой Сергеевной занялись приготовлением ужина. Ленка с Анечкой чистили картошку и о чем-то шептались у реки. Мальчишки с отцом притащили огромную лесину и развели такой дружный костёр, что тушёная картошка и пахнущий дымком чай были готовы за считанные минуты. А Эдика всё не было!
Уже небо затянулось сизоватой сумеречной хмарью, и лес нахохлился, и потянуло ночной прохладой, а Эдик всё ещё не вернулся. Мы поужинали и, сидя около костра, выдвигали версии – одна неправдоподобнее другой – куда мог исчезнуть Эдик.
Димка предположил, что Эдик сломал ногу или ещё как-то травмировался. Анечка всё твердила, что Эдик, наверное, решил проверить себя - переночевать на горе и спуститься вниз только утром. Ещё была высказана версия, что Эдик заблудился и напросился переночевать в дом к сотруднице заповедника.
  Ольга Сергеевна повторяла и повторяла, что несёт ответственность за нашу жизнь и здоровье.
Я ушла в палатку и пыталась вспомнить, когда в последний раз видела Эдика. Но как я ни напрягала память, я так и не смогла вспомнить, был ли Эдик вообще на горе. Последний раз, когда я точно видела Эдика, было самое начало пути, когда он молча, обиженно шёл сзади меня, а впереди топал Мишка. Больше я не то чтобы не видела Эдика, я просто не могла достоверно вспомнить, видела ли я его.
Я долго не могла уснуть. Мне всё казалось, что в палатку заглядывает Эдик и шепчет:
- А вот и я пришёл!
Я напряжённо вглядывалась в темноту, до боли напрягала слух, но слышала только гул сосен.
Сосны качаются во мгле,
        Словно орган гудят…- вспомнилась мне старая лагерная песня.
  Вспомнилась старая песня…и я забылась чутким тревожным сном.
  Утром все стали чуть свет. Удивительно даже, учитывая нашу вчерашнюю усталость, как мы дружно, одновременно почти вылезли из наших палаток, и каждый в глубине души надеялся, что возле костра сидит Эдик и ухмыляется, что так разыграл нас. Мы его потеряли, мы не спали почти всю ночь, а он тут как тут! Но Эдика не было.
  Не вернулся и шофёр. Мы молча позавтракали бутербродами, даже чай кипятить не стали.
Утро было уныло-серое. Плотный панцирь туч затянул всё небо. И странно было вспоминать вчерашний зной, и ослепительное солнце, и выбеленный песок, и улыбающуюся зелень.
  И только мы собрались идти на поиски Эдика, как небо словно прорвало. Дождь хлынул плотной стеной, тяжёлые капли забарабанили о брезентовые бока палатки, в которую мы набились, как селёдки в бочку.
  Зарычал встревоженно гром, в бока палатки стучали уже не дождевые капли, а крупные сахарные градины, которые видны были из не до конца закрытой щели у входа. Почти час лило как из ведра, гроза то отдалялась, то снова гулко громыхала над нашими головами.
Тишина наступила внезапно. Мы вылезли из палатки и не узнали поляну, на которой провели вчерашний вечер. По дороге неслись потоки мутной воды. Ручеёк наполнился до самых краёв и бурлил вспенившейся водой. На траве лежали медленно тающие градины. Ели тяжело склонили напоённые водой лапы.
  Димка предложил подождать, пока дорога немного подсохнет, но Ольга Сергеевна сказала, что не будет ждать ни минуты. Она быстро зашагала по размытой дождём дороге, и мы побрели за ней следом.
  Дорога до горы показалась мне бесконечной. Мрачные мысли давили тяжёлым грузом, я еле передвигала ноги.
  Белый, сияющий песок после дождя стал серым; бабочки, жуки и даже комары куда-то спрятались; улыбающееся, голубоглазое небо надело маску холодной непроницаемости.
  Мы дошли до горы и долго стояли молча, никто не решался заговорить первым.
  Каждый в глубине души таил надежду, что стоит нам прийти к горе, как мы увидим Эдика.   
  Но напрасно каждый впивался глазами в горные склоны, в окружающие гору лесные заросли, нигде не мелькала красная футболка Эдика. Гора была прекрасна и безмолвна.
  - Надо кому-нибудь подняться наверх и посмотреть, не случилось ли чего с Эдиком? – прервал, наконец, томительную тишину Димка. – Давайте мы с Мишкой сходим, а вы нас тут подождёте.
  - Я пойду с вами, - тихо сказал отец. И я поняла, что у него болит сердце. Он всегда так говорил, тихо, сквозь зубы, когда у него прихватывало сердце.
  - Я тоже пойду, - бодро сказала я, видимо, слишком бодро, потому что отец поморщился от моего голоса. Значит, ему очень плохо. Когда у него болит сердце, он заставляет меня дома даже телевизор выключать, ему полная тишина нужна.
  Ольга Сергеевна ничего не сказала, но решительно зашагала за нами. Лёшка сначала тоже было стал подниматься по тропе, протоптанной туристами, но потом махнул рукой и остановился, видимо, решив, что пятерых человек на вершине предостаточно.
  Отцу становилось всё хуже и хуже, таблеток с собой у него не было, они остались в рюкзаке около застрявшего автобуса. Отец садился на серые плиты, которые покрывали поверхность горы, и подолгу сидел молча, закрыв глаза. Мы тоже сидели рядом. Когда ему становилось легче, медленно брели кверху.
  Каждый человек в своей жизни неоднократно делает великие философские открытия. Собственно говоря, всё, о чём размышляли лучшие умы человечества, человек переживает на примере собственной жизни.
  Классе в пятом я вдруг открыла, что всё в жизни когда-нибудь кончается. Я, конечно, и до этого исторического момента знала, что всё кончается. Если ешь конфетку, она обязательно кончится, кончается урок, всегда не вовремя заканчиваются деньги, выданные отцом на неделю.
  И, тем не менее, в пятом классе я сделала ошеломившее меня открытие: кончаются не только конфеты, деньги, уроки-перемены, - в жизни всё когда-нибудь кончается. То есть закончится когда-нибудь и жизнь – папина и моя, закончится моя учёба в школе, закончится моё детство. Этих «когда-нибудь закончится»  было столько, что я так и не заснула в ночь моего потрясающего философского откры-тия.
Мне отчего-то расхотелось жить, когда я поняла, что всё когда-нибудь закончится. К утру ко мне вернулось желание жить, потому что в этом «когда-нибудь закончится» я усмотрела и очень хорошие моменты. Когда-нибудь закончится моя учёба в школе, значит, я наконец перестану общаться с Люськой, которую терпеть не могу. Когда-нибудь закончится моя жизнь, но и это в сущности неплохо, ведь не хотела бы я бесконечно длить мою ветхую старость.
  Вот и сейчас это детское открытие придавало мне силы: наш путь когда-нибудь всё равно закончится. И он закончился. И снова я пережила особенное, неповторимое чувство полёта, высоты, восторга. Я даже забыла, ради чего мы снова проделали этот бесконечный путь. А когда очнулась от упоительного счастья поднебесной гармонии, я ещё сильнее ощутила всю бездну разочарования. Эдика на вершине не было, его нигде не было. И мы напрасно карабкались сюда.
  Мы все, как один, смотрели на извивающуюся ленту реки, сверкавшую там, внизу. И, наверное, каждый, как и я, представлял себе леденящую душу картину: Эдик оступается, летит вниз, а потом река уносит его тело вниз по течению.
  С горы мы спустились быстро, отец больше не садился, ему, видимо, стало лучше, щёки у него чуть-чуть порозовели. А вообще-то, нам теперь всем было очень плохо, потому что мы просто не знали, что делать. Мы спускались вниз, почти бежали, и молчали, и думали. И каждый думал об одном: Эдика на горе не было, его нигде не было.
  Пока мы обследовали гору, небо прояснилось. Слёзы на траве высохли, и я в изнеможении рухнула на мягкий душистый ковёр.
  Сквозь полузабытьё я слышала, как плачет Ольга Сергеевна, а отец её успокаивает, как Ленка кормит всех. Она и меня потрясла за плечо и силой чуть ли не запихнула мне в рот хлеб с колбасой. Но я сжала губы и энергично замотала головой. Я не хотела ни есть, ни пить. Забыться, только забыться. Ни о чём не думать.
 Уснула я так крепко, что даже увидела сон. Яркий, будто наяву сон.
  Маленький, приземистый домик с крошечными пыльными окошками. Я захожу в него, дверь пронзительно скрипит. Я вздрагиваю, пугаюсь: откуда-то из-под ног вылетает чёрная птица и садится где-то на потолке. А в комнате, к моей великой радости, я вижу Эдика. Он не смотрит на меня, но видно, что он чем-то недоволен: губы презрительно сжаты, глаза чуть прикрыты, но как будто светятся изнутри. Я на цыпочках подхожу к Эдику, осторожно трогаю его за плечо. Эдик поворачивает голову, полностью открывает глаза…. и я понимаю, что это вовсе не Эдик. Голову мою обхватывают когтистые лапы. Да это птица с потолка переместилась на мою голову. Больно! Как мне невыносимо больно! Я снова не нашла Эдика.
  Я с трудом открыла глаза. Голова просто раскалывалась на части. Но, несмотря на слабость и головную боль, я вскочила, как ужаленная.
  Дом! Нет, не случайно я во сне увидела дом. Наверняка, это сработало моё истерзанное подсознание. Я уверена, что Эдик томится в каком-то доме. А дом на территории заповедника только один – это дом сотрудницы заповедника. Он где-то здесь, неподалёку. Я найду этот дом, а в нём найду Эдика.
  Никто даже и не успел спросить, куда я рысью помчалась по дороге. Мишка рванул было за мной, но я так обожгла его яростным взглядом, что он тут же притормозил и только жалко, виновато смотрел мне вслед.
  Найти дом оказалось непросто, тропинки разбегались в разные стороны. Я долго плутала, пока, наконец, не вышла к картофельному полю. Огород «заповедной» женщины не был огорожен, я свободно прошла мимо огуречных грядок, небольшой теплички, споткнулась и едва не угодила в глубокую яму, заполненную водой.
  К дому я подошла с обратной стороны, зашла в ограду, она не была закрыта. А вот на входной двери висел увесистый замок. Ни женщины, ни Эдика, ни собаки. Тишина. Какая непроницаемая, ватная тишина! Такой никогда не бывает в городе. Там жизнь не утихает ни на секунду. А здесь жизнь как будто закончилась, завершилась или превратилась в вечность. Жизнь-вечность. Вечная жизнь.
  Я и не заметила даже, как добралась до своих. Пять минут – не больше, если идти по прямой.
  Все по-прежнему сидели на полянке и ждали меня.
  - Ну, что? Ты куда убежала-то? Нашла чего-нибудь? – с воскресшей было надеждой спросила меня Ольга Сергеевна, но моя кислая физиономия красноречиво свидетельствовала об обратном.
 - Я к дому тётки с собакой ходила. Мы ведь там совсем не были, вот я и подумала, может, она что-нибудь об Эдике знает. Да только там закрыто всё, замок амбарный висит.
Я ничего не стала говорить о моём сне, а то решат ещё, что у меня не все дома, а Димка высмеивать начнёт: «Юлька, как человек, не утративший связи с первобытным миром, верит в вещие сны, приметы и предсказания».
  Ольга Сергеевна снова захлюпала носом, а командование боевыми действиями взял на себя Мишка.
  - Я не понимаю, чего мы сидим. Надо действовать! Давайте разойдёмся в разные стороны, и всё внимательно осмотрим. Может, Эдик где-нибудь ногу сломал.
 - Или руку, - прописклявил Лёшка. С удивлением посмотрела я на разговорившегося одноклассника. Что это с ним? Молчал-молчал, а тут вдруг вышел из тени.
  Я направилась в ближайший лесок и там бессмысленно бродила между стройных берёзок и нахохлившихся ёлочек. Нет, так искать Эдика всё равно что в стоге сена искать иголку. Надо подумать. Должна же быть какая-нибудь зацепка. Я уселась на землю прямо там, где стояла. А стояла я, оказывается, рядом с муравейником.
  Потом я долго убирала с одежды обезумевших муравьёв, но до конца убрать так и не смогла. Два-три самых настойчивых заползли под рубаху и болезненно кусали меня в самых интимных местах. Но я не обращала внимания на укусы вконец обнаглевших муравьёв, я почувствовала, как разрозненные кусочки действительности постепенно складываются в целостную картину.
  Я точно определилась со временем. Эдика на горе не было с нами, по крайней мере, я его не видела ни во время того, как мы поднимались на гору, ни на вершине. Скорее всего, он исчез в тот момент, когда я задремала. Правда сколько я дремала – пять минут или час – этого я не знала. Ещё я вспомнила, что видела Эдика до того, как заснула. Значит, к горе он пришёл вместе с нами.
  Я думаю, мы ищем правильно, Эдик где-то здесь, рядом с горой. Вот только где?
Мне всё не давал покоя дом из моего сна. Маленький, приземистый домишко.У сотрудницы заповедника дом большой, добротный, да и не видела я этот дом до моего сна. Но ведь и никакого другого дома я тоже не видела. Почему же во мне занозой сидит эта мысль: надо искать Дом.
  Вот у меня всегда так. Я в этом году даже победила на олимпиаде по математике в городе, а в области заняла второе место. Хотя Мишка в сто раз лучше меня решает, но решает он лучше меня стандартные задачи. А как только дело доходит до нестандартных задачек, вот тут на первый план выхожу я, Юлия Павлицкая.
  Дело в том, что, прочитав задачу, я тут же прицепляюсь к какой-нибудь части её данных. Например, в голове моей крутится, как заезженная пластинка, «больше, чем» «больше, чем» «больше, чем». Где-нибудь через час меня озаряет, я нахожу решение задачи, причём почему-то всегда оказывается, что именно это самое «больше чем» и является главным ключиком к этой сложной задаче.
  Дом. Дом. Дом. Я встала и пошла к дороге, с которой хорошо просматривалась и гора, и лес, окружавший гору. Я стала пристально всматриваться в буйную зелень, позолочённую ласковым солнышком и вдруг… увидела: за молоденькими елями что-то темнеет. Может быть ещё одна ель – большая, в три обхвата. А может быть….
  Я вприпрыжку побежала к темнеющему за елями объекту, чтобы снова разочароваться или найти что-то действительно важное.
  За деревьями я обнаружила небольшой домик – то ли сарай, то ли баньку – маленький, приземистый домишко, совсем как дом из моего сна.
  Вот прикол! Сколько человек больше часа ходит вокруг да около, а дом совсем рядом, под носом практически!
  Я осторожно открыла дверь и, затаив дыхание, шагнула в сумеречную прохладу пристройчика-предбанника. Там было пусто, пахло тухлой рыбой. С трудом открыла я рассохшуюся, всю в щелях дверь и вошла в маленькую комнату с длинными лавками вдоль стен и большим дощатым столом посреди комнаты. Около стола лежал Эдик, и я даже вскрикнула от радости.
  - Эдька! Мы уже замучились тебя искать, а ты…
  И тут я замолчала на полуслове, потому что поняла, что Эдик умер. Не мог живой человек лежать так неподвижно, полуоткрыв глаза, когда по лицу его спокойно ползают мухи. Эдика кто-то убил, у него на лице, на руках отчётливо видны были ссадины.
  Эдик! Эдька! Ну, как же так! Я не могла больше смотреть на страшное в своей неподвижности Эдькино тело, на его мёртвое лицо. Пулей выскочила я в предбанник, запнулась, упала. В предбаннике ещё сильней пахло тухлой рыбой. Меня вырвало, когда я поняла, что это пахло не рыбой. Я буквально вывалилась из домика и всей грудью вдохнула свежий воздух.
  Эдик! Эдька! Ещё вчера ты смеялся, радовался жизни, а сегодня по тебе свободно ползают мухи, как будто ты…
  Я бежала, запиналась о переплетённые ветки деревьев, о растрескавшиеся пни, падала, снова бежала, не разбирая дороги, не чувствуя боли.
  И только убежав от страшного дома на приличное расстояние, я упала на землю и долго лежала неподвижно.
  Кто убил Эдика? Неужели это кто-то из моих одноклассников? Не может быть! Я просто теряю рассудок. Как можно думать такое про близких людей?
  Может быть, Эдика убила сотрудница заповедника? Может быть, шофёр успел вернуться. Вот только зачем им убивать Эдика? Чем он им помешал?
  А может быть, Эдика убил кто-то совсем посторонний, может, кто-то скрывается в заповеднике, а мы просто не видели этого человека.
  Моё сознание отказывалось воспринимать действительность. Мне хотелось тотчас же оказаться дома, чтобы ничего не произошло, чтобы всё оставалось по-старому.
  Нет, никогда уже ничего не будет как прежде, никогда уже я не буду счастливой и беззаботной. Смерть Эдика изменила мою жизнь, расколола её на две половинки.
  Довольно! – прервала я свой бесконечный монолог. Хватит ныть и посыпать голову пеплом. Я не могу вернуть Эдика, но я узнаю, клянусь! узнаю, кто убил Эдика. И пусть земля горит под ногами этого человека.
  Ненависть к убийце придала мне сил, я встала, с трудом, покачиваясь, но я всё-таки встала и побрела искать Мишку.
  Мишка, добрый и неконфликтный Мишка, конечно, не мог убить Эдика. Четыре года мы были с Мишкой лучшими друзьями. В девятом классе все считали, что у нас с Мишкой любовь. За эти годы я изучила Мишку как свои пять пальцев. Я видела, как в шестом классе он плакал над растоптанным в коридоре мышонком. Нет, такой человек не может быть убийцей. Но, вероятно, он убил Эдика без злого умысла, случайно, защищаясь. Или заступившись за кого-нибудь. И этим кем-нибудь вполне могла быть я. Ни для кого не было секретом, что Мишка ревновал меня к Эдику. Мишка с Эдиком даже в этом году перед Восьмым марта подрались и ходили в школу с синяками, тщательно закрашенными тональным кремом.
  Мне надо поговорить с Мишкой. Я по его глазам узнаю, дрался он с Эдиком или нет. Мишка ничего не сможет скрыть от меня.
  Я чуть не сбила с ног Лёшку, внезапно вынырнувшего из-за куста. Лёшка уставился на меня испуганно, а я прошла мимо него, не оглядываясь и не извиняясь. Мы с Лёшкой жили в параллельных жизнях – он жил ещё до смерти Эдика, а я уже тащила на плечах тяжкий груз.
Мишку я отыскала почти у самой горы. До этого я столкнулась ещё и с Ольгой Сергеевной, с Димкой и Анечкой, но никому не сказала о моей страшной находке. Сначала я поговорю с Мишкой, а уж потом …после разговора видно будет, что делать потом.
 - Мишка, ты не нашёл Эдика?
 - Нет, Юль, я уже все окрестные леса прочесал, Эдик как сквозь землю провалился.
 - Мишка, может быть, Эдик в домике, ну в маленьком таком, на баньку похожем.
  Я впилась глазами в Мишкино лицо, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Синие Мишкины глаза смотрели прямо. Честные, ясные глаза.
 - Ты о чём, Юль? Какой дом? Ты что-нибудь узнала об Эдике?
  Я больше не могла молчать, губы у меня предательски задрожали, глаза помимо моей воли наполнились слезами.
- Мишка! Мишка! Эдик умер! Его кто-то убил!
  Я села на землю, прямо у Мишкиных ног, уткнула лицо в коленки и зарыдала. Напрасно Мишка пытался оторвать мою голову от коленок, и заглянуть мне в глаза, и вытереть мне слёзы.
  - Юля, объясни, да объясни же, где Эдик? Что ты такое говоришь? Ну, перестань плакать, Юленька, пожалуйста, перестань.
  Прорыдавшись, я, наконец, смогла связно рассказать Мишке, как я нашла Эдика. Мишка осторожно приподнял меня, уложил на свою ветровку.
  - Ты полежи пока здесь, не надо тебе больше туда ходить. Мы найдём этот дом и всё, что надо, сделаем. Ты отдохни пока, поспи, если сможешь. На тебе ведь лица нет, как я, дурак, сразу не понял.
  Мишка ушёл, а я лежала, тупо уставившись в голубое небо. В голову лезли тупые рифмы: небо - не был – боль и небыль.
  Как только я закрывала глаза, я снова видела мёртвое Эдькино лицо. Открывала глаза и видела синеву неба. И скоро небо и Эдькино лицо слились в одно странное целое.
  Огромное небо смотрело на меня Эдькиными голубыми глазами и лукаво улыбалось.
  - Ты думаешь, я умер. Нет, Юлька, ошибаешься. Не так-то просто меня убить, я сейчас везде, повсюду, понимаешь, как небо и земля.
  Потом живые глаза неба странно помутнели, и я увидела дом, тот самый домишко, дверь в доме была распахнута настежь, и в доме кто-то был. Я понимала, что в доме находится убийца, и если он повернёт голову, то я узнаю, кто убил Эдика. Но человек стоял, не поворачиваясь, как будто размышляя о чём-то очень важном. И вдруг он повернулся, и я закричала от ужаса: это была птица, огромная чёрная птица.
  Я открыла глаза, на меня с нескрываемым сочувствием смотрела Анечка.
  - Юлька! Ты сейчас так стонала во сне и ещё бормотала что-то. Мишка нам всё рассказал. Тебе очень страшно было, когда ты Эдика нашла? Вот ужас! Правда? Кто его убил? Ты знаешь, Юлька, он ведь меня вчера поцеловал.
  Анечку даже передёрнуло, как будто Эдик мёртвый её целовал.
  Мальчишки с отцом сделали носилки. Мишка сбегал к дому сотрудницы заповедника, хотел позвонить в город, но женщины с собакой опять не было дома.
Тогда мы двинулись в обратный путь молчаливой траурной процессией. Впереди шли мальчишки с отцом, они несли скорбную ношу, время от времени останавливаясь на отдых. За ними шли Анечка с Ленкой, они под руки вели Ольгу Сергеевну, которая еле передвигала ноги и плакала не переставая. Я плелась в самом конце, стараясь не выпускать девчонок с Ольгой Сергеевной из виду.
Пока мы в который уже раз преодолевали знакомый путь, я вспоминала прошлое и почти физически ощущала, что именно там – в прошлом – разгадка смерти Эдика. Видимо, я была настолько погружена в мою любовь к нему, что не разглядела человека, который так ненавидел Эдика, что даже убил его. И моя любовь не смогла защитить любимого человека.
Любовь… Первый раз чувство любви я испытала в пятом классе. Я влюбилась в моего нового одноклассника, приехавшего к нам в город откуда-то с севера, соседа по парте Андрюшу Черемных – маленького, рыжего, веснушчатого мальчика. Андрюша был смешной, голубоглазый – этакое пушистое солнышко, но, несмотря на свою солнечную безобидную внешность, Андрюша был страшным хулиганом, он всё время что-нибудь вытворял. На уроке он мог запеть, залезть под парту. Меня просто поразила Андрюшина непосредственность и раскрепощённость. Я невольно стала подражать Андрею. Я, конечно, не лезла под парту, но смеялась, как ненормальная, и совершенно не реагировала на замечания учителя.
- Павлицкая! Что с тобой, Павлицкая! Немедленно успокойся!
Но мне было так хорошо от Андрюшиной близости, от одного взгляда на его лукавые глаза, что я веселилась и радовалась не переставая.
Позже отец рассказал мне, что его вызвали в школу и убедительно просили сводить меня к детскому психиатру. С девочкой явно что-то случилось. Такое бывает иногда у отличников, правда обычно в старших классах.
Закончилась моя первая любовь так же внезапно, как и началась. Я оказалась невольной свидетельницей отвратительной сцены. Я увидела, как Андрюша отбирал деньги у сопливого беззащитного первоклашки. Он больно дёргал мальчонку за ухо. А когда у первоклашки потекли слёзы, заставил его вывернуть карманы на штанишках, забрал выпавшую монетку и поддал малышу под зад так, что тот на коленках и локтях проехался по коридору.
Моя любовь лопнула в то же мгновение, как лопается переливающийся мыльный пузырь. Учителя никак не могли понять, почему я так резко изменилась, буквально в течение одного дня из буйно помешанной я превратилась в нормальную девочку, типичную отличницу Юлию Павлицкую.
Никто, по-моему, так и не догадался о том урагане чувств, который изрядно потрепал моё детское сердечко.
В шестом классе мы подружились с Мишкой. Вообще-то с Мишкой мы учились вместе с первого класса. С первого же класса наши фотографии висели рядом на доске почёта. А вот друзьями мы стали только в шестом.
  У нас физкультура зимой была на катке, а я оказалась патологически неспособной к катанию на коньках. Я буквально лежала на льду все два урока, пока у нас шла физкультура. Мишка же катался более чем прилично. Его мама с пяти лет водила в секцию фигурного катания. И хотя Мишка скоро бросил это занятие, но навык, обретённый в детстве, остался.
Мишка, как человек сердобольный, не мог видеть моего позора, а так как научить меня кататься Мишка не смог, он поступил проще: он катался со мной за руку в течение всех зимних уроков физкультуры, точнее сказать, возил меня по катку, оберегая и поддерживая.
А потом он оберегал меня и поддерживал на протяжении четырёх лет, пока мы были лучшими друзьями. Он с ложечки кормил меня, когда я заболела краснухой и лежала в постели с высоченной температурой, вся опухшая, усеянная красной противной сыпью. Отец уехал в командировку, и я не знаю, что бы со мной было, если бы не Мишка.
В девятом классе Алиска разнесла слух, что мы с Мишкой любовники. Это, конечно же, была неправда, нас с Мишкой связывали чисто платонические отношения. Ничего более развратного, чем взять меня за руку, Мишка себе не позволял. Но, как и любая сплетня, пуля, пущенная Алиской, попортила мне немало крови.
В десятом классе я всё чаще стала задумываться о близости мужчины и женщины. Собственно говоря, для меня ничего тайного в этом не было. Я почитала книги о взаимоотношениях полов, посмотрела несколько откровенных фильмов.
И в то же время я никак не могла понять, как один человек может спокойно прикасаться к другому, как вообще происходит этот первый шаг, когда чужой тебе человек начинает трогать тебя, а ты ему это позволяешь делать.
Мне особенно трудно было представить себе подобную близость, поскольку я ничего такого в своей жизни совершенно не испытывала. Обычно мамы, бабушки, да и папы ласкают своих детей, гладят их по головке, тискают, целуют. У меня мама умерла, когда мне было два года, а папа, хотя и любил меня, никогда не ласкал. Он практически не прикасался ко мне, хотя всегда ласково разговаривал со мной и эмоционально не был холодным человеком.
Мне так хотелось, чтобы кто-то полюбил меня, не так, как Мишка, а полюбил по-настоящему горячо и страстно, что я даже стала по вечерам ходить гулять в надежде, что кто-нибудь обратит на меня внимание. И на меня действительно обратил внимание отвратительный пьяный парень, и мои мечты чуть было не превратились в реальность, потому что он потащил меня в ближайшую подворотню, лапая меня за всё, что попадалось ему под руку. И спас меня всё тот же верный и преданный Мишка. У меня даже возникло подозрение, что он следит за мной, поскольку очень трудно было объяснить его появление в столь отдалённом тёмном переулке.
Именно в это время в мою жизнь вошёл Эдик. Честно говоря, сначала я относилась к Эдику не просто плохо, а даже, можно сказать, с отвращением. Эдик до десятого учился в параллельном классе.
В девятом с Эдиком был связан громкий скандал, ставший известным всей школе. В Эдькином классе училась девчонка, которую изнасиловал её собственный отец. Город у нас небольшой, все об этом узнали, был громкий судебный процесс, отца этой девочки осудили на длительный срок. Девочка пришла в школу, как побитая собака, но постепенно всё забылось, и жизнь потекла привычной колеёй. Эдик же на уроке, когда девчонку вызвали к доске, а она отказалась идти, во всеуслышание заявил: «Что, папашке-то своему не смогла отказать, а здесь гонор свой показываешь!»
У девчонки началась истерика, она выскочила в коридор, её успокоили, отвели ко врачу. Через некоторое время девчонка повесилась.
Конечно, нельзя было утверждать, что именно Эдик был виноват в смерти одноклассницы, но в школе к нему стали относиться, как к настоящему подлецу.
Директриса даже не хотела принимать документы в десятый класс, но мать Эдика быстро нашла управу. Она написала жалобу в гороно, а директрисе заявила, что переход в другую школу был бы признанием вины Эдика, а Эдик ни в чём не виноват.
В нашем классе Эдик тоже проявил себя не с лучшей стороны. Он ни с кем не разговаривал, смотрел на всех с нескрываемым презрением, хотя, по правде говоря, мы относились к нему не лучше.
Общались с ним только две наши красавицы Анжелка и Алиска. А через месяц красотки при всём честном народе вцепились друг другу в волосы, и всё это благодаря Эдику.
Алиска в нашем классе всегда была первой красавицей, звездой, непререкаемым авторитетом. Она с первого класса открыто выражала своё мнение, свободно заявляя, что ей нравится, а что не нравится. Она и директрисе могла заявить, что ей красный цвет совершенно не идёт, потому что её красное лицо становится ещё краснее. К старшим классам Алискины откровения стали настоящим бичом для всего нашего класса. Стоило кому-нибудь прийти в новой вещи, как Алиска тут же оценивала обновку и чаще всего негативно. Она заявляла, например: «Тебе зелёный не идёт категорически. У тебя цвет лица становится жутко землистый».
И бедные мои одноклассники (не все, конечно, но многие) забрасывали подальше забракованные вещи, а их родители просто руками разводили, не понимая, как можно сегодня самому выбирать вещь, а завтра отказываться её носить.
Я же просто-напросто не обращала внимания на Алискины высказывания, мне даже нравилось поступать вопреки её дурацким советам. Даже если мне самой казалось, что новая жёлтая кофточка мне не очень-то идёт и об этом же говорила Алиска, я с упорством дикой кошки надевала эту кофточку почти каждый день и только широко улыбалась в ответ на Алискино шипение:
- Боже, какая безвкусица!
Ничего плохого не говорила Алиска только об Анжелке и Анжелкиной одежде. Две голубки ворковали, довольные друг другом, хотя в классе все знали, что за глаза Алиска весьма скептически отзывается об Анжелкином вкусе:
- Нет, никогда не быть этой вороне царь-птицей!
«Добрый» Эдик рассказал Анжелке, как отзывается о ней её закадычная подруга.
- Ах, это я ворона! Да ты! Ты! Ты просто кошка драная!
И лучшие подруги, выдрав друг у друга несколько клоков роскошных волос, перестали общаться, расссорились не на жизнь, а на смерть.
Если бы мне в начале десятого кто-нибудь сказал, что я полюблю Эдика, я бы назвала этого человека сумасшедшим. Полюбить этого негодяя, подлеца. Ни за что!
Всё изменил случай, хотя я согласна с чьим-то высказыванием, что случайность – это скрытая закономерность.
В этот день мы с Эдиком дежурили в классе. Вообще-то я должна была дежурить с Мишкой, но Мишка заболел, и классная сказала, что я буду дежурить с Эдиком, совершенно не обращая внимания на мои пылкие возмущения. Да с Эдиком все отказывались дежурить, потому что он откровенно халтурил.
Так было и в этот раз. Я подняла все стулья, подмела пол. Эдик за это время удосужился только стереть с доски. А когда я попросила его вымыть половину класса, он засмеялся:
- Да ты что, женщина! Не мужское это дело – полы мыть.
Он сел за учительский стол и насмешливо смотрел, как я старательно мою пол.
Собственно говоря, я ничего другого от Эдика, известного гада и сволочи, не ожидала, поэтому мыла пол, не обращая внимания на его подколки и насмешки. Я даже и не заметила, как он подкрался ко мне сзади и больно ущипнул меня за мягкое место. От неожиданности я выронила швабру, налетела на ведро, вода разлилась. Не помня себя от ярости, я бросилась за Эдиком, сметая всё на своём пути.
Эдик ловко уворачивался от моих ударов, весело смеялся, как будто мы играли с ним в очень забавную детскую игру. В результате я поскользнулась на разлитой воде и проехалась по луже, больно ударившись головой об учительский стол.
И тогда случилось то, чего я никак не ожидала. Эдик помог мне встать и вдруг поднял меня на руки, меня – мокрую, грязную, растрёпанную – и поцеловал прямо в губы долгим, нежным поцелуем.
Меня ещё никто не целовал так, меня просто вообще никто никогда не целовал. Эдик шептал мне на ухо нежные слова. И я чувствовала, как с каждым поцелуем тает, испаряется моя ненависть к Эдику. 
Наконец-то! Наконец случилось то, о чём я мечтала с самого начала десятого класса! Весь вечер я думала только об Эдике, а на следующее утро я поняла, что люблю Эдика.
Когда через неделю Мишка выздоровел и пришёл в школу, он уже ничего не мог сделать, я была по уши влюблена в Эдьку, я пересела к нему за парту, с ним я возвращалась домой, а Мишку я просто-напросто не замечала.
С Эдиком мы целовались в подъездах незнакомых домов. Он медленно расстёгивал мне пальто, расстёгивал пуговицы на кофточке, и рука его приникала к моему пылающему телу. Эдик, видимо, хорошо чувствовал моё тайное сладкое томление, но  никогда не спешил, и я доверчиво позволяла ему прикасаться к груди.
Иногда мы настолько увлекались процессом упоительных волнующих ласк, что просто не слышали шагов жильцов, спускавшихся и поднимавшихся по лестнице, и я ловила на себе то презрительные взгляды («Шлюшка малолетняя!»), то откровенно заинтересованные («Давай! Давай, пацан, смелей, тискай девочку за сиськи!»).
Стремительное чувство внезапно вспыхнувшей и всё расцветающей любви подогревалось ещё и загадочным, странным поведением Эдика. Мишка всегда был рядом. Только помани пальчиком, и Мишка тут как тут – верный, преданный. А вот Эдька!
Он то зацеловывал меня, буквально проходу не давал, звонил мне беспрестанно, вытаскивал по вечерам из дому, то равнодушно уходил после уроков домой и как будто забывал о моём существовании. В школе он ничем не выдавал своих чувств ко мне. Со стороны, наверное, казалось, что я, как собачонка, вьюсь возле Эдика, похотливо махая хвостиком, а он лишь позволяет себя обожать.
Потом снова была вспышка яркой страсти и упоительных ласк, и я уже позволяла руке Эдика проникать и за края моих трусиков.
На Мишку больно было смотреть, он так переживал, что, даже сгорая в любовной горячке, я иногда замечала неприкрытую горечь Мишкиных глаз. У меня было такое чувство иногда, что Мишка следует за нами с Эдиком по пятам и стоит у подъезда, как памятник третьему лишнему, продуваемый всеми пронзительными зимними ветрами.
Накануне Восьмого марта Мишка с Эдиком подрались, и Мишка пришёл ко мне с букетом цветов восьмого, чтобы поздравить меня и рассказать о причине драки.
Сначала я его просто не хотела слушать:
- Мишка! Ну не надо из-за меня ни с кем драться! Я сама могу за себя постоять, тем более что Эдик любит меня, пойми, любит, и твоя защита мне больше не нужна! Миш, ну, хватит показного рыцарства и благородства.
- Юлька! Ты же умная девчонка! Почему же ты поглупела вдруг и стала просто круглой дурой? Эдик тебя совсем не любит. Хочешь знать, что он сказал про тебя? При всех парнях сказал. Когда мы обсуждали с парнями, какие подарки будем  дарить девчонкам, то Эдька сказал, что лучший подарок для Павлицкой – наборчик презервативов и противозачаточных таблеток, при её страстной натуре защита совсем не помешает, она готова отдаться первому встречному.
Я видела, как трудно было Мишке  произносить эти слова. Я, конечно, ему сразу поверила. Мишка совсем не умеет врать, он патологически честный человек. Но вопреки Мишкиным ожиданиям, да и вопреки своим собственным жизненным установкам («Никто и никогда не должен оскорблять меня»), я нашла оправдание Эдькиным словам:
- Мишка! Не надо принимать Эдькины слова близко к сердцу, Эдик просто пошутил. Посмотри, какой чудесный сувенир он мне подарил.
И я продемонстрировала Мишке хрупкое хрустальное чудо на подставке – какие-то нежные замысловатые переплетения то ли рук, то ли ног, соединившихся в страстных объятиях.
Конечно, Мишкины слова не прошли для меня бесследно, остался горький осадок в душе. Иногда я осознавала вдруг, что моя любовь как болезнь, искажающая видение действительности. Иногда я начинала видеть события в их настоящем, подлинном виде: я замечала цинизм и хамство Эдика, неуважение к учителям, я слышала пошлые намёки на интимные отношения Эдика с Анжелкой.
Но все недостатки Эдика с лихвой перекрывала его удивительная тонкая нежность. И ночью, всё ещё ощущая на своём теле прикосновения его чутких пальцев, я думала: «Вот сейчас он был настоящим, а хамство и лицемерие – это маска, прикрывающая ранимую душу. Мы тоже хороши: поверили в виновность Эдика, вот он и защищается, как может».
Мы уже почти дошли до места, где застрял наш автобус, а я всё ещё мыслями была в том недалёком прошлом, когда Эдик был жив, здоров и невредим.
Нет, мои воспоминания не дали мне ключа к разгадке Эдькиной смерти, но я ещё раз убедилась: мои одноклассники, мягко говоря, не любили Эдика. А Эдик, казалось, специально делал всё для того, чтобы его в классе ненавидели.
Каждого из мальчишек он подбивал на активные действия, направленные против собственной персоны.
Сначала он с иронично-насмешливым выражением лица слушал Димкины откровения о гениальности Гитлера. Но когда Димка начал разглагольствовать об умении Гитлера руководить массами, воздействовать на толпу, Эдик его грубо оборвал:
- Да что ты знаешь о Гитлере, педик  долбаный? Болтать-то ты горазд, а вот что касается дела! Ты мог бы убить? Не миллионы, не тысячи, хотя бы одного человека ты смог бы убить? Молчишь? Вот и заткнись! Хватит о силе без конца болтать, когда сам тряпка бесхребетная!
Максима Эдик еженедельно доставал в спортзале. Макс ходил в секцию бокса и явно был сильнее Эдика, но Эдик постоянно задирал Макса, вызывал его на бой, и чувствуя, что Макс не отвечает ему в полную силу, Эдик начинал его подзуживать:
- Что, Максим, кишка тонка. Не можешь ты от души человека отдубасить. Дерьмо ты, Макс, дерьмо настоящее. Баба и то лучше тебя удар держать может. Ну, ты и баба!
А когда Макс в приступе ярости начинал мутузить Эдика в полную силу, тот совершенно не показывал, что ему больно, напротив, он ещё сильнее раззадоривал Макса:
- Ах ты, Бобик! Тебе ещё учиться и учиться, как человека по-настоящему бить. Вот ты мог бы меня сейчас по-настоящему замочить? Нет, точно знаю, что нет. Кишка у тебя для этого тонка.
Особенно обидно издевался Эдик над Лёшкой. Как-то он взял учебник по биологии у кого-то из младшеклассников и вслух стал читать описание амёбы. После чтения он обратил свои взоры к Лёшке и ласково сказал:
- Ну что, Лёха, портретное сходство поражает. Ребята, смотрите вот он перед вами – яркий представитель простейших.
Когда Лёшкино лицо стало свёкольно-красным, и невооружённым взглядом было видно, что Лёшка страдает, Эдик приблизил к нему своё лицо и почти шёпотом пробормотал:
- Из таких тихонь, Лёха, как ты, чаще всего маньяки вызревают – серийные убийцы. Лёх, а ты мог бы меня убить? Не смог бы? Ну конечно, как же я забыл, маньяки чаще убивают мягких нежных девочек. Девчонки, бойтесь Лёхи, вечно молчащего, но страшного в гневе.
И мне Эдик тоже говорил о смерти. Я, помню, даже целую теорию выстроила в ответ на Эдькин вопрос:
- А ты, Юлька, не боишься, что тебя убьют, смотри нынче жизнь какая неспокойная, каждый день только о мочилове и слышишь.
- Нет, Эдик, не боюсь. Ведь кого нынче убивают в первую очередь – олигархов всяких, состоятельных людей. У меня же, как ты понимаешь, ни гроша за душой. Ещё часто убивают близких родственников по пьянке, из корысти, жёны мужей заказывают, мужья – жён. Но у меня только папа, нам с ним делить нечего. Так что, как ни крути, в группу риска я не попадаю. Конечно, нельзя исключить случайного убийства, маньяка какого-нибудь, но если бояться каждой случайности, тогда лучше совсем не жить. Так можно от каждого камня шарахаться, он ведь тоже может случайно в головку прилететь.
Одним словом, тогда мне было даже смешно и немножко досадно, что Эдик  в такие прекрасные мгновения нашей любви зачем-то говорит о смерти. Влюблённые выше смерти!
А вот сейчас, когда я стала прицельно вспоминать всё, что говорил Эдик, я поняла,  что он очень часто говорил о смерти, и не просто о смерти, а именно об убийстве. Эдик как будто что-то предчувствовал.
«Не будите спящую бабочку смерти» - эту фразу я то ли вычитала где-то, то ли сочинила сама. Скорее всего, я придумала её сама. По-моему, есть такое выражение: «Не будите спящую собаку». Так вот я трансформировала собаку в бабочку. И не просто бабочку, а бабочку смерти.
В раннем детстве ещё, приехав с отцом в деревню, я увидела поразившую меня картину: сотни каких-то грязно-белых бабочек с жёсткими перепончатыми крыльями летали около реки, сидели на траве, на деревьях.
Обычно бабочки выглядят весьма милыми, беззащитными существами. Эти же бабочки даже летали тяжеловесно, мне казалось, что я слышу потрескивание их крыльев. Бабочек было так много, что они буквально облепили берег реки.
Я сломя голову бросилась к  машине, я боялась, что такая противная бабочка вцепится в меня своими жёсткими лапками, и я умру от ужаса и отвращения.
После этого яркого детского впечатления, когда кто-нибудь начинал говрить о смерти, я изрекала: «Не будите спящую бабочку смерти!»
Вообще я считаю, что надо меньше говорить о болезнях, неудачах, смерти, поменьше плакаться в жилетку, а больше высказывать добрых, оптимистичных мыслей. Потому что мысль материальна!
Эдик же постоянно будил бабочку смерти, и когда мы пришли на нашу поляну, к нашему автобусу, всё так же беспомощно торчащему среди брёвен сломанного моста, мне почудилось, что над всем этим местом незримо кружит траурная бабочка смерти. Лица у всех были скорбными с характерным для похорон застывшим выражением. Мальчишки с отцом отнесли Эдика подальше от поляны к деревьям, но от этого нам не стало легче. Все молчали, только Димка с Анечкой о чём-то шептались, да Ленка, нарезав толстыми кусками колбасу и хлеб, предлагала всем поесть.
Я не могла впихнуть в себя ни кусочка. Я легла в траву, закрыла глаза, но не до конца, сквозь полусомкнутые ресницы я наблюдала за моими одноклассниками.
Так мы в первом классе играли в шпионов. Мы садились на скамейку, брали в руки газету, в газете проделывали дырку и сквозь эту дырку наблюдали за прохожими.
Вот только теперь я наблюдала не за случайными прохожими, а за знакомыми мне с детства людьми, и как это ни прискорбно звучит, один из этих людей – убийца.
Меня сразу насторожило поведение Димки: видно было, что Димка страшно нервничает. Он то судорожно мял пальцами футболку, то принимался поправлять очки, то начинал теребить волосы. Губы искусал в кровь. Неужели это всё-таки Димка убил Эдика?
Димка встал, отошёл от ребят, постоял в задумчивости, подошёл к своему рюкзаку и долго в нём что-то искал. Потом я увидела, как Димка достал из рюкзака что-то белое, засунул в пакет, и, скомкав его, чтобы было не очень заметно, что он несёт в руках, он направился в сторону леса. Анечка, выждав минутку, пошла следом за Димкой.
Я не стала ждать ни минуты. Если я не успею за Анечкой, я так и не смогу узнать, что за вещь взял с собой Димка и почему он так нервничал.
Идти быстро и в то же время бесшумно оказалось просто невозможно. Я не понимаю, как Аня сразу не разоблачила слежку. Ветки под моими ногами подозрительно трещали, но Анечка не обращала внимания на посторонние шумы: она очень спешила. Когда Анечка догнала Димку, они пошли вместе, и опять я чудом не выдала своего присутствия, потому что Димка всё время оглядывался по сторонам, и я с трудом успевала спрятаться за дерево или упасть в траву.
Так мы шли довольно долго, пока Димка наконец не остановился. Он осмотрелся, спрятал пакет в глубокой яме, забросал его ветками, камнями, засыпал землёй. Анечка наблюдала за Димкиными действиями молча, но не помогала ему.
Я сгорала от нетерпения. Что же находится в пакете? Улика, от которой Димке необходимо было избавиться?
Как только Димка с Анечкой скрылись из виду, я принялась очищать яму от веток, камней, осыпавшейся земли.
- Ага! Так я и думала! Госпожа сыщица тут как тут!
Я уже держала в руках туго завязанный пакет и от неожиданности уронила его обратно в яму.
- Как сердце моё чуяло! Я прямо спиной чувствовала, что кто-то за нами следит! Что тебе надо, Павлицкая! Всё задачки свои логические решаешь, в сыщицу поиграть задумала!
Пока Анечка возмущалась, Димка стоял молча, бледный и растерянный. Потом он заговорил неожиданно тонким, срывающимся голоском:
- В пакете бейсболка Эдика, но ты не думай, я Эдика не убивал. Я бейсболку ещё утром в лесу нашёл. Я увидел, как Эдик Аньку поцеловал, разозлился на него, а до этого я бейсболку нашёл, видимо, веткой её сорвало, а он и не заметил. Ну, я и решил Эдику бейсболку не отдавать, пусть поищет, думаю. Ещё я грешным делом подумал, что пойдёт Эдик до горы с неприкрытой головой, его солнечный удар и хватит. Честно признаться, мне Эдик с его заморочками, как кость в горле был, но я его не убивал.
Когда мы обратно шли, я всю дорогу об этой бейсболке думал. Вот вернёмся мы в город, нас ведь могут обыскать, чтобы убийцу найти, а у меня в рюкзаке Эдькина бейсболка. Вот я и решил бейсболку спрятать. Но я не убивал, клянусь, Юлька, мамой клянусь, не убивал.
Димка как заведённый повторял одну и ту же фразу: «Не убивал, я не убивал».
Но тут тяжёлой артиллерией на меня обрушилась кроткая миниатюрная Анечка:
- Слушай, Павлицкая, да что это ты себе позволяешь. Ты кто – следователь? Прокурор? Почему Димка перед тобой оправдываться должен. Никто тебе права не давал за людьми следить, обвиненья им предъявлять. А может, это ты Эдьку убила или папашка твой. Подозрительно что-то: никто Эдьку найти не мог, а ты раз-два и нашла. Пошли, Димка, нечего перед этой шавкой розыскной оправдываться.
И Анька буквально силой утащила за собой Димку, всё ещё пытавшегося оправдываться передо мной.
Я стояла по пояс в яме в полной растерянности. Действительно, несмотря на грубость, Анька права: я не следователь и никто не давал мне права следить за людьми.
Я разорвала пакет, достала белую с яркими нашивками бейсболку Эдика, подержала её в руках, потом осторожно положила в пакет и так же тщательно, как Димка, забросала пакет ветками, камнями и засыпала землёй. Я хоронила маленькую частицу Эдика, и слёзы градом катились из моих глаз.
Почему я вбила себе в голову, что смогу найти убийцу? В этот момент я запретила себе даже думать об убийце, но пока шла к поляне с палатками, я думала только об одном: если не Димка убил Эдика, не Мишка и уж точно не я, кто? кто? кто? это сделал.
В лесу стало темно в одно мгновение. Отец разжёг небольшой костёр. Мы долго молча сидели вокруг костра, и каждый думал о чём-то своём. Рядом со мной сидел Мишка, я чувствовала его взгляд. Я сидела и думала об Эдике. Об Эдике и природе. О жизни и смерти.
В тишине хорошо слышны были привычные лесные звуки. Лес жил своей привычной жизнью, он пел свою лесную песню. Человек умер, а в лесу ровным счётом ничего не изменилось. Я умру, мы все умрём, а лес всё так же будет петь свою лесную песню. И даже если всё человечество исчезнет в одну секунду, природа даже и не заметит этого, более того она вздохнёт, наконец, свободно. Мне показалось это парадоксальным: не будет птиц, зайцев, муравьёв – экологическое равновесие в природе тут же нарушится. А если не станет человечества? Выходит, мы, считающие себя царями природы, просто-напросто лишние на этой земле?
Костёр догорал. Все стали потихоньку расходиться по палаткам. Я долго сидела около остывающего костра,  а рядом сидел Мишка. И мне даже теплей и светлей было оттого, что он молча сидит рядом.
Потом мы тоже разошлись по палаткам. Ленка басовито сопела и что-то бормотала во сне. Я долго не могла уснуть. Мысли лихорадочно неслись одна за другой, и я никак не могла остановить их бег.
И когда я уже стала засыпать, когда мысли всё медленнее и медленнее прокручивались в моей голове и почти совсем уже замерли, я вдруг услышала какой-то шорох, потом раздался странный звук, как будто кто-то ударил о кастрюлю крышкой. В кастрюлю Ленка сложила недоеденную колбасу, сыр, хлеб. Интересно, кто это проголодался и ночью решил подкрепиться. Я выглянула в щель неплотно закрытой палатки и к ужасу своему увидела совершенно незнакомого «белого» чело-века. В первую секунду мне даже показалось, что это Эдик стоит в белой бейсбол-ке. Потом я поняла, что волосы у человека длинные и абсолютно белые. В тусклом свете луны я только это и смогла разглядеть, ещё я поняла, что незнакомец поедает наши запасы.
В следующую минуту в голове, как молния, вспыхнуло: да это же убийца. Я подозревала моих одноклассников, хотя в глубине души сознавала, что они не могли убить Эдьку. Оказывается, это сделал совершенно незнакомый нам человек, наверное, какой-нибудь маньяк. Кто же ещё будет убивать людей просто так – без всякой причины.
И вот сейчас он пришёл завершить своё кровавое дело. Как! Как он может спокойно есть, если задумал страшное. Но ведь на то он и убийца, для него это, наверное, дело уже привычное, обыденное, можно сказать, дело.
Может быть, разбудить отца, Мишку, мальчишек. Но человек, безжалостно убивший Эдика, ни перед чем не остановится. Я только ускорю кровавую развязку.
Нет, я не буду никого будить, я сама спасу всех, даже если при этом погибну! Топор – вот что мне нужно. Отец колол дрова сегодня вечером, и я хорошо помню, как он, размахнувшись, воткнул топор в пень, а пень этот находится буквально в трёх шагах от нашей палатки. Три шага – и в моих руках будет оружие, и уж тогда держись, мерзкий убийца!
Я выползла из палатки и, стараясь не издавать лишних звуков, поползла к одиноко торчащему пню. Достать топор я смогла где-то минут через пять. Убийца всё ещё стоял возле того места, где ещё совсем недавно горел костёр. Ощутив тяжесть топора, я почувствовала себя увереннее, и на полусогнутых, бесшумно, как только могла, я пошла к убийце. Убийца стоял ко мне спиной и даже не подозревал, что жить ему осталось считанные секунды. Когда я уже занесла топор над его головой, он вдруг повернулся, я успела увидеть голубые, широко распахнутые глаза. Удар пришёлся не по голове, а по плечу убийцы, да и то скользом. Но он не кинулся на меня, а закричал жалобно. В его крике было столько звериной тоски, столько детской печали и обиды, что этот крик разбудил всех. Все вылезли из палаток и столпились вокруг нас, не понимая, что это происходит и откуда взялся этот во весь голос кричащий человек. А человек, при ближайшем рассмотрении оказавшийся молодым парнем с длинными вьющимися волосами, золотистой бородкой и невинными голубыми глазами, перестал кричать, он приговаривал что-то быстро-быстро и очень невнятно. Я разобрала только два слова: «Рома» и «хлебу-шек». Парень действительно держал в руке кусок хлеба, и не выронил его даже тогда, когда на его плечо обрушился удар топора.
- Рома-хлебушек! Рома-хлебушек! – повторял он, как заклинание. И всем стало понятно, что этот человек один из многих потерявшихся в жизни людей. Кто был этот парень? Может быть, он потерял память, может, от рождения был психически неполноценным человеком? Каким ветром занесло его в заповедник?
Ленка стала кормить Рому-хлебушка. Он уничтожил почти половину наших запасов. Видно было, что Рома смертельно голоден. Он бы ещё продолжал есть, если бы отец не сказал решительно:
- Хватит! Иначе ему станет плохо с голодухи. У него будет заворот кишок.
И как только Рому-хлебушка перестали кормить, он вдруг вскочил и тут же исчез в чернильной темноте леса.
Всё это время, пока Ленка кормила Рому-хлебушка, я думала об одном: я, оказывается, тоже способна на убийство. Да, я не убила человека, но я шла с явным намерением это сделать. Значит, не так уж я отличаюсь от убийцы Эдика. А ещё я чувствовала огромную радость оттого, что Бог спас меня, что я не совершила поступок, о котором сожалела бы до конца моей жизни.
Когда я наконец смогла уснуть, я увидела кошмарный сон. Огромным топором я пыталась отрубить голову безвольно лежащему на земле человеку. Я размахивалась, заносила топор для удара и замирала, потому что на меня в упор смотрели то голубые глаза Ромы-хлебушка, то Эдькины глаза, то маленькие глазки какой-то жирной неопрятной старушонки. И я вдруг понимала, что я Раскольников, и вот сейчас я неминуемо убью мерзкую старуху-процентщицу.
Проснулась я в холодном поту с гудящей головой. Когда я выбралась из палатки, то сразу поняла, что шофёр наконец-то вернулся. С другой стороны моста стояла большая машина, автобус уже был благополучно вытащен.
Шофёрик и двухметровый здоровяк сидели с отцом и пили чай. Шофёр рассказывал отцу о своих злоключениях. Я поняла только, что он заблудился, ушёл далеко в сторону, потом вернулся на основную дорогу и дошёл-таки до ближайшего селения, где, к его радости, в гости к родителям приехал Слава на «Урале». Здоровяк добродушно улыбался, видимо, он был счастливым обладателем покладистого характера.
Я пошла до ближайшего леска, чтобы справить нужду, а потом спуститься к речке и умыть опухшее от бессонной ночи лицо. Трава была ещё сырая от росы, ёлочка, под которой я пристроилась, окатила меня холодным душем. Вдруг какой-то мохнатый зверь налетел на меня сзади. Я заорала от ужаса: «Медведь!» и, не натянув штаны, бросилась наутёк. Медведь от меня не отставал и даже уцепил зубами за штанину.
Запнувшись, я с размаху упала, и моим глазам предстала огромная собачья башка. Да это же собака сотрудницы заповедника!
Когда я вместе с собакой пришла на поляну, «заповедная» женщина разговаривала с Ольгой Сергеевной. Она ахала, охала, видимо, Ольга Сергеевна рассказывала ей о смерти Эдика. Сотрудница заповедника всё сокрушалась, что не помогла нам в такой трагической ситуации.
Оказывается, на территории заповедника, помимо основного дома, есть ещё три небольших домика. В одном из них, как показалось «заповедной» женщине, кто-то повадился ночевать, стали пропадать продукты. Вот она с Шаманом (оказывается, у собаки такое очень подходящее ей имя) и решила переночевать в домике, чтобы выследить нежданного гостя. Мы рассказали ей про Рому-хлебушка.
- Ну, сегодня-то мы его с Шаманом уж точно выследим! Посмотрим, что это за фрукт такой!
Пока мы разговаривали с сотрудницей заповедника, все уже вылезли из палаток, попили чай. Пришла пора собираться в обратный путь.
Два дня назад мы приехали сюда в замечательном настроении, и даже застрявший автобус казался забавным приключением в нашем чудесном походе. А сейчас мы собираемся в обратный путь, убитые горем, молчаливо-печальные.
Отец договорился со Славой, что тот отвезёт тело Эдика в город. Мальчишки сложили палатки. Автобус постепенно заполнился нашими вещами. Одиноко лежала на заднем сидении никому так и не понадобившаяся гитара. Мы так и не попели у костра, наверное, мы ещё долго не будем петь весёлых, беззаботных песен.
Когда мы наконец-то всё погрузили в автобус и уселись на свои места, оказалось, что отца нет в автобусе. Я видела, как он пошёл в лес, потом вроде бы вернулся, но в автобусе его не было, не было его и на поляне.
На сердце у меня стало невыносимо тревожно. Ситуация повторялась, вот так же исчез Эдик и мы ходили его искать, теперь куда-то пропал отец. Он ведь прекрасно знает, что мы уже собрались уезжать.
- Папа! Папа! – напрасно кричала я во всё горло, отец не отзывался. Мы раз-брелись по лесу, и лес наполнился криками: «Дядя Володя! Папа! Владимир Александрович!»
Я не знала, что и думать. Самые страшные картины рисовал мой измождённый всем пережитым мозг.
Убийца скрывается за деревом, поджидает отца и вцепляется ему в горло. Рома-хлебушек оказывается не беззащитным потерявшимся человеком, а вероломным убийцей, затаившим злобу на отца за то, что он не дал ему наесться досыта.
Нет, всё-таки вероятнее всего, отцу стало плохо. В последнее время у него постоянно болело сердце. Наверное, он упал и лежит  где-то недалеко, мне не стоит углубляться в лес.
Я уже не кричала на весь лес: «Папа! Папа!», я только тихо, жалобно приговаривала: «Папочка! Папочка! Ну, отзовись, пожалуйста!»
Час непрерывного хождения отнял у меня последние силы, в изнеможении уселась я на заросший мхом пень и тихонько заскулила от тоски и бессилия. Все, видимо, ушли дальше в лес, я уже не слышала ничьих голосов, только птицы пели радостно и неугомонно и стрекотали звонкие кузнечики.
Вдруг я услышала какой-то слабый, еле слышный звук – протяжный вздох или стон, причём звук этот доносился как будто из-под земли.  Я вскочила с пня и метр за метром стала осматривать поляну. Стонов больше не было, но какое-то седьмое чувство подсказывало мне, что отец здесь, рядом. Это он стонал, ему плохо, и я должна его найти, я обязана его найти!
Наткнулась я на яму, где лежал отец, совершенно случайно. Она была прикрыта лапами огромной ели. Я уже обходила поляну по третьему кругу. Я прекрасно понимала: если это стонал отец, значит, он где-то здесь, совсем рядом. Я осмотрела уже все более-менее доступные места и только полезла вглубь ближе к стволам огромных елей, как чуть сама не свалилась в большую яму, на дне которой лежал отец.
- Папа! Папочка! Тебе плохо?
Отец молчал, нога у него была неестественно вывернута, очевидно, сломана. Лицо в полутьме казалось мертвенно-бледным.
- Папа! Я сейчас, я сбегаю за мальчишками, за шофёром, мы тебя поднимем. Всё будет хорошо! Потерпи ещё немножечко, папа!
И тут отец заговорил, голос у него был слабым, осипшим, как будто это говорил не мой отец, а дряхлый больной старик.
- Подожди, доченька, не спеши! Нам надо поговорить. Я должен тебе многое рассказать.
Отец остановился, с шумом втянул в себя воздух. У меня тоже перехватило дыхание, а внизу живота стало нестерпимо жарко.
- Доченька, это я убил Эдика. Но я должен тебе признаться не только в этом. Ты многого не знаешь, Юленька. Ты выслушай меня, не перебивай, пожалуйста, и тогда ты поймёшь, почему я это сделал.
Я должен признаться тебе, дочь, ещё в одном преступлении. Ты ведь знаешь, что мама умерла, потому что у неё было больное сердце. Но это неправда. Можно сказать, мама умерла из-за меня.
До мамы у меня была ещё одна жена Нина. Мы с ней познакомились, когда мне только-только исполнилось двадцать, я только что вернулся из армии. Через две недели мы подали заявление.
Мы прожили с Ниной семь лет – прожил хорошо – ровно, спокойно, практически без ссор. У Нины была сложная гинекологическая операция, иметь детей она не могла. А я и не хотел детей. Зачем? Нам и так жилось совсем неплохо. Я закончил институт, устроился работать на бумажный комбинат.
Через семь лет меня отправили в командировку – в Березники. Там я и познакомился с твоей мамой. Было лето, я как будто на крыльях летал. Мы гуляли ночи напролёт. Спокойствие моей размеренной жизни затрещало по швам, я просто потерял голову. Я наконец-то полюбил по-настоящему. Вот тогда–то я и осознал, что живу серо, скучно, что я совсем не люблю Нину, хотя и уважаю её.
Твоя мама была очень нежной, тонко чувствующей девушкой. Но была в ней и сила воли и бескомпромиссность. Сначала она отвергала все мои ухаживания, не позволяла даже обнять себя. Но потом лёд растаял, она тоже полюбила, полюбила страстно, и мы стали близки в последний день моей командировки.
Ирина на прощание сказала мне:
- Володя, я люблю тебя. Но знай: я не потерплю в наших отношениях лжи. Ты меня ни в чём не обманываешь?
Я только головой помотал: мол, нет, конечно, не обманываю, а у самого на душе кошки скребли. Жалкий трус! Обманщик!
Доконало меня письмо Ирины, которое я получил через два месяца (я чудом успел его взять раньше Нины). Ирина написала мне, что забеременела.
Сначала я обрадовался до слёз. Скоро я стану отцом! Потом я испугался. Ирина знала мой адрес и в любой момент могла приехать, тогда мой обман сразу бы открылся. Да и вообще, как ни крути, даже если я разведусь с женой, я всё равно Ирину обманул, и она мне этого не простит.
Каждый день стал для меня мучительным: я не мог переносить Нинино присутствие, я терзался мыслями о ребёнке. Надо было что-то делать, что-то решать. Но что делать, я не знал!
И вот тут-то впервые ко мне пришла подленькая мыслишка: хорошо бы было, если бы Нина умерла. Да, пожалуй, это бы было идеальное решение проблемы. Я даже в мелочах продумал, как сделать всё так, чтобы Ирина ничего не узнала. Я бы потерял паспорт, получил новый. Я не знал, ставят ли в новом паспорте отметку о предыдущих браках. Но даже если это так, у меня в паспортном столе есть знакомая, и она бы всё сделала, как надо.
Я, конечно, не собирался убивать жену. Я просто подумал, абстрактно помечтал о её смерти. А через две недели она умерла. И я неразрывно связал мои подлые мысли о Нининой смерти и саму смерть. Я просто вбил себе в голову, что именно я стал причиной смерти моей жены, хотя её смерть была трагической случайностью.
Мы поехали в гости к её маме. Через реку надо было переправляться на пароме. Парома долго не было, помню, Нина всё пыталась вызвать меня на откровенный разговор, допытывалась, что со мной случилось, почему наши отношения стали совсем другими. Может быть, я её разлюбил? Я отмалчивался, потом грубо оборвал Нину: «Ну, хватит! Надоело! Тебе вечно всё неладно, всё не так! Чем тебе не нравятся наши отношения? Всё у нас нормально!»
Ещё полчаса мы ждали паром в томительном молчании. Потом паром подошёл, вместе с нами на паром завалилась пьяная компания. Они сидели на берегу, отмечали чей-то день рождения.
Было очень душно. Нина встала у самого края, она стояла в том месте, где практически не было бортика, не за что было держаться. Только цепочка – и всего один шаг до воды. Нина вытирала с лица то ли брызги, то ли слёзы.
Я, помню, ещё удивился: Нина всегда очень боялась воды, плавать совершенно не умела, а тут стоит в таком опасном месте и не боится. Но говорить ничего не стал. Видимо, Нина обиделась на меня, ничего, пускай немного подуется.
В это время в пьяной компании, продолжавшей на пароме выпивать и закусывать, назрел скандал. Ссорились, по-видимому, муж и жена. То ли он выпил больше, чем она, то ли она обманула мужа и выпила больше. Сначала они просто вели словесную перепалку, потом в ход пошли кулаки. Кто-то заступился за жену, кто-то встал на сторону мужа. Я пытался хоть как-то успокоить самых резвых бойцов.
Честно говоря, я даже не заметил, как Нина упала в воду, наверное, её кто-то толкнул, хотя, чем больше времени проходит, чем чаще мне приходит в голову мысль: а не было ли это самоубийство, не потому ли Нина встала в неограждённое место.
Кто-то крикнул: «Человек за бортом!» Я сразу понял, кто за бортом, и в ту же секунду прыгнул в воду. Я вытащил Нину, но она уже не дышала. Я ещё пытался делать искусственное дыхание. Ничего не помогло!
Знаешь, что ещё терзало меня и в тот момент и много позже. Когда я понял, что Нина упала в воду, первой моей реакцией была радость. Ты понимаешь, я обрадовался и подленько так подумал: «Ну, наконец-то! Вот всё и разрешилось само собой!» Потом эту радость я никак не мог себе простить. Это ещё больше убедило меня в том, что я виновен в смерти Нины. 
Я кстати не забыл выбросить паспорт. И всё прошло гладко – без сучка и за-доринки. Мне сделали новый паспорт. Я продал квартиру, Ирине наврал, что квартира аварийная, с ребёнком в ней жить нельзя. Новую квартиру мы купили в Красногорске. Никого знакомых и – не дай бог! – родственников у меня в этом городе не было. Я выбрал этот город только по той причине, что в нём была бумажная фабрика и мне предложили подходящую должность.
С Ириной мы сыграли свадьбу. На свадьбе были только Иринины родители, родственники и друзья. Про себя я сказал, что круглый сирота. Потом родилась ты. Год мы прожили счастливо, я почти не вспоминал о Нине. Ты росла здоровенькой и радовала нас своими успехами: рано пошла, рано стала говорить – сразу видно было, что будешь умницей и красавицей.
Через год внешне ничего не изменилось, а вот моё внутреннее состояние резко ухудшилось. Мне приснилась Нина. Потом ещё и ещё раз. Мне уже страшно стало спать. Как только я видел Нину во сне, я просыпался в холодном поту и не мог уснуть до утра. Я боялся встретить знакомых, которые могли приехать в Красногорск. Нервы у меня окончательно расшатались.
Один раз я увидел Нину. Мы шли с Ириной по улице, и вдруг в толпе я увидел женщину, как две капли воды похожую на Нину. Сердце у меня оборвалось. Подошли ближе – ничего общего с Ниной!
Сердце у меня болело не переставая. Я стал много пить. Когда я напивался до зелёных соплей, я не видел снов. Ох, и намаялась со мной Ирина!
Так я протянул ещё год. А потом как в омут с головой – во всём признался Ирине, всё рассказал как на духу. Пьяный был, а она мне всё равно сразу поверила, видимо, она и сама чувствовала, что меня гложет что-то изнутри.
Я думал, что Ирина сразу меня выгонит или сама уйдёт. Тебя заберёт и уедет к маме. Но Ирина мне ничего не сказала, не упрекнула даже, что я её обманул.
А через неделю пришёл я с работы, двери открыл: ты сидишь рядом с матерью и волосы ей расчесываешь, а она уже Богу душу отдала. Таблеток Ирина выпила снотворных, спасать её уже поздно было.
Так я остался с тобой и моими грехами наедине. Я тебя к тётке увёз на месяц, а сам в больницу лёг. Боялся, что концы отдам. Психиатр меня от депрессии лечил. Ещё у меня случился микроинфаркт, ещё я поседел – за день поседел почти полностью. Но выжил! И даже смог вернуться на работу и забрать тебя от тётки.
Потихоньку жизнь налаживалась. Вот только периодически хватала меня за горло такая тоска, такое раскаяние меня мучило – хоть волком вой!
Конечно, можно было таблетками лечиться, только мне от таблеток, доктором выписанных, ещё тошней становилось. Я снова пил, правда пил меньше, потому что рядом была ты. А ты, по-моему, даже и не замечала, что я приходил домой пьяный, в такие дни мы с тобой особенно весело играли и беззаботно дурачились.
Однажды я встретил в Красногорске моего одноклассника Василия. Вроде бы и город небольшой, а мы с ним столько лет практически бок о бок жили и не встречались. А тут случайно столкнулись в магазине. Слово за слово – разговорились. Посидели у нас. Я помню, Василий тебе стихи читал, комплименты говорил. Ты в том году уже в первый класс пошла. Василий всё сокрушался, что у него пацан.
Когда мы уже выпили изрядно, он решил, что им с женой надо срочно родить девочку и отправился домой, чтобы начать приводить задуманное в исполнение.
Через год у Василия родилась дочка, он пригласил меня в гости это дело обмыть.
- Это ж благодаря твоей Юльке моя Машка родилась.
Жена у Василия ещё лежала в роддоме, мы с ним от души веселились и выпили изрядно. И вдруг меня такая тоска скрутила! Вспомнил я, как ты родилась, как Ирина тебя из роддома принесла. Не выдержал я, выложил Василию всё как на духу – и про Нину, и про Ирину.
Ты знаешь, я не обратил тогда даже внимание, что сын у него с нами на кух-не сидел и всю мою исповедь слышал. Да и что, думал я, понимает восьмилетний пацан про жизнь. Сидит себе, в солдатики играет.
Потом пришёл я к Василию в гости, на дочку его посмотреть, а сынишка Василия, Эдик его зовут, подсел ко мне, прижался и тихонько так говорит:
- Дядя Володя! Купите мне велосипед!
Я даже засмеялся, вот, думаю, пацан даёт – не промах пацан!
Я ему говорю:
- Тебе, Эдик, папа велосипед купит. Ты у папы просил? У меня своя дочка есть, ей тоже и велосипед, и много чего покупать надо.
А Эдик опять тихо так говорит:
- А если вы, дядя Володя, велосипед мне не купите, я Юльке всё расскажу – и про тётю Нину и про маму её, вы же папе сами говорили, что дочери своей ничего не рассказываете - боитесь. Юлька ваша в моей школе учится во 2А классе, я её каждый день вижу.
Да, Юлечка моя дорогая, Эдик – сын Василия, моего одноклассника. Семь лет он меня шантажировал. Сначала я просто покупал ему подарки, но очень дорогие подарки. А в восьмом классе он первый раз попросил денег. И я снова не смог ему отказать.
Почему я не рассказал обо всём тебе сразу? Я боялся. Я боялся, что ты, как Ирина, можешь что-нибудь с собой сделать, или возненавидишь меня.
Чем дальше, тем туже завязывался узел. Я говорил тебе, что Эдик наркоман. Так вот это правда, его Василий даже в больнице лечил, да только всё без толку. Как только Эдик наркоманом стал в девятом классе, он меня совсем достал - каждый месяц запрашивал суммы, в несколько раз превосходящие мою зарплату. И всё время он меня запугивал, запугивал, что всё тебе расскажет. Один раз я в сердцах отрезал:
- Ну и рассказывай!
И решил: чему быть, того не миновать, расскажет так расскажет. Тогда Эдик сказал, что убьёт тебя.
- Слышали, дядя Володя, девчонка из нашего класса повесилась, так вот не сама она повесилась, это я ей помог!
Начался новый виток шантажа. А уж когда ты влюбилась в этого подонка! Чего он только мне не говорил! Что он тебя изнасилует, если я не дам ему денег. Что он тебя сначала изнасилует, а потом убьёт. Смакуя подробности, рассказывал мне Эдик, что он с тобой делает в тёмных подъездах.
В мае он потребовал с меня сто тысяч долларов, а когда я спокойно объяснил, что у меня не только нет таких денег, но и никогда не будет, Эдик так же спо-койно мне ответил: «Тогда готовь своей дочурке гроб, папаша!»
Когда вы в поход собрались идти, я всеми правдами-неправдами выпросил отпуск.
Мы с Эдиком в одной палатке спали. Ночью, когда все уснули, он мне все мозги проканифолил, что сбросит тебя с горы, и никто не докажет, что это был не несчастный случай. И мне говорит: «Вы вот отцу лапшу на уши навешали, что ваша первая жена сама в воду упала. Да это вы её столкнули, иначе чего вам так париться, сопли из-за бабы распускать».
А перед тем как нам на гору подниматься (ты как раз уснула), Эдик меня в домишко позвал. Он на дом этот случайно наткнулся, когда в лес по нужде ходил. Этот гад в подробностях расписал мне, как он тебя с горы столкнёт, снова требовал, чтобы я пообещал ему дать в городе деньги, а когда я сказал, что всем расска-жу о его плане, и тебе всё расскажу в первую очередь, он бросился на меня, а я ему ответил, всю силу вложил в удар. Эдик упал, очень неудачно упал. Я сначала не понял, что он умер, пульс пытался нащупать, но всё  бесполезно.
Юленька! Поверь мне, я тебя защищал. Всё равно, если бы он с тобой что-то сделал, я бы его в живых не оставил.
Отец вдруг замолчал. Дышал он трудно и редко, словно глотал с усилием вязкий воздух.
- Сейчас, папа, я приведу Мишку, парней! Мы тебя вытащим! Ты только не умирай, папочка! И ни о чём не переживай! Я тебе не судья, папа, ты бы мне раньше всё рассказал, я бы всё поняла! Я сейчас, я быстро!
Отец снова открыл глаза. Видно было, что далось ему это с огромными уси-лиями.
- Юля, держись Мишки. Он хороший парень. Мишка тебе всегда поможет. Прости меня, девочка моя. Совесть. Главное, чтобы совесть была чиста, тогда ничего не страшно. Ничего.
Я не стала больше ждать ни секунды. Отец умирает!
Я бежал по лесу, падала, поднималась и снова бежала, бежала. В голове сумбур и сумятица. Папа убил Эдика. Мама отравилась. Но в то же время будто пелена спала у меня с глаз. Я как будто всё это уже знала раньше. Может быть, отец уже исповедовался передо мной, рассказывал мне всю правду о маме, о первой жене Нине, только я была слишком  маленькой, чтобы что-то понять.
Я помнила, как он приходил пьяный и плакал в ванной, я ему ничего не говорила, смеялась, играла с ним, всячески старалась развеселить, но оттуда из детства – горький привкус трагедии и печаль одиночества. А ещё у нас всегда было мало денег, и классе в шестом я задала отцу прямой вопрос: «Ты очень мало зарабатываешь?» Он потом со мной целый день не разговаривал, и я эту тему больше не поднимала.
Это как в обратном просмотре киноплёнки: лежит зеркало, расколотое на мелкие кусочки, и вот оно уже целое. Всё срослось в моей голове, и я поняла вдруг, чего мне больше всего не хватало в детстве. Правды. Простой и жизненно необходимой правды.
Когда я выскочила на поляну, то никого не увидела. Автобус. Речка. И никого! Я чуть не зарыдала от безысходности. Но в это время кто-то сзади крепко обнял меня, так что я не могла повернуться.
- Мишка! – пискнула я. Конечно, это Мишка! Ура, это Мишка!
- Мишка! Я нашла папу. Ему плохо, он в яму упал и сломал ногу, у него сердце болит! Мишка, папа умирает, его надо срочно спасать.
Мишка тотчас отпустил меня.
- Сейчас, Юль, минут через пять все соберутся, мы уже во второй раз все разошлись и дядю Вову и тебя искать. Договорились, долго не ходить, возвратиться минут через двадцать. А у меня как сердце чувствовало, я раньше всех пришёл!
- Мишка! – я как вцепилась судорожно в его плечи, так и не отпускала, я уткнулась носом в Мишкину широкую грудь и намочила ему футболку слезами. – Это отец убил Эдика, он мне сам сказал. Он не хотел его убивать, он просто защищался.
- Я догадался. Я видел, как дядя Володя пошёл к дому. Я тогда, конечно, не знал, что там этот домишко и что там Эдик. Но потом, когда ты Эдика нашла и мне про этот дом сказала, я сразу вспомнил. Я дядю Володю не виню, я сам еле сдерживался, когда этот гад…Юлька, ты ничего не бойся. Я люблю тебя, Юля.
Мишка вдруг поцеловал меня, поцеловал так, что у меня закружилась голова. Мне даже стало не по себе на какое-то мгновение. Эдик! Так целовал меня Эдик – по-взрослому, требовательно и тревожно. Я даже попыталась вырваться из объятий. А потом сама поцеловала Мишку. Это же Мишка! Мой милый Мишка!