Вкусная баланда

В один из теплых сентябрьских дней восьмидесятых годов прошлого века в лагерь ИС-36/2, что в селе Чернокозово Наурского района, на автозаке, под строгим конвоем, доставили арестанта преклонных лет. Осудили его по статье «злостное хулиганство, совершенное с причинением тяжких телесных повреждений».

Преступление, если разобраться, заключалось в том, что он избил жену-старуху. За отказ его накормить.

Но если уж быть до конца честным, совершил он это не за единичный отказ, а за постоянные, системные отказы, растянувшиеся на все сорок пять лет совместной жизни.

По этой причине горячая, вкусная пища была для него редким праздником, да и то лишь в гостях у знакомых или родственников. Его неизменный рацион состоял из сухого куска хлеба или чурека, консервы, плавленого сырка и чая — черного, как кузбасский уголь, и горького, как полынь.

И это было бы полбеды, если бы только в еде он ощущал дискомфорт.

То же самое происходило и с прочими жизненными необходимостями: ни постирать, ни погладить, ни почистить. Она никогда не была ему женой в полном смысле этого слова.

Ну ничем, абсолютно ничем она не хотела себя утруждать!

Единственное, на что она оказалась чересчур, в высшей степени способна, — это рожать. И рожать чуть ли не каждый год.

Был даже случай, который вошел в местный фольклор, превратившись в анекдот.

Как-то ночью её в очередной раз «поджало». Поднялись сильная гроза и ветер, повалили несколько здоровенных деревьев, порвав электролинию на опорах. Рано утром на углу у дома стоял дядя его по отцу, старик высокого роста, славившийся изощренным юмором и язвительностью. Стоял с задумчивым и слегка удивленным выражением лица.

На вопрос прохожего:
— Какие новости за ночь? —
старик возбужденно ответил:
— Новость, как обычно, у нас одна! Наша сноха принесла на свет двойню… Если бы с помощью Всевышнего в это время не выключился свет, сноха не остановилась бы до самого рассвета…! —

В этом плане она оказалась очень плодовитой.

Правда, часть родившихся детей умерла от недосмотра и болезней. Те, кто остался жив, выросли, обзавелись собственными семьями, разъехались — кто в город, кто в дальние края на заработки за длинным рублем. Редко кто из них заглядывал к старикам, занятые своими семьями и заботами.

Так что старик остался с нею один-одинешенек.

В доме на краю села, чуть ли не на самой вершине лесистого склона, под которым виднелся только крутой обрыв. Туда иногда так и хотелось столкнуть жену-неряху.

Думал даже жениться заново, да возраст уже не позволял. Стеснялся того, что скажут знакомые, родственники, дети. И он, смирившись с судьбой горемыки, окончательно перестал помышлять об этом.

Обидно было до боли от напрасно прожитых лет с той, которая оказалась никудышной, никчемной женой и хозяйкой. Ленивая, целый день лежала она на кровати, отвернувшись к стене, или ходила по соседям, собирая всякие сельские сплетни.

И вот в один прекрасный день, будь он неладен, Исмаил не выдержал.

Случилось это через несколько дней после того, как он гостил у друга детства. Такую жижиг-галнаш его жена приготовила, что Исмаил позавидовал другу белой завистью. Он думал о своей жизни, а когда отведал, слезы потекли из глаз при мысли, что сегодня ему надо возвращаться домой…

И вот дома, наутро, на просьбу разогреть чай жена с ухмылкой на лице ответила отказом, пробурчав себе что-то под нос.

Тут Исмаил собрал воедино всю накопившуюся за полвека злость, унижения, лишения, неудобства, всю свою неудавшуюся, испорченную жизнь. Скрепя зубами — желваки заходили на скулах, — молча вышел во двор и взял в руку толстую сухую ореховую палку, лежавшую под навесом. Осторожно огляделся: кругом ни души.

Тихо зайдя в дом, встал у кровати ничего не подозревавшей благоверной. Долго всматривался в ленивую позу её небрежно распростертого тела. Широко расставил ноги, представив себя маршалом Буденным на коне, и на взмахе, с придыханием, словно рубя кавалерийской шашкой ненавистного фашиста, от души, на сколько хватило сил, ударил её по худой, длинной спине.

Глухой треск подтвердил верное попадание.

Жена громко вскрикнула, упала с кровати, а потом, проворно вскочив, словно кобыла-трехлетка, поскакала резвым аллюром вниз по улице, размахивая платком, с развевающимися по ветру жидкими седыми космами. Оглушительный, пронзительный крик разнесся по округе:

— Вай Дели-и-и-и, со йийна шуна цо..!!! Орца Да-а-а-а-ла!!! — (О Бо-о-о-же мой!! Меня он убил!!! Караууул!!! Спаситееее!!!)

Все соседи высыпали на улицу.

Через полчаса в доме появился участковый, старший лейтенант милиции, и, взяв Исмаила за шкирку, вместе с палкой, которая тут же стала вещдоком, сопроводил его в районный отдел.

Исмаила спешно осудили на четыре года. Женщину, «друга человека», тем более горянку, бить запрещалось. Это было резонансное и общественно опасное деяние. Событие взбудоражило всё село и весь район. В местной газете появилась гневная статья с осуждением безжалостного тирана. На суде выступил даже общественный обвинитель из так называемого «женсовета при райисполкоме», который требовал сурового наказания для нарушителя.

Но Исмаилу повезло. Суд на удивление оказался гуманным. То ли благотворно воздействовал чистый горный воздух с целительными родниками, то ли просто человеческая жалость, то ли сочувствие и мужская солидарность судьи, а может, и всё вместе.

Отбывать наказание определили в лагерь, который считался почти пионерским по сравнению с другими аналогичными местами системы исправительно-трудовых учреждений страны.

Исмаил никогда не сидел в тюрьме и не ведал о темных глубинах уголовного мира; если что-то и слышал, то из рассказов знакомых. Он был немощен и худ, еле передвигал ноги. Администрация лагеря, сжалившись над ним, пристроила его на легкую работу в производственной зоне — убирать стружку из-под деревообрабатывающих станков.

Здесь ему сразу понравилось.

Вовремя кормят, уводят спать после работы. Четкий распорядок дня по расписанию. Единственное неудобство — маячат перед глазами на сторожевых вышках солдаты с автоматами, которых почему-то здесь зовут «вертухаями». «Это, наверное, — думал Исмаил, — потому, что они наверху сидят. Тогда и я, выходит, “вертухай”: жил в селе на самом верху».

Да еще давил на мозги слишком высокий забор вкруговую с несколькими рядами густой колючей проволоки. Он размышлял: вот бы одну катушку такой проволоки домой унести после освобождения. У них на складе, наверное, её много. Отгородил бы свой забор, а то все собаки да козы села, пролезая в штакетник, весь огород затоптали…

Исмаил сразу же нашел в лагере нескольких осужденных одного с ним возраста. Общались, делились пайком. Молча наблюдал, устроившись на солнцепеке у барака, как осужденные идут к своим рабочим местам, и, глубоко вздохнув, с опущенной головой, плелся за ними.

Он иногда рассказывал о горном селе Ведено, о несладкой жизни своей, и в его потухших глазах читалась беспредельно пронзительная грусть.

Когда он в молодости собирался жениться, ему говорили: не получится из его избранницы хорошей жены. Предупреждали, что она лентяйка, что у них в родительском доме никогда не было порядка, что живут они так, будто собрались куда-то сегодня же съехать. Что яблоко от яблони недалеко падает. Но он не послушал никого: ни мать, ни родных. Взял и женился. Сказал, твердо уверенный в своих воспитательских способностях: «Я её воспитаю!».

В итоге ровным счетом ничего не смог.

Победила, как всегда и бывает, женщина.

И более того, она же вконец довела его до тюрьмы.

…В зоне была огромная столовая, куда заключенных ежедневно водили на кормежку. Щекочущие ноздри кисло-пряные запахи жареного и пареного мяса, картошки, перловки, баклажанов, перца, лука, кабачков разносились по всей территории.

На склад лагеря, помимо централизованных плановых поставок по тюремной системе, попадала из полей и ферм совхозов, колхозов и из торговой сети района различная продукция, мягко говоря, не самого лучшего качества. А в зону со склада шло то, что оставалось после сортировки и отбора для нужд лагерного руководства. Служба снабжения работала исправно, не упуская при этом своей выгоды. Продукция оформлялась под видом средней категории, цена в документах выставлялась соответствующая, а в цех столовой поступала, как правило, самого низшего сорта. Разница в цене оседала в кармане жулика-снабженца из лагерной администрации.

За колючей проволокой находился совершенно бесправный контингент, жаловаться не смел никто — себе дороже. Но тем сильнее был дурманящий, стойкий запах, вылетающий из окон и дверей столовой, который рассеивался только к вечеру.

Исмаил с нетерпением ждал часа, чтобы сесть за стол с едой, в предвкушении скорого удовольствия. При приближении этого времени у него начинали обильно течь слюни.

В один из дней, на обеде, Исмаил с явным удовольствием съел овощной салат, жидкую баланду и два куска черного хлеба с маслом, вытирая пятерней капельки пота со лба. Затем выпил из граненого стакана компот из сухофруктов, довольно озирая лица товарищей по столу.

Когда вышли во двор, он с блаженным удовольствием, словно сделал большое и важное открытие в своей жизни, сказал одному из солагерников:

— Ахьдан! Дуьненахь дуккха а ваьхна со. Валлах1и-Биллах1и, бакъ ма ду хьуна... цкъа а кхузахь санна мерза чам болуш кхача биана ма бац ас! Ма ч1ог1а дика яа х1ума йокха кху хаза хьошал дечу х1усамехь! —

(— Ахьдан! Немало лет прожил я на этом свете. Клянусь Аллахом, говорю тебе чистую правду! В жизни своей я не ел ничего вкуснее! Как же всё-таки хорошо готовят еду в этом гостеприимном доме! —)