О, женщина!

                Стояли  бархатные дни, которые  в Великом Кемете*  - редкость. И деревья, и люди, и камни, и пирамиды, и море  струили свои испарения в распятое зноем небо. В воздух текла прана  от терпкой мускусной переспелой  агавы, от  сладковато - вяленых фиников, от всего, нагретого горячим солнцем.  Она летела на ароматных крыльях ветра, возбуждая в людях  страстное томление, неясный огонь желаний…               
                Во дворце Потифара  закончились приемные дни.  Сонм бесшумных черных  теней, лёгких и  воздушных, словно существа из другого мира, поблескивая намасленными телами, скользили между перламутровыми колоннами из  сиенского розоватого мрамора, водворяя тишину и чистоту во внутренние покои...
                Шемея, обессиленная приёмом, сладостями, танцами и пением, возлежала в своем живописном садике у голубого озерца, выложенного обсидианом. Она слепым взором, казалось,  совершенно бездумно следила за красными  лохматыми пучеглазыми рыбками, носящимися взад-вперед. На влажных её губах, сочных, словно вывернутый персик,  вспыхивала и гасла как маленький солнечный блик улыбка, исчезая в   необычайно  вздёрнутых уголках рта. Мысли её носились молниями -  одна  пагубнее другой. Странное, удивительное существо – человек! До конца ли он знает сам себя. Подвластны ли ему лабиринты его души?! Мрачные, не всегда ведающие света потаённые уголки?  Не эфемерная , зыбкая душа, а странные луг иногда ядовитых, иногда лечебных соцветий и трав -  страстей и желаний! Привычек и прихотей! Какое переплетение ума и глупости! Великодушия и злобы! Свободы и рабства!    Однако, её тонкое прекрасное  лицо,  вырезанное смелым резцом Мастера, никак не отражало душевной бури. Только чуть изредка посверкивающая  улыбка говорила, что Шемея просматривает в себе какие-то картины.
                Вот она, Шемея! Жена! Игрушка! Самого величественного вельможи Кемета   лежит здесь  в своем высоком достоинстве,  облагороженном безделием. И – никому нет до неё дела! Она измучена любовью, которая поселилась не в   её сердце, а в остром уме. Она не мечтает, нет в ней склонности к меланхолии – она болезненно изнывает  свою страсть. Мучительно придумывает, как…как… её  осуществить?! Но вот пальцы её шевельнулись. И тут же из-за мраморной колонны сгустилась - черно-фиолетовый пупсик - миниатюрная офирочка. Припав к ногам госпожи, не смея её касаться,  ждёт… Но  снова на лице госпожи зазмеилась кроткая улыбка, мизинец чуть дрогнул, и  рабыня,  свернувшись в тень, растворилась. Ни одна душа во дворце Потифара   не догадывалась, какие неукротимые желания пылают в  этой утонченной и  благородной для всех, видящих только  глазами -   женщине. Рифы  греховных мыслей ранили её нутро и увлажнили глаза и губы.
                Её чуткость к слову и изощренный музыкальный слух,  бессовестно терзая душу, услужливо развязывали сладостные узелки  памяти. Вот он!  Вожделенный иудей! Стройный, как  ливанский кедр. Обернутый белоснежной льняной туникой – короткой – которая беззастенчиво льнула к его сильным - бронзового оттенка  ногам, обутым в легкие  кожаные сандалии с золотыми пряжками, усыпанными  рубинами(о, с каким бы удовольствием она поменялась с нею местами!). Большой палец его ноги поблёскивал чистым  идеальной формы жемчужным ногтем. Шемея облизала губы.  Руки. Его... руки  (тяжело дыша, прикрыла глаза). Лицо её потемнело. Над верхней своенравной губкой заблестели жемчужинки влаги. Это не  руки раба, таскающего  корзины с тяжелыми сырыми   кирпичами! Она могла бы задохнуться, если бы … если бы вдруг он вздумал её обнять (ей вдруг не хватило воздуха... душно...)… Опустила руку в прохладу  изумрудного озерка(тень, готовая к услуге шевельнулась и замерла). Руки...  Атласные и накачанные мышцы  - крепкие, красивые… Пальцы… Длинные сильные, украшенные всего одним замысловатым перстнем…Но  Шемея никогда не могла поймать его взор глубоких агатовых  глаз, слегка удлиненных модной  кисточкой раба-стилиста (он никогда не смотрел в её глаза).
                Н е в о з м о ж н о! Почему? Может он боялся выдать то, что узили в себе его длинные веки? Боялся, что вылетят стрелы, которые она схватит  за их остриё и повернет прямо в сердце? Ах… Будь проклята эта недоступная чернота его глаз. Будь проклята эта гибельная линия его упрямых, чуть припухших молодых губ. Ооооо, если б она могла лизнуть их своим языком… она бы проникла во все его мысли… она бы узнала, чем он так привлекает к себе. Чем он так, этот купленный за мелочь раб, околдовал  её сердце и чем привлёк себе
 её  мужа - умного, хитрого, осторожного Потифара,  приближённого к самому Солнцу. Здесь какая-то  тайна (а она любила разгадывать самые непроницаемые ). Потифар отдал всё в его руки. И он  управляет всем огромным домом и хозяйством  и  делает  это  хорошо( она выслушивала все донесения своих шпионов).   Чисто… Ни йоты нечестности…
                Мне всё равно, как он управляет. Клянусь Сокрытым, я узнаю это. Я хочу, чтобы он находился в моих объятиях, чтобы тело его содрогалось только для меня, чтобы тёмную влагу его глаз могла пить только я... я... я... по капле... как терпкое драгоценное вино из неистощимых запасов Потифара. Какое искушение  посылает мне Великий Двор Двух истин! Скажут, что мне надо? Муж и поэты называют меня цветком, передо мной  трепещут, заискивают, все желающие приблизиться к Сорлнцу, ищут со мной знакомства, я интимная подруга Царицы.  У меня самые изысканные и дорогие драгоценности и шелка. Муж…  любит меня… любит… скорее изящно  ненавидит, за то, что я никогда не предъявляю ему требований, не высказываю обид и просьб, никогда и ничего у него не прошу. А любить ему меня (саркастическая улыбка искривила её чуть вывернутые губы)  н е ч е м  (ууу… ненавижуууууу…). Проклятый  скопец… Зачем ему жена? Положено… (улыбка чуть покривила её причудливо изогнутые губы).
                Я - жертва. Жертва правил, жертва заговора жрецов, жертва государственного устройства… наконец, живая жертва бога. Я никогда не буду матерью, настоящей женой... Но!но!но! я могу стать тайной возлюбленной этого неприступного красавца,  раба-повелителя. И это расцветит  мою грустную,  внешне блестящую жизнь. Возвысит меня в собственных глазах. Я посмею! Смею! Имею право? Я осчастливлю его, а он… (она глубже опустила руку в изумрудную  прохладу (тень следила за каждым её движением, в секунду готовая материализоваться)… а он… Её прекрасное лицо явно исказилось гримасой нетерпения и уже не могло справиться с вулканом, выбрасывающим огненную лаву через жерло её желания … и она отрывисто низким голосом бросила эбонитовой фигурке, застывшей в позе вопроса: приведи Иосифа…

                Золотистые  знойные дни медленно уплывали в объятия своих ночей, а Шемея всё также одиноко комкала шелк своих простыней.  Иосиф   был приветлив, предупредителен, каждое движение его и исполнение её ( иногда сумбурных) бесконечных приказов были полны достоинства и покоя. Приблизив его к своим делам, она ни на гран не приблизила его ни к своему воюющему  сердцу, ни к вожделеющему телу. Он… ррррррааааабббб… прррренебрегает мной…    он не видит во мне женщину… Неужели поэты льстят и вррррут мне, воспевая мою крррррасоту… Он рррравнодушен… Нет-нет… этого не может быть! Он  прррячет свои чувства! Он боится! Я открррроюсь ему. Сама! Я ррррасскажу ему о силе и щедрррости моей любви. Он не устоит!
                …О женщина! Ты прекрасна! Ты волнительна и сильна, как полки, готовые к бою… Но твой муж вверил мне всё, кроме блистательного своего  «хлеба». Лучше прикажи меня  тайно убить. Я не нарушу доверия моего господина.
                Шемея слушала это онемев (в ответ на признание о своей страсти), утратив на мгновение способность воспринимать звуки, краски и запахи, потеряв дар речи. Её благоухающее тело  (он даже не поднял глаз!),  умащенное рабынями к ночи любви, помертвело. Я… я… я накажу его. Я отомщу… Как он смел… Пренебречь мной... Я… Шемея металась… В ярости она приказала бичевать всех своих рабынь…
                Не спалось…
                Иосиф… Иосиф… Иосиф… он как наркотическое зелье проник во все её поры . Им были  омрачены  её ночи,  её нервные и рваные сны. В её райскую жизнь врывались  чуждые ей мелодии, приправленные ядом сладострастия, Великого Двора. Её мучили демоны страха и…неутоленное желание. И виной всему – он… он… непокорный Иосиф… Шемея рванула на себе тонкий прозрачный шелк… Треск разрываемой ткани слегка озадачил её. Она внимательно   посмотрела на разорванный хитон… в задумчивости щелкнула пальцами… Бесшумно возникла рабыня… Шемея сухо приказала: приведи Иосифа… быстро…  одного… и… исчезни…
                Иосиф пришел без свиты. Вызванный среди ночи к госпоже, не был одет по  этикету. Он  обернул бедра тонкой полотняной «юбкой», набросив её свободный конец на плечо. Стоял вопросительно глядя на госпожу, ожидая приказаний. Шемея медленно откинула на пол  разорванный шелк. Потянулась всем своим точеным,  мерцающим  медью телом  - к Иосифу, ухватившись рукой за его  накидку. Возьми меня… Иосиф резко вывернулся из её рук… побежал…    Шемея закричала. Собрались слуги. Позвали, разбудив среди ночи, Потифара. Жена его оскорбленно билась в истерике, слезы градом катились по её лицу, которые она, вытирала, словно забывшись, прижимая к лицу оставшийся в её руках длинный  белый кусок полотна.
                - Вот.. муж мой, смотри...  Иосиф, которого ты пригрел и называешь  - совестью – возжелал есть твой хлеб…
                Она плакала так горько, так искренне, так нежно вздрагивало её огорченное оголенное тело,  так изломанно смотрелись её тонкие   бессильно опущенные руки…
                Сердце Потифара загорелось гневом.
                Бичевать его... бросить в яму...