При прочих равных условиях Глава 1. L Autre

Глава 1. L'Autre

Mais qui est l'AUTRE
Quel ;trange messager
Mais qui est l'AUTRE
Ton visage est familier
Mais qui est l'AUTRE
En toi ma vie s'est r;fugi;e
C'est un ami, c'est lui.

®Mylene Farmer, L'Autre

Всем ты чужой, всем чужой — кроме меня;
Всем ты чужой — но чужая всем и я,
Всем ты чужой — всем чужие мы с тобой,
Это любовь, любовь...

© Авторизированный перевод  Мининъ Алексий Николаевичъ

Мой родной город зовется Гарш. Он расположен на берегу Грязной реки , впадающей в Великую. Отчего река называется Грязной, никто сказать не может — река как река, не грязнее других. В ее светлых водах отражаются небоскребы Гарша, среди которых — бело-голубое здание моего Университета — знаменитого на всю страну ГУПМ, Гаршского Университета Пренатальной Медицины (по всей стране его называют просто Гарш). Наш единственный конкурент — ВУПМ, или Вест — нам и в подметки не годится по уровню подготовки специалистов, потому-то я и выбрала именно Гарш. Если у тебя предрасположенность к медицине, ты можешь выбирать между пренатальной и медициной катастроф. Воспитатели были уверены, что я выберу именно МК, ведь я же тачи! Однако, Станислава Ковалевска, как водится, удивила всех и поступила в Гарш.
Впрочем, нельзя сказать, что я — белая ворона в ГУПМе. Есть здесь и другие тачи, и укэ, вот только сэмэ нет. Если у сэмэ предрасположенность к медицине — он идет только в медицину катастроф, и никак иначе. А тачи имеет возможность выбора.
Возможность выбора — единственное, что меня привлекает в моем поле. Все-таки, неко и уки ее практически лишены, а сэмэ сами себя ее лишают — традиция! А вот тачи может выбирать. Правда, выбор у нас тоже мизерный.
В нашем обществе все предопределено и просчитано заранее. Ты приходишь в мир с уже обозначенным будущим. Кем ты будешь работать, с кем и как ты будешь спать — все предопределено в рамках пренатальной терапии. Это наша плата за счастье. Счастье тоже предопределено.
— Ковалевска! — окрик преподавателя оторвал меня от моих мыслей. — Вы слушаете?
— Да, магистр Лару, слушаю, — поспешно ответила я, хотя последние несколько фраз честно пролетели у меня мимо ушей.
— Слушайте внимательно. У Вас один из лучших общих результатов по потоку, и диплом Вы просто обязаны защитить в первой пятерке. Не время думать о неко.
Меня такой сексизм всегда выводил из себя. Как будто в любое свободное от работы или учебы время молодая тачи просто обязана думать о неко! Вообще, если говорить откровенно — меня неки раздражают. Знаю, что это неправильно, но ничего не могу с собой поделать. Тем не менее — я тачи, и я обязана любить неко. Таков закон...
Иногда это меня нереально бесит. Иногда — я чувствую нечто вроде страха или отчаянья. Мне не дает покоя мысль — может быть, я ненормальная? Может, я пережиток той почти легендарной дикой эпохи, когда не существовало пренатальной медицины и для того, чтобы иметь детей, людям приходилось спариваться (слово-то какое гадкое). Тогда не было равенства, даже полов было всего два, чисто генетические. Носители непарной хромосомы, более крупные и сильные, господствовали над носителями ХХ хромосом — разве это справедливо? В курсе истории нам рассказывали страшные вещи о тех временах, и я, конечно же, боялась и испытывала отвращение, так же, как все.
Но к этому страху и отвращению примешивался какой-то интерес. Умом я понимала, что "естественное" влечение к носителю хромосом другого вида — атавизм, при том — опасный, потому что такое скрещивание, без предварительного генного инбридинга, чревато нарушением генома, болезнями и мутациями. Но ум есть ум, а сердце есть сердце, как это не парадоксально.
Самое интересное, я намного лучше других понимаю, какое это благо — пренатальная медицина. Раньше люди, как животные, вынашивали в себе ребенка. Девять месяцев длился этот патологический процесс, когда зародыш, фактически, питался своей матерью. Какой это был невероятный удар по женскому здоровью! Теперь единственное участие человека в продолжении рода заключается в сдаче семенного материала. Кстати, раньше далеко не все яйцеклетки оплодотворялись, ведь частые беременности могли привести к полному истощению и смерти. Те же яйцеклетки, которые не оплодотворялись, организм отторгал, и это тоже было очень болезненно. Да что я объясняю, все ведь переживали болезненный процесс вступления во взрослую жизнь. Это одна из тех вещей, повторения которых совершенно не хочется.
И это только чистая физиология. А психологические моменты? Нам об этом много рассказывали и в курсе истории, и в курсе психологии (а медикам катастроф, традиционно занимающимся также психопатологией, наверное, просто плешь проели). Я, кстати, совершенно не понимаю, зачем на этом заострять внимание. Возможно, не знай я всего этого, я была бы спокойна. Хотя иногда я, наоборот, хочу узнать о тех временах больше — может быть для того, чтобы понять себя.
Нет, только ненормальный хотел бы вернуться в эту варварскую эпоху. Но вот в чем вопрос, нормальна ли я, если интересуюсь этим? Я пыталась себя убедить, что мой интерес — чисто научный, но тщетно. И мне оставалось одно — с головой уйти в учебу.
— Ковалевска! Да что с тобой сегодня творится?
— Влюбилась, наверное, — послышался ехидный голосок нашей старосты, тачи Гибсон. У нас с Гибсон негласная конкуренция — мы обе тачи, обе хорошо учимся и обе считаемся привлекательными. Вот только у Гибсон есть своя неко, третьекурсница Ани Мей, а у меня неко нет. И Гибсон считает, что я горделивая, зазнавшаяся сучка.
Ха! Если бы это было так, я была бы просто счастлива!
— Я слушаю, — спокойно ответила я. — Вы говорили о выявлении патологии Джейсона Приста. Если Вы хотите, магистр Лару, я могу рассказать Вам всю процедуру.
Магистр Лару, пожилой уке с печальными голубыми глазами, покачал головой.
— Не надо, Ковалевска. Я верю, что ты знаешь, но слушать все равно необходимо. Повторение — мать учения, а любая ошибка пренатального терапевта — это искалеченная жизнь.
"И повод для медиков катастроф отточить свое мастерство", — подумала я с неожиданным злорадством.
Я люблю свою профессию. Нет, не просто люблю — я ее обожаю, со всей страстью. Пренатальная терапия — это творчество, созидание. Именно мы решаем, что вырастет из той или иной зиготы. Решаем, конечно, по определенному шаблону, но это ничего не меняет. А какая эйфория захватывает, когда среди десятков технических зигот вдруг появляется одна, имеющая полноценный геном! Ее рассматриваешь особенно пристально, бережно восстанавливая поврежденные участки, внося необходимые коррективы. И вот уже перед тобой — готовая для интрузии зигота, из которой, девять с половиной месяцев спустя, появится в мир сэмэ, уке, тачи или неко.
Мне осталось доучиться полтора месяца, защитить дипломную работу, а потом я уеду в другой город, где получу место в одной из клиник пренатальной медицины. Я буду заниматься любимым делом! Вот это мне действительно было важно, а неко... а неко — потом.
* * *
Пары пролетели незаметно. возможно, для кого-то они тянулись медленно, но мне просто нравится учиться. Но пары закончились, и аудитория быстро опустела. Я нарочно медленно складывала свои вещи — мне сегодня не нужна была компания. Но, как на зло, именно уйти одной у меня не получилось.
— Стася, ты идешь? — нетерпеливо спросила Дженни, подойдя ко мне под ручку со своей неко Лиз. Дженни и Лиза — мои друзья; встречаться они начали чуть ли не на первом курсе, а год назад зафиксировали сожительство. Наша дружба выглядит довольно странно — мы иногда гуляем втроем, но в целом нельзя сказать, что у нас доверительные отношения. Скажем так, Дженни и Лиза — еще одна моя попытка "быть как все".
— Иду, — ответила я, забрасывая сумку через плече. Я, как и многие другие тачи, носила объемную сумку, а не маленький ридикюль, больше подходящий неко.
— Какая-то ты последнее время странная, — Лиза всегда была человеком крайне незамутненным и говорила все, что думает, — раньше тебя хоть на прогулку можно было вытащить. Теперь ты совсем никуда не ходишь. Слышала, что в субботу приезжает "Пинк-шоу"?
— Слышала, — буркнула я. Вот еще. Не люблю такие слащавые группы. Мне нравится старый добрый хард в исполнении сэмэ или тачи, а не крашеные блондины-укэ и девочки-неко, косящие под нераспределенных.
— Пойдешь?
— Не-а, некогда.
— Интересно знать, почему? — поинтересовалась Дженни.
— Потому что собираюсь писать диплом. Слыхали, что Лару мне вешал сегодня?
— До диплома еще полтора месяца! — удивленно воскликнула Лиза. Я промолчала.
— Стася, — неуверенно сказала Дженни. — мы с Лизой подумали... нам кажется, что у тебя появилась неко, и ты просто это скрываешь.
О Господи!
— Девочки, — сказала я, обнимая их, — если бы у меня была неко, я бы вам первым рассказала. Но я просто хочу достойно закончить Гарш, чтобы меня не забросили в какую-нибудь глухомань. В идеале мне хочется попасть в Центр имени Эйхмана...
— Ну ты даешь! — присвистнула Дженни. — Не знала, что ты у нас такая честолюбивая.
— Да ну... — ответила я. — Просто я люблю пренатальную медицину.
Мы шли по дугообразному крытому коридору из стеклометалла. Прямо у нас под ногами был университетский сквер, по которому прогуливались парочки. Коридор вел из главного здания в блок общежитий.
Я действительно мечтаю попасть в Центр имени Эйхмана, но прекрасно понимаю, что вряд ли это осуществимо. В Центре работают лучшие из лучших, и выпускников туда принимают крайне редко. Но мечтать ведь не запретишь! К тому же этот центр расположен здесь же, в Гарше, в городе, где я родилась. Это, кстати, тоже неправильно — испытывать привязанность к какому-то месту. Вот такая я, выходит, насквозь неправильная.
— Знаете что? — сказала я подругам, когда мы дошли до общежитий — наверное, я с вами все-таки схожу на "Пинк-шоу". В конце концов, нельзя же все время учиться.
Лизи даже запрыгала от радости, а Дженни крепко, по-тачиевски пожала мне локоть:
— Молодчина!
— Но только до субботы чур меня не трогать! — серьезно добавила я.
— Договорились, — ухмыльнулась Дженни. — И смотри там по сторонам. Наверняка там много будет симпатичных одиноких неко.
Внутренне сдержав гнев, я попрощалась с девочками и побежала к себе в блок. Придется, конечно, поплавать в этой ванильной луже, но зато у меня есть три вечера на мои развлечения.