Бедный Шурик

.
Лажа получилась. Сразу как-то с вечера не задалось. Случилось так и ничего не сделаешь. Назад уже не переиграть. Да и надо ли?

Шурик, выпив тёплого молока, отправился в спальню укладываться спать. Спал Шурик, сколько себя помнит, на двух подушках. Сплюснутые до плоского состояния, они срослись и стали одним целым. Шурик их не менял давным-давно, — сложенные пухлыми блинами, подушки были то, что надо. На толстой подушке, такой, какая была у бабушки в деревне, спать было скверно. Шурик ёрзал на ней и не мог уснуть. Пробовал он спать и вовсе без подушек, но в этом случае было страшно — боялся задохнуться от храпа во сне. Удвоенные смятые подушки поддерживали голову на необходимой высоте. Тельце Шурика уютно мостилось у правой подмышки жены Настёны. Голова посредством шеи-червя держалась на этих чёртовых подушках.

Ну и сегодня ночью всё как всегда: уснул Шурик раньше, чем Настёна выключила прикроватный торшер, но проснулся часа в три ночи, и началось…

Проснулся он не сразу, а как бы всплыл. Сначала темнота, потом звон, потом тупой, как ржавый гвоздь, удар в затылке. И уже после — он сам, Шурик, с открытыми глазами и с мыслью: «опять».

Шурик проснулся от головной боли. Интересно: у всех людей бывают мигрени, у кого-то гипертония, но у Шурика никогда не болели лоб и виски — если и была у него головная боль, то ломило затылок.
Ломило и плющило неимоверно. Настоящий коллапс. Причём что интересно, если он был в статике, не двигался, замирал, дышал осторожно через раз, боль как бы успокаивалась, засыпала, и он её покорным рабом готов был баюкать и лелеять. Но стоило совершить малюсенькое движение, чуть двинуть головой — в мозгу мгновенно случались микровзрывы. Утренний кашель курильщика оборачивался серией взрывов. Кассетные бомбы рвали бедную голову на мельчайшие части.

В какой-то момент ему показалось, что если он сейчас перевернётся, то затылок просто расколется, как варёное яйцо. И из него выльется что-то серое, липкое и обидное.

Шурик понимал, что не уснуть. Он сполз с кровати и потихонечку, подволакивая ноги и тихо скуля, поплёлся в большую комнату. Кое-как устроился в кресле. Притулил голову к твёрдому валику. Замер Илюшей Обломовым. Засунув ноги в тёплые войлочные тапки, кряхтя и ерзая, маялся до утра.

Иногда казалось, что боль не в голове, а где-то позади неё — как будто кто-то стоит за спиной и методично, с выдержкой старого мастера, вбивает в него маленькие клинья.

Под утро он всё-таки задремал на пару минут, и в этом коротком сне ему приснилось, что он потерял что-то важное. Проснулся с тем же ощущением — потерял, но не помнит что.

Утром с отвращением в зеркале увидел красные гусиные лапки на сухой сморщенной коже и оранжевую сеточку в склерах глаз.
— Внутричерепное давление долбит, — подумал Шурик.

Сокрушённо вздохнул, с неудовольствием отмечая редкую серую шерсть на щеках и монгольских скулах.
— Абсолютно невыспавшийся замученный человек.

И ещё — чужой. Чуть-чуть чужой. Как будто лицо его, а примерили на кого-то другого.

Шурик умылся, выпил стакан кефира. Бочком, стараясь не побеспокоить Настёну, вышел на улицу.

Здесь случилась вторая лажа.

Он завёл машину, прогревал двигатель и осторожно массировал затылок. Лёгкими и плавными движениями по часовой стрелке. Заходя на N-й круг импровизированного массажа, неловко двинул большим пальцем и оборвал тонкую цепочку. Замоленный крестик, скользнув по бёдру, нырнул в уличную грязь.

Осень — каша под ногами — по-хорошему не в фасонистых туфлях, а в калошах нужно выходить на улицу.

Шурик, зажмурившись от непреходящей боли, присел на корточки и бацал по грязи руками. Крестик не нашёл. Зато на секунду ему показалось, что в грязи что-то блеснуло — не крестик, а как будто глаз. Он моргнул — и ничего.

Разозлившись и поникнув окончательно, механическим роботом Шурик прошёл в дом, отмыл руки. С брелока заглушил двигатель, позвонил на работу и вяло, промямлив про болезнь, выпросил отгул.

Он хотел лечь, но понимал — дома будет только хуже. Стены давят. Потолок низкий. Настёна рядом — а он один.

Шурик сел на маршрутку и уехал в парк.

Жёсткий каркас парковой лавки принял его в цепкие объятья. Пытаясь расстаться с болью, Шурик отрешённо расстегнул кожаный планшет, медленно смёл крошки с линялой старой краски, въевшейся в доски. Разложил по всей лавке твёрдые квадраты мелованного картона. Получились странные пазлы. Один и тот же рисунок. Дождь.

Шестнадцать квадратов тщательно изрисованы попыткой дождя. Рисунок дождя. Пытка дождём. Вот рука Шурика легко скользила по листу, грифель «кохинора» послушно воспроизводил туман и водную взвесь. А здесь нажим сильней, нервный рывок — и грифель крошится, вспарывая картон в отчаянной надежде поймать дождь.

Слабая улыбка мелькнула на губах Шурика.

Всё же дождь был пойман, и тому есть неопровержимые доказательства: на нескольких листах бумага взбухла, капли дождя неумолимо прошли по ней, оставив следы. Следы кислотного травления и неистребимый запах городской пыли.

Он вдруг понял, что помнит, как рисовал это — но не помнит, когда именно. Будто не он. Будто кто-то пользовался его рукой.

Сейчас он дышал промозглым воздухом, пахнущим плесенью и тиной, подгнившей листвой и ещё чем-то неуловимым, подтверждающим увядание и даже смерть природы. Но вопреки этому запаху тлена и смерти он чувствовал, что постепенно, миллиметр за миллиметром, секунда за секундой становится легче и умиротворённей.

Иногда в ушах проскакивало короткое, сухое: щёлк. Как будто переключают канал.

Часа через два он крепко замёрз и захотел поесть.

Ещё слабый, волоча ноги, Шурик побрёл в летнее кафе. Шашлычная с твёрдым зимним названием «Хурма». Этот летник не сдавался в тщетной попытке отжать последние деньги. Грязный зашарканный пол. Пыльные столы и лавки. Официантка неопределённой национальности и возраста в просаленных волосах, с обиженным выражением лица нахохленной вороной швырнула на ближайший столик меню.

Шурик брезгливо опустился на лавку в подозрительных пятнах. Заказал шашлык и зелень.

Носатая женщина принесла большой шампур с нереально красивыми кусками импортного мяса.
— Блять, и здесь искусственное мясо без вкуса и запаха, — поморщился Шурик.

Но голод не тётка, а злой дядька — не до разносолов, жрать охота нет сил!

Шурик подумал секунду и решился, зажмурившись, впился зубами в подозрительный кусок. Через пару минут в животе стало теплей и, чёрт возьми, стало определённо лучше! Шурик мысленно махнул рукой и велел принести двести пятьдесят грамм водки Puschkin.

Резко выдохнув воздух, он запрокинул стакан и тремя глотками загнал всю водку вовнутрь.

В этот момент он ясно услышал — не ушами, а где-то внутри:
— Jetzt.

Он замер.
Протянул руку за листочком кинзы — и в голове произошёл ядерный взрыв.

Не боль — свет. Белый, сухой, как известь.

Дальше он ничего не помнил.

…Под утро соседка из квартиры этажом выше позвонила в дверь квартиры Шурика. Настёна испуганно распахнула дверь, рядом с заспанной и виноватой соседкой стоял Шурик.

Первая мысль, которая промелькнула у Настёны: поразительно, как можно было так изгадиться!

Действительно, Шурик напоминал даже не видавшего виды бомжа, а скорее растерзанного юродивого. В грязи и разодранной одежде. Под правым глазом набухал и синел свежий синяк. От уха до губы — борозда с подсыхающей кровью. Руки ободраны в корках, опухают в ожидании гноя.

Но глаза — глаза были не его. Слишком ясные. Слишком внимательные.

Соседка что-то вякнула о том, что Шурик, видимо, перепутал квартиру и разбудил её. Настя подумала, что она давно подозревает Шурика в связи с соседкой. Подумала и забыла. Женская, бабья жалость к мужу обняла Настёну за плечи и заставила действовать.

Через полчаса Шурик сидел в горячей ванне. Он дрожал всем телом. Настя прижалась к нему, и запах родной и желанный родил в нём, нет, не желание, но доверие. Так доверяют маме или русским тёткам, которые не предадут и не продадут.

Настя окунала в тёплую пенную воду мягкую губку и нежными материнскими движениями убирала корки грязи и смывала засохшую кровь.

На секунду Шурик закрыл глаза и прошептал:
— Danke…

Настя не услышала. Или сделала вид.

Укутанный в свежее и тёплое полотенце Шурик, пахнущий тряпками из секонд-хенда, рубал наваристый борщ.

Внезапно, облизав ложку и осторожно отложив её в сторону, Шурик встал в позу. В позу — Ленин показывает путь в светлое будущее. И совершенно отчётливо, лающим голосом, коротко рубя фразы, начал речёвку.

Оторопевшая Настёна не сразу поняла, что Шурик говорит по-немецки.

Шурик никогда не знал ни одного языка кроме русского. Сейчас же он осознанно чесал на немецком. Чётко, быстро, без запинки. Как будто не вспоминает — а диктует.

Настёна, понимая всю абсурдность ситуации, поверила в сюрреализм: Шурик сегодня в ванне родился заново, и этот язык стал его родным!

Бог мой… с того момента как распутная соседка привела его домой, он не издал ни звука, а прошло не менее двух часов?! Что случилось с мужем???

Шурик тем временем рванул к секретеру, стал судорожно выбрасывать из него старое барахло. Возбуждение достигло предела — он явно что-то искал.

И вдруг замер.
Склонился.
Достал из щели между досками… крестик.

Тот самый.

Грязный. Тёплый.

С торжественным воплем:
— Donnerwetter!

Он схватил шариковую ручку и клочок бумаги. Его рука летала над листом бумаги, покрывая его плотным готическим шрифтом, строчка за строчкой, предложение за предложением…

Писал быстро. Зло. Радостно.

Иногда останавливался, прислушивался — и продолжал.

В восемь ровно Настёна позвонила. За Шуриком приехала карета скорой помощи. Он не сопротивлялся, лишь лихорадочно блестели глаза, и руки нервно теребили исписанный листок.

Санитары кивали бычьими головами на мощных шеях, соглашаясь с льющимися изо рта Шурика спичами на немецком языке. Их челюсти меланхолично перемалывали жвачку.

Один из них, самый молодой, вдруг тихо сказал второму:
— Слушай… а он ведь без акцента.

Второй пожал плечами:
— Сейчас все без акцента.

Листок выпал из рук Шурика и лёг на пол.

На нём, крупно, с нажимом, было выведено одно слово.

die Adresse
Адрес.