Щепка

Этот сруб - подвальная часть здания НКВД, в ко тором расстреливали людей. Трупы зарывали тут же - в ямы, неподалеку, обильно посыпая их известью. Через десятилетия река размыла берег, и посыпались в воду сморщенные и усохшие мумии, поплыли, качаясь по волнам и вперив незрячие очи в своих потомков...Читинская область, 1989 г. "Стенка" белела на границе светлого хвоста и не освещенного изгиба. Пять дверей, сорванных с петель, были приставлены к кирпичной скале. Около - пять чекистов. В руках большие револьверы. Курки - черные знаки вопросов - взведены.Комендант остановил приговоренных, приказал :- Раздеться. Приказание, как удар. У всех пятерых дернулись  и подогнулись колени.А Срубов почувствовал, что приказание коменда нта относится и к нему.Бессознательно расстегнул полушубок. И в то  же время рассудок убеждал, что это вздор, что он предгубчека и должен руководить расстрелом.Овладел собой с усилием. Посмотрел на коменда нта, на других чекистов - никто не обращал на него внимания.Приговоренные раздевались дрожащими руками.  Пальцы, похолодевшие, не слушались, не гнулись. Пуговицы, крючки не расстегивались. Путались шнурки, завязки.Комендант грыз папиросу, торопил: - Живей, живей. У одного завязла в рубахе голова, и он не спешил  ее высвободить. Раздеться первым никто не хотел. Косились друг на друга, медлили.А хорунжий Кашин совсем не раздевался. Сидел с корчившись, обняв колени. Смотрел отупело в одну точку на носок своего порыжевшего порванного сапога.К нему подошел Ефим Соломин. Револьвер в прав ой руке за спиной. Левой погладил по голове.Кашин вздрогнул, удивленно раскрыл рот, а глаз а на чекиста.- Че призадумался, дорогой мой? Аль спужался?  А рукой все по волосам. Говорит тихо, нараспев.- Не бойсь, не бойсь, дорогой. Смертушка твоя ещ е далече. Страшного покудова ще нету-ка. Дай-ка я те пособлю курточку снять.И ласково и твердо-уверенно левой рукой рассте гивает у офицера френч.- Не бойсь, дорогой мой. Теперь рукавчик сымем. Кашин раскис. Руки растопырил покорно, безвол ьно. По лицу у него слезы. Но он не замечал их.Соломин совсем овладел им. - Теперь штаники. Ниче, ниче, дорогой мой. Глаза у Соломина честные, голубые. Лицо скула стое, открытое. Грязноватые мочала на подбородке и на верхней губе редкой бахромой.Раздевал он Кашина как заботливый санитар больного.- Подштаннички...
 Срубов ясно до боли чувствовал всю безвыходнос ть положения приговоренных. Ему казалось, что высшая мера насилья не в самом расстреле, а в этом раздевании. Из белья на голую землю. Раздетому среди одетых. Унижение предельное.Гнет ожидания смерти усиливался будничностью обстановки. Грязный пол, пыльные стены, подвал. А может быть, каждый из них мечтал быть председателем Учредительного собрания? Может быть, первым министром ревставрированной монархии в России? Может быть, самим императором?Срубов тоже мечтал стать Народным Комисса ром не только в РСФСР, но даже и МСФСР. И Срубову показалось, что сейчас вместе с ними будут расстреливать и его.Холод тонкими иглами колол спину. Руки тереб или портупею, жесткую бороду.Голый костлявый человек стоял, поблескивая пенсне. Он первым разделся. Комендант показал ему на нос:- Снимите. Голый немного наклонился к коменданту, улыбнулся. Срубов увидел тонкое интеллигентное лицо, умный взгляд и русую бородку.- А как же тогда я? Ведь я тогда и стенки не увижу.В вопросе, в улыбке наивное, детское. У Срубова  мысль: никто никого и не собирается расстреливать.А чекисты захохотали. Комендант выронил папиросу.- Вы славный парень, черт возьми. Ну ничего, мы  вас подведем. А пенсне-то все-таки снимите.Другой, тучный, с черной шерстью на груди, тя желым басом:- Я хочу дать последнее показание. Комендант обернулся к Срубову. Срубов подоше л ближе. Вынул записную книжку. Записывать стал не вдумываясь в смысл показания, не критикуя его. Был рад отсрочке решительного момента.А толстый врал, путался, тянул. - Около леска, между речкой и болотом, в кустах ...Говорил, что отряд белых, в котором он служил , закопал где-то много золота.Никто из чекистов ему не верил. Все знали, что  он только старается выиграть время.В конце концов приговоренный предложил отдал ить его расстрел, взять его проводником, и он укажет, где зарыто золото.Срубов положил записную книжку в карман. Ко мендант, смеясь, хлопнул голого по плечу:- Брось, дядя, вола крутить. Становись. Разделись уже все. От холода терли руки. Перес тупали на месте босыми ногами. Белье и одежда пестрой кучей.Комендант сделал рукой жест - пригласил. - Становитесь. Тучный в черной шерсти завыл, захлебнулся сле зами. Уголовный бандит с тупым, равнодушным лицом подошел к одной из дверей. Кривые волосатые ноги с огромными плоскими ступнями расставил широко, устойчиво.Сухоногий ротмистр из карательного отряда кр икнул:- Да здравствует советская власть! С револьвером против него широконосый, широк олицый, бритый Ванька Мудыня. Махнул перед ротмистром жилистым татуированным матросским кулаком. И с сонным плевком через зубы, с усмешкой:- Не кричи - не помилуем. Коммунист, приговоренный за взяточничество,  опустил круглую стриженую голову, в землю глухо сказал:- Простите, товарищи. А веселый с русой бородкой, уже без пенсне, и ту т всех рассмешил. Стал, скроил глупенькую рожицу:- Вот они какие, двери-то на тот свет - без пете ль. Теперь буду знать.И опять Срубов подумал, что их не будут расст реливать.А комендант, все смеясь, приказал: - Повернитесь. Приговоренные не поняли. - Лицом к стенке повернитесь, я к нам спиной. Срубов знал, что, как только они станут повер тываться, пятеро чекистов одновременно вскинут револьверы и в упор каждому выстрелят в затылок.Пока наконец голые поняли, чего хотят от них о детые, Срубов успел набить и закурить потухшую трубку. Сейчас повернутся и - конец.Лица у конвоиров, у коменданта, у чекистов с ре вольверами, у Срубова одинаковы - напряженно-бледные. Только Соломин стоял совершенно спокойно. Лицо у него озабочено не более, чем то нужно для обыденной, будничной работы.Срубов глаза в трубку, на огонек. А все-таки зам етил, как Моргунов, бледный, ртом хватал воздух, отвертывался. Но какая-то сила тянула его в сторону пяти голых, и он кривил на них лицо, глаза.Огонек в трубке вздрогнул. Больно стукнуло в у ши. Белые сырые туши мяса рухнули на пол.Чекисты с дымящимися револьверами быстро о тбежали назад и сейчас же щелкнули курками.У расстрелянных в судорогах дергались ноги. Ту чный с звонким визгом вздохнул в последний раз. Срубов подумал: "Есть душа или нет? Может быть, это душа с визгом выходит?"Двое в серых шинелях ловко надевали трупам на  ноги петли, отволакивали их в темный загиб подвала. Двое таких же лопатами копали землю, забрасывали дымящиеся ручейки крови. Соломин, заткнув за пояс револьвер, сортировал белье расстрелянных. Старательно складывал кальсоны с кальсонами, рубашки с рубашками, а верхнее платье отдельно.В следующей пятерке был поп. Он не владел собо й. Еле тащил толстое тело на коротких ножках и тонко дребезжал:- Святый боже, святый крепкий... Глаза у него лезли из орбит. Срубов вспомнил, к ак мать стряпала из теста жаворонков, вставляла им из изюма глаза. Голова попа походила на голову жаворонка, вынутого из печи с глазами-изюминками, надувшимися от жару.Отец Василий упал на колени: - Братцы, родимые, не погубите... А для Срубова он уже не человек - тесто, жаворо нок из теста. Нисколько не жаль такого. Сердце затвердело злобой. Четко бросил сквозь зубы:- Перестань ныть, божья дудка. Москва слезам н е верит.Его грубая твердость толчок и другим чекиста м. Мудыня крутил цигарку:- Дать ему пинка в корму - замолчит. Высокий, вихляющийся Семен Худоногов и низки й, квадратный, кривоногий Алексей Боже схватили попа, свалили, стали раздевать, он опять затянул, задребезжал стеклом в рассохшейся раме:- Святый боже, святый крепкий... Ефим Соломин остановил: - Не трожьте батюшку. Он сам разденется. Поп замолчал - мутные глаза на Соломина. Худо ногов и Боже отошли.- Братцы, не раздевайте меня. Священников пола гается хоронить в облачении.Соломин ласков: - В лопотине-то те, дорогой мой, чижеле. Лопот ина, она тянет.Поп лежал на земле. Соломин сидел над ним на к орточках, подобрав на колени полы длинной серой шинели, расстегивал у него черный репсовый подрясник.- Оно этто нече, дорогой мой, что раздеем. Вот н адоть бы тебя ще в баньке попарить. Когды человек чистый да разначищенный, тожно ему лекше и помирать. Чичас, чичас всю эту бахтерму долой с тебя. Ты у меня тожно, как птаха, крылышки расправишь.У священника тонкое полотняное белье. Соломи н бережно развязал тесемки у щиколоток.- В лопотине тока убийцы убивают. А мы не уби ваем, а казним. А казнь, дорогой мой, дело великая.Один офицер попросил закурить. Комендант да л.Офицер закурил и стаскивая брови, спокойно щу рился от дыма.- Нашим расстрелом транспорта не наладите, п родовольственного вопроса не разрешите.Срубов услышал и разозлился еще больше. Двое других раздевались, как в предбаннике, смея сь, болтали о пустяках, казалось, ничего не замечали, не видели и видеть не хотели.Срубов внимательно посмотрел на них и понял,  что это только маскарад - глаза у обоих были мертвые, расширенные от ужаса.Пятая, женщина, - крестьянка, раздевшись, спок ойно перекрестилась и стала пол револьвер.А с папироской, рассердивший Срубова, не захоте л повертываться спиной.- Я прошу стрелять меня в лоб. Срубов его обрезал: - Системы нарушить не могу - стреляем только  в затылок. Приказываю повернуться.У голого офицера воля слабее. Повернулся. Увиде л в дереве двери массу дырочек. И ему захотелость стать маленькой, маленькой мушкой, проскользнуть в одну из этих дырок, спрятаться, а потом найти в подвале какую-нибудь щелку и вылететь на волю. (В армии Колчака он мечтал кончить службу командиром корпуса - полным генералом.)И вдруг та дырка, которую он облюбовал себе, с тала огромной дырой. Офицер легко прыгнул в нее и умер. Зрачок у него в правом открытом глазу был такой же широкий и неровный, как новая дырка в двери от пули, пробившей ему голову.У отца Василия живот - тесто, вывалившееся из  квашни на пол. (Отец Василий никогда не думал стать архиереем. Но протодьяконом рассчитывал.)За ноги веревками потащили и этих в темный з агиб. Все они - каждый по-своему - мечтали жить и кем-то быть. Но стоит ли об атом говорить, когда от каждого из них осталось только по три, по четыре пуда парного мяса?Следующую пятерку не приводили, пока не была  засыпана кровь и не убраны трупы. Чекисты крутили цигарки.- Ефим, как жаба, ты завсегда веньгашься с ними ? - квадратный Боже спрашивал.Соломин тер пальцем под носом: - А че их дражнить и на них злобиться? Враг он к огды не пойманный. А тутока скотина он бессловесная. А дома, когды по крестьянству приходилось побойку делать, так завсегда с лаской. Подойдешь, погладишь, стой, Буренка, стой. Тожно она и стоит. А мне того и надо, половчея потом-то.Расстреливали пятеро - Ефим Соломин, Ванька  Мудыня, Семен Худоногов, Алексей Боже, Наум Непомнящих. Из них никто не заметил, что в последней пятерке была женщина. Все видели только пять парных окровавленных туш мяса.Трое стреляли как автоматы. И глаза у них был и пустые, с мертвым стеклянистым блеском. Все, что они делали в подвале, делали почти непроизвольно. Ждали, пока приговоренные разденутся, встанут, механически поднимали револьверы, стреляли, отбегали назад, заменяли расстрелянные обоймы заряженными. Ждали, когда уберут трупы и приведут новых.Только когда осужденные кричали, сопротивлял ись, у троих кровь пенилась жгучей злобой. Тогда они матерились, лезли с кулаками, с рукоятками револьверов. И тогда, поднимая револьверы к затылкам голых, чувствовали в руках, в груди холодную дрожь. Это от страха за промах, за ранение. Нужно было убить наповал.И если недобитый визжал, харкал, плевался кров ью, то становилось душно в подвале, хотелось уйти и напиться до потери сознания. Но не было сил. Кто-то огромный, властный заставлял торопливо поднимать руку и приканчивать раненого.
В. Зазубрин
Повесть "Щепка" написана в 1923 году. В 1938 году автор повести, писатель Зазубрин, б ыл расстрелян за "контреволюционную деятельность".


...Рабы, своими мы руками
С убийцами и дураками
Россию вколотили в гроб.
Ты жив, - так торжествуй, холоп!
Быть может, ты, дурак, издохнешь, Протянешь ноги и не охнешь:
Потомству ж - дикому дерьму -
Конца не будет твоему:
Исчезнет все, померкнут славы,
Но будут дьяволы-удавы
И ты, дурак из дураков,
Жить до скончания веков.
Убийством будешь ты гордиться,
Твой род удавий расплодится, -
Вселенную перехлестнет;
И будет тьма, и будет гнет!
Кого винить в провале этом!
Как бездну препоясать светом,
Освободиться от оков?
Тьма - это души дураков!..
Пимен Карпов 1925 год.
Повесть В. Зазубрина "Щепка"