Визит Фей Часть первая 1

В которой молодой человек возвращается в дом своего детства и узнает о вещах, которые никогда не считал возможными

1

Знакомство с Джоном Бэйкером


Он не представлял, что почувствует, вернувшись в Замок Люсенов после столь долгого отсутствия. Как давно это было? Шестнадцать — нет, семнадцать лет назад его, десятилетнего мальчика, отослали в закрытую школу через месяц после смерти матери.


Джон пользовался «спиннером», это прикреплявшееся к рулю приспособление давало возможность управлять только правой рукой, поскольку левая значительно ослабела после «удара», или инсульта, — так эта болезнь называлась на холодном языке медиков. Автомобиль также был оснащен автоматической коробкой передач, поэтому юноша мог поставить левую ногу на металлическую подпорку, предусмотренную в данной модели, а правой контролировать ускорение и торможение. Джип свернул на узенькую дорожку, обрамленную живой изгородью, и вновь увеличил скорость.


Интересно, многое ли изменилось за время его отсутствия? Судя по его воспоминаниям о последнем визите, Малый Люсен, коттедж, который он всегда считал своим единственным настоящим домом, тогда встретил его незначительными изменениями. Само же главное здание, возведенное около четырехсот лет назад, в эпоху якобинцев, с тех пор почти не перестраивалось, если не считать установки обычного современного оборудования — сантехники, электричества и тому подобного. Дополнительные постройки также исключались, хотя банкетный павильон — отнюдь не неотъемлемая часть Замка, но скорее причуда (кое-кто необоснованно именовал его придурью) — был сооружен в миле или двух от дома.


Джону Бэйкеру — худощавому, но не тощему, среднего роста, с густыми, спутанными каштановыми волосами, закрывавшими ворот рубашки, недавно исполнилось двадцать семь лет. У него были голубые глаза и правильные, можно сказать, красивые черты лица, слегка испорченные двухдюймовым шрамом на левой щеке и другим, поменьше, спускавшимся от нижней губы, — оба появились в результате катастрофы четыре месяца назад. Подушка безопасности и ремень уберегли его от серьезных ранений, когда машина, которой он управлял, врезалась в пустую автобусную остановку. Павильон разнесло вдребезги, автомобиль превратился в груду искореженного металла, а сам Джон чуть не расстался с жизнью из-за тромба, образовавшегося в церебральной артерии, поскольку мозг не любит, когда ему даже ненадолго перекрывают кислород.


Шестнадцать часов молодой человек пролежал без сознания и на протяжении еще десяти то приходил в себя, то снова впадал в беспамятство. Когда предметы перед его глазами окончательно обрели четкость, выяснилось, что он не может пошевелить левой ногой и рукой, а по всему остальному телу, включая голову, словно лупят кувалдой. Медики удивлялись, что удар случился с ним в столь юном возрасте (хотя они и уверяли, будто это не такая уж редкость). Еще больше их изумляло отсутствие предварительных тревожных сигналов (впрочем, врачи утверждали, что подобное также случается). К сожалению, те же врачи не в состоянии были сказать, сможет ли Джон передвигаться без посторонней помощи или хотя бы пользоваться левой рукой. Он был молод и силен, поэтому медики надеялись на лучшее; но ожидание перемен превратилось в пытку, главным образом потому, что его горячо любимая профессия требовала полноценного владения обеими руками. Джон был плотником, настоящим знатоком своего дела, изначально обладая тем родством с используемым материалом, которое обычно приходит после долгих лет работы (и даже тогда оно может так и не появиться), чем-то вроде единения с «душой» дерева, которое он обнаружил лет в шесть, кромсая ножом подобранную в лесу сломанную ветку. Выбирая дерево для работы, Джон сначала только чуть-чуть прикасался к нему кончиками пальцев, поглаживая его, принюхиваясь к запаху, определяя сухость или влажность, только после этого проводил пилой, все еще пробуя на вкус его сопротивление или податливость. Твердые и мягкие породы деревьев представляли для него одинаковую ценность, достаточно было найти каждой подходящее применение.


Бэйкер имел дело исключительно с первоклассными магазинами или индивидуальными торговцами, выполняя также и частные заказы. Некоторые из его лучших изделий выставлялись в художественных галереях, поскольку являлись такими же исключительными образцами, как и мастерство автора. Он всегда ограничивался одним экземпляром, никогда ничего не копировал, не работал над большими партиями и не нанимал помощников, поскольку считал, что никто, кроме него самого, не будет относиться к его творениям с достаточным вниманием и заботой. Даже полы в собственной мастерской, располагавшейся в немодном северном районе Лондона, Джон подметал сам.


Теперь все это оказалось под угрозой. Пальцы левой руки стали неуклюжими, иногда немела вся конечность, но мучительнее всего были постоянные головные боли. Однако врачи утверждали, что ему крупно повезло: столь быстрое восстановление после подобного «мозгового удара» происходит не часто. Бэйкеру не хватало знаний, чтобы согласиться с этим утверждением или опровергнуть его: молодой человек никогда не интересовался инсультами и их последствиями. Вспоминались первые несколько недель, которые он, абсолютно беспомощный, провел на больничной койке, свинцовая тяжесть во всем теле, полная неподвижность левой руки и ноги, ледяное онемение левой половины лица, невнятная речь, изнеможение и смущение. Подобно немощному старику, он не мог повернуться на другой бок без помощи ловких рук сестер; к пенису присоединили катетер, направлявший непроизвольное мочеиспускание в пластиковый мешок... И наконец, походы в туалет в сопровождении сиделки, вынужденной наблюдать за тем, как он испражняется.


С тех пор в душе Джона навсегда поселился страх. Те же врачи, невролог и гематолог, не могли гарантировать, что повторно возникший тромб не закупорит артерию, вынуждая кровь хлынуть в мозг, разрушая клетки и разрывая ткани так, что выздоровление станет невозможным.


Он постарался выбросить из головы пугающие мысли и снизил скорость, поскольку перед джипом неожиданно появилась овца, протиснувшаяся сквозь дыру в живой изгороди. Животное застыло посреди дорожки, заметив приближавшийся автомобиль, и жалобно заблеяло.


— А, это ты, паршивая овца? — с улыбкой произнес Джон, у которого немедленно поднялось настроение.


Годы жизни в шумном, переполненном людьми Кентиш-тауне научили его ценить радости сельской жизни. Высунув голову в открытое окно, он обратился к озадаченному животному:


— Ты собираешься пропустить меня? Учти, я не стану пятиться назад ни ради тебя, ни ради кого-либо другого.


Овца, неспешно повернувшись, начала обгладывать живую изгородь на противоположной стороне узкой дорожки. Джон резко просигналил. Прежде ему не составило бы труда выйти из машины, чтобы загнать животное обратно в дыру, но сейчас в памяти возникли неоднократно повторяемые предостережения доктора, а он проделал долгий путь из Лондона и не хотел перенапрягаться. Его ближайшей целью было восстанавливать здоровье, а не гонять заблудших овец.


Убрав ногу с тормоза, он позволил автоматическому сцеплению двинуть джип дальше. Животное находилось сбоку от автомобиля; почти наполовину загородив дорогу, овца продолжала сосредоточенно поедать крохотные сочные листочки. Джон слегка придавил тормоз, как раз настолько, чтобы еле ползший джип двигался еще медленнее. Сначала жующая тварь пренебрегла предупреждением, но вскоре осознала, что ей сложно будет противостоять полутора тоннам металла. Она изменила позицию, хотя чавкающие челюсти не прекращали свою работу (неужели это создание проедало себе дорогу сквозь изгородь на противоположной стороне дорожки?), и встала так, чтобы джип мог буквально протиснуться мимо, разумеется не задев ее.


— Ты слышала когда-либо о ярости, в которую впадают водители? — Молодой человек внимательно разглядывал кудрявый зад; овца не прекращала чавкать ни на минуту. — Нет? Ну, ты испытываешь судьбу. И кстати, эти ягоды приводят к расстройству желудка.


Беззвучно рассмеявшись, он снова откинулся на сиденье; сладко-пряный аромат полыни проникал сквозь окно. Подобно пилоту-камикадзе, к лобовому стеклу устремился зяблик, но в последний момент взмыл вверх, так что Джон невольно вздрогнул, переживая несостоявшийся удар. Справа от него, скрытые живой изгородью, монотонно переговаривались два лесных голубя, и он на мгновение закрыл глаза.


Хорошо вернуться назад! Но три или четыре месяца, пожалуй, многовато, скука завладеет им задолго до окончания срока отдыха; однако сейчас об этом не хотелось думать.


Грязный город, оставшийся позади, — чистилище, через которое необходимо было пройти, перестрадать, зарабатывая на жизнь, во имя любви к своему мастерству. К сожалению, возвращение стало епитимьей, и ее нужно было выдержать, чтобы поправиться. Специалисты и просто добровольные советчики рекомендовали не торопиться: выздоровление, если таковое вообще возможно, требует времени, попытка ускорить процесс способна спровоцировать бунт организма.


Его жизнь нельзя было назвать легкой — мальчик рос без отца, поэтому его пришлось отослать в закрытую школу в Суррее (не такая уж даль, но все же и не слишком близко). Разумеется, Джон сознавал, что должен испытывать благодарность к сэру Расселу Блиту, отцу друга детства Хьюго (другой сын сэра Рассела погиб в Северной Ирландии задолго до описываемых событий, что, видимо, наложило отпечаток на характер старика). Однако вместо этого чувства он ощущал обиду на то, что не может остаться в Малом Люсене, чье уединенное местоположение служило мальчику своеобразной защитой от внешнего мира, а лес — площадкой для игр.


Школа, с ее суровой дисциплиной и строгими правилами, в течение всего первого семестра казалась ему тюрьмой. Этому в немалой степени способствовало и то, что одноклассники поначалу не приняли застенчивого новичка, который не только не имел отца, но даже не знал его и превратился бы в нищего, не окажись у него богатого покровителя. Джон проявил излишнюю правдивость, отвечая на вопросы назойливых одноклассников — каждый из них имел богатых родственников, а те, чьи родители развелись, по крайней мере знали своих отцов. К тому же он не имел понятия о правилах поведения в обществе — это обстоятельство сочли серьезным недостатком, поставившим его в положение аутсайдера, если не парии. К счастью, во втором семестре все изменилось. Преодолев застенчивость, Джон научился противостоять толпе, справился с худшими из своих преследователей и полностью избавился от застенчивости. Вскоре он обзавелся несколькими близкими друзьями, а когда обнаружилась его удаль на спортивной площадке, мальчик стал чем-то вроде героя. Да, годы детства, проведенные в сельской местности, на свежем воздухе, не прошли даром: бегая повсюду, лазая по деревьям, прыгая по упавшим стволам или с камня на камень в бурлящем ручье, он приобрел силу и ловкость, а также мог похвастаться отменным здоровьем.


В учебе Джон оказался не способнее, чем большинство детей его возраста, зато открыл в себе нечто другое. В некоторых дорогих частных школах (в их числе оказалось и учебное заведение в Суррее) поощряли стремление не самых блестящих воспитанников заниматься ремеслами, чаще всего — работой с деревом и металлом. Родители желали видеть хоть какие-то результаты своих немалых финансовых вложений, и если малыш Джонни мог, как минимум, сделать пепельницу или подставку для цветка, значит, не все деньги пропали даром и можно гордиться, что их сын склонен к творчеству. Что касается Джона, то с тех пор, как Эрик Пимлет, люсенский лесник, подарил мальчику на его шестой день рождения перочинный ножик, он полюбил вырезать из дерева разные поделки. Это умение, разумеется, прибавило ему популярности среди тех товарищей, чьи таланты были не так очевидны: они предпочитали просить совета и помощи у него, а не у язвительного и нетерпеливого преподавателя.


И все же, несмотря на легкий характер и несомненные способности к спорту и ремеслу, Джон предпочитал одиночество, присоединяясь к сверстникам, лишь когда чувствовал в этом потребность, но нельзя сказать, чтобы таковая возникала у него довольно часто.


Как ни странно, с теплотой вспоминая Малый Люсен, он, приезжая на каникулы, редко заходил в коттедж, а предпочитал пользоваться своей комнатой в доме, наслаждаясь обществом Хьюго, если только тот не уезжал на это время куда-нибудь за границу. В этом случае Джон превращал в мастерскую пустую конюшню, изобретая различные предметы современной мебели, а затем пытался изготовить их, используя любые инструменты, которые удавалось выпросить у Эрика. В последний свой визит, уже после смерти матери (ему объяснили, что Бетан утонула в момент временного помутнения рассудка; никто не упоминал о самоубийстве, но, повзрослев, он составил собственное мнение о происшедшем), Джон лишь однажды прогулялся к коттеджу — и то, что он там обнаружил, его расстроило, и дело было не в лежащих повсюду пластах пыли и не в холодном, промозглом запахе пустоты. Казалось, что дух Малого Люсена, его атмосфера, его тепло полностью исчезли. Джон ощутил себя чужим в знакомых стенах, это его смущало и пугало. Некогда Малый Люсен служил ему защитой, убежищем, теперь здесь царило запустение.


Захлопнув за собой дверь коттеджа, он зашагал по дорожке, вымощенной разбитыми плитками, между которыми росла трава, похожая на торчавшую вверх бахрому. Тогда Бэйкер был уверен, что никогда больше не вернется в Малый Люсен.
* * *