Дорогая Эмилия!

Дорогая Эмилия! Вы просили меня рассказать, что-нибудь о себе. И вправду, с моей стороны было крайне не деликатно расспрашивать обо всем Вас и умалчивать о себе. Надеюсь, что прочтя это письмо, Вы поймете причину моего silence.
Откровенно говоря, мне было крайне сложно собраться с силами и поведать вам то, что столько лет терзает меня. И даже я сам не знаю проклятье ли это или талант. Возможно, мой рассказ покажется Вам смешным и скучным, но не судите строго – в наш век глаголов крайне сложно описать чувства.

Мне 36 лет, у меня есть жена, хорошая работа, дом, собака. И по всем законам метафизики я должен был прожить счастливую жизнь. Но видно боги распорядились иначе, наделя ужасной привычкой. Я читаю все, что вижу. На первый взгляд такая привязанность кажется смешной и нелепой – ведь еще никто не пострадал от чтения. Но в моем случае привычка не одно  из выражений моей индивидуальности, а моя жизнь.

Слова окружают меня повсюду. Люди обычно не замечают, как много слов вокруг них. Вывески, объявления, газеты, журналы, реклама. Везде и всюду я сталкиваюсь со словами. Порой, утопая в этих словах, я даже забываю кто я и куда еду. Наш век информации породил ужасную, на мой взгляд, болезнь – слово. Слово не как прекрасное творение и венец человечества, а лишь как грубую материю для информирования. Слово лишилось своей красоты, его изваляли в грязи и лишили целомудренности. Оно стало подобно старой пьяной шлюхе, готовой отдаться любому лишь бы платили. Наверно сейчас, дорогая Эмилия, Вам кажется, что я преувеличиваю? Возможно это и так. Каждый из нас мыслит по сойму. Но каждый день, читая вывески, объявления, рекламу в силу своей привычки, читающий все это без разбора, я не могу не сокрушаться, видя поруганное и оплеванное слово. Я не могу не думать, приходя домой, что то о чем твердят все газеты и политики наперебой – о наступлении новой эры – эры информации, на самом деле лишь трансформация прекрасной девы в старую шлюху. Что ради такого слова не стоит запускать спутники, ставить видеокамеры, пытаться делать все, чтобы человек получал информацию здесь и сейчас. Ведь что, по сути, есть эта информация? Знание? Но какова цена этого знания в наш век скорости? Знание, полученное набором букв в поисковике, не более чем набор букв приземленных и лишенных чувства. Конечно, Вы можете, дорогая Эмилия, возразить мне, сказав, что информация, в сущности, на то и рассчитана – никаких реверансов, все по сути. Но в этом то, на мой взгляд, и трагедия нашего века. Наш век благодаря фактом лишается чувств. Становиться безжизненным как скала. Попробуйте когда-нибудь в течение дня читать все, что вам попадается на глаза, и возможно тогда поймете мою скорбь.

Простите, Эмилия, я наверно слишком отвлекаюсь, пытаясь передать моё бледное подобие философии. Вам нужны наверняка пресловутые факты. Ну что ж. Вот они.
Моя библиотека насчитывает более 13 тысяч книг. Их все я прочитал. Я каждый день до поздней ночи, пока уже не будет сил сопротивляться сну, читаю книги. Поэтому я всегда не выспавшийся. Моя жена уже трижды уходила от меня. А сейчас, смотря на то, как она цветет, мне думается, что у неё любовник. Осуждать её я не смею и не в праве – в её прелюбодеянии лишь моя вина.  Я должен был быть внимательный к ней, заботливей, жить не со своими книгами, а с ней. Подать на развод она не решиться, так как  доход в нашей семье приношу лишь я. Но я не собираюсь её по напрасно мучить, особенно видя, как она расцвела за последнее время. Не хочу, чтобы её со мной удерживала лишь материальная причина. В ближайшее время я намерен, как бы мне это не было сложно, поговорить с ней откровенно, и если мои предположения окажутся верны – дать ей развод и отдать часть моего состояния. Пусть она будет счастлива с другим. Да, да, дорогая Эмилия, я знаю, что Вас сейчас переполняет праведный гнев. А меня Вы считает мягким, уступчивым, в сущности тряпкой. Не буду лукавить – в этом Вы абсолютно правы. И Вам в этом горькой правде придется убедиться еще не раз. Впрочем, думайте, что я тряпка. Я по праву заслужил это название, но прошу Вас, не думайте ничего плохого о моей жене. В её проступке виноват я и только я. Ведь представьте, как Вам было бы тяжело жить с человеком, который только и делает, что читает книги? Поверьте так же и тому, что она со своей стороны пыталась сделать все, чтобы сохранить наш брак. Ведь она трижды, трижды от меня уходила, надеясь, что я изменюсь. Она водила меня по психологам, врачам и не теряла надежды в течение долгих 16 лет. Поэтому не судите её – она искупила свой грех, еще не совершив его.

Наверно, дорогая Эмилия, Вас интересует, что я нашел в книгах? Вы бы сказали, что книги безусловно интересны, но куда занимательней жизнь. Именно это мне твердили доктора. И, честное слово, я пытался жить. Мы с моей женой объехали пол мира, но слово меня преследовало повсюду. Да и моя душа оказалась не готова к тем потрясениям, что давилось мне увидеть. Вам наверно кажется это смешным. Ведь что может быть трагичного в путешествиях? А в путешествиях для меня трагично было все. В каждом уголке земли я видел бедноту, ненависть, убийства, обман, смерть, и никакая красота ни древних пирамид, ни индийских храмов не могла заслонить пугающую реальность. Горе было повсюду. Я понимаю, понимаю, вам наверняка кажется это крайне глупо, смешно, нелепо, но повторюсь, вы абсолютно правы называя меня тряпкой. Наверно Вам кажется, что надо совсем не обладать чувством собственного достоинства, чтобы так о себе говорить. Но ведь именно с Вами я откровенен как ни с кем. Да и думается мне в жизни - встреть Вы меня, Вам бы и не пришло в голову, что я - мужчина, могу испытать такие чувства. В нашем обществе давно повелось, что мужчина силен, рационален, иерархичен, а  чувства это удел женщин. И я всегда следовал этому закону. Сама профессия строителя обязывает меня быть мужчиной. Но в глубине души я оплакиваю каждого невинно убитого, каждого брошенного ребенка, каждую не справедливость, каждую ложь, каждого одинокого котенка. Иногда я чувствую, что моя душа не выдержит и разорвется на части от скорби по этому миру. И хоть мне всего 36 душа моя уже седая сморщенная старуха. Слишком много она выплакала слез. Друзья мои почитают меня за человека умного, ученого (надеюсь, вы не подумаете что это хвастовство). Мы с ними частенько ходим на футбол, пьем водку, моемся в бани, в общем, делаем все так, как и должно быть. Но даже они не ведают, что твориться у меня в душе. А если б они и узнали, то с отвращением отвернулись.

Ведь каждую ночь, читая книги, я не просто вижу слова. Я умираю вместе с Ромео, терзаюсь муками совести вместе с Жан Вальжаном, придаюсь безумным наслаждениям вместе с Де Садом, превращаюсь в насекомое вместе с Кафкой. Каждую ночь я проживаю несколько жизней. Каждую ночь я чувствую всех, словно становлюсь сам героями книг. Фрейд утверждал, что начало наших болезней стоит искать в детстве. Да, я нашел начало своей болезненной тяги к прекрасному. Начало положила моя мать. Но даже если бы мне дали изменить свое начало, ни за какие богатства мира, я бы не променял все те часы, проведенные с ней.
Стоит сказать пару слов о моих родителях. Ведь именно они творят нас. Мой отец строитель. Очень жесткий и сильный человек. Я помню, как в детстве мы с ним обливались холодной водой. Ему это давалось без труда, а для меня было каторгой. Не стоит винить его. Я был болезненным ребенком и таким варварским способом отец хотел лишь закалить меня. Отказаться от любого его предложения было для меня немыслимо. Слишком велик был перед ним страх. Да что уж лукавить, я до сих пор не в силах перечить ему. Он сделал мою жизнь такой, какой он хотел. И я принял смиренно этот жребий. Жена частенько упрекала меня за эту рабскую покорность моему отцу, называла меня в сердцах трусом (с моим отцом они никогда не находили общих точек соприкосновения).  Стоило мне только подумать, чтобы ослушаться отца, как детский страх возвращался. Я сразу вспоминал, как он за провинности брал ремень, а я от ужаса даже не мог и пошевелиться. Мне даже было не так больно, как страшно. Но опять же, в этом нет никакого преступления – иногда порка лучшее лекарство.
 Моя мама совсем не похожа на моего отца. Я даже не знаю, как эти два корабля престали в одной гавани. Она до сих пор в моем воображении предстает как прекрасная Дантевская Беатриче. Моя мама великолепно играла на фортепьяно и скрипки. Частенько бывало, пока не было отца (ему бы такое мое занятие уж точно не понравилось), мы играли с ней Грига, Чайковского, Листа. Иногда она чуть раньше забирала меня из школы и водила по музеям. Я видел Рембрандта, Караваджо, Веласкеса. Бывало, я стоял около особо понравившийся мне картины часами. С мамой вообще можно было все. Она всегда была мягкой, уютной, светлой. Иногда, когда уезжал отец в командировку, она  брала меня к себе в постель, и только там я мог спокойно засыпать. Да, да я ужасно боялся темноты. За что однажды отец запер меня в темной комнате на всю ночь. Осуждать его не стоит, видно только так можно было побороть мой страх.

Я не могу сказать или тем паче пообещать бросить свою привычку, губящую меня. А ведь я уверен, что Вы от меня этого попросите. Я не могу сказать, что смогу побороть свои страхи и свои наваждения. И я более чем уверен, что в этом плену у слова я останусь до конца своих дней. Я знаю, что мне так и предстоит прожить двойную жизнь, из которых истинную никто не увидит. Ну что ж. Мой жребий был брошен еще 36 лет назад. И я с ним уже смирился.

  Вот и все, дорогая Эмилия. Надеюсь, мой рассказ Вас не очень утомил. Жаль только, что это письмо никогда не попадет к Вам и моя тайно останется только моей. Жаль Эмилия – что Вы только плод моей фантазии.
               

                С любовью, Франс.