Прикосновение письмо третье

Я думаю, что твой мир начинается с морской стихии и обозначен синим цветом. Мне почему-то кажется, что в городе твоей фантазии совсем  нет причала. Люди попадают в него так же, как и я – ты переносишь их во сне. Спящие на твоих руках женщины, чей сон еще не потревожен, они приносили тебе удовольствие, а потом, по собственной воле оставались просто телами. Так родилось городское кладбище и  процветало довольно неплохо до тех самых пор, пока в твоей жизни не появилась я. Меня ты перенес гораздо дальше бесконечно узких улочек сновидения.

К самому берегу, где плачут живые чайки, и вода приносит ощущение бескрайнего,  свободного простора. Пространства стихии, ты, кажется, там хотел затеряться, вобрать его, впитать в себя кровью и кожей. Город твоего сновидения, бесконечная игра воображения, твоя единственная сила и твоя самая большая слабость. Попасть в него сложно, а выбраться просто нереально. Он прижался к морю с его зыбучими, как песок приливами и птицами, которые рыдают в воздухе. Там, где дома спускаются к берегу, соленая вода оставляет на их стенах потеки.

Или нет, не так… Дождевая вода оставляет на стенах домов свой след. Дождь идет слишком часто, слишком чувствительно. Иногда он похож на легкое состояние покоя и стабильности, а иногда смывает сильным потоком воды, прибитую к дороге грязь.  Знаешь, ты правильно сделал, что забрал меня ненадолго сюда, мой собственный мир устал от бесчувственных идиотов, взбирающихся по голым скалам моего сознания. Все до одного, они верят в секс без любви, и никто не может понять: что живые цветы мака приносят удовольствие тем, что просто цветут. 

Грань между моим восприятием и чувствами перестала быть четкой, я больше не чувствую глубину пространства, по которому слеза ребенка, как у Достоевского весит больше, чем слезы взрослого мужчины. Я любила тебя, ты не должен был на меня нажимать. У меня такое ощущение, что ты точно машина, которую кто-то забыл выключить, и она уже мчится сама по себе, а из глаз кричит в отчаянье беспомощный пассажир.


Но ты – моя единственная,  как  будто давно утраченная любовь, которая возвращается
внезапно.  Позволь сказать тебе это сейчас – сейчас, пока мы оба еще не забыли, каким ветром пахнет морская волна, накрывающая с головой, пока в водопаде нашей страсти еще сверкают искры невозможной мечты. Ты прокрался в мой мир на цыпочках, чтобы заглянуть в свое отражение, как в волшебное зеркало, а я врывалась в твой свежим ветром, проливаясь на землю чистым, теплым, сильным дождем.

Тебе только кажется, что ты шел ко мне как рыцарь в доспехах, чтобы спасти от самой себя, на самом деле, ты превращался в дракона, насилуя меня пустым непониманием. Я все еще измеряю твою цену настоящими словами, но ты можешь предложить мне только пепел. Знаешь, иногда мне кажется, что я живу на небе маленькой ночной звездочкой. А ты носишься в его необъятном пространстве на колеснице, ободья которой сплошь состоят из глаз, прославляющих господа. Разве все могут так нескончаемо долго верить только в тебя? Твоя сила – чья-то вера! Так было до меня, но вот появилась я, и ты стал сомневаться. Гораздо проще выбросить из памяти, чем понять: почему?

Забудь, что мое тело может превращаться в водопад, когда я ступаю в воду, которую моя плоть зачаровала, покрывая серебристой пленкой нежности. Забудь, что ты превратил меня в ребенка, купая каждую ночь перед сном в обозначении расстояния между нами; твоя любовница и минутная жена, я пробиралась вместе с мыльной пеной фантазии даже в твое сердце, а не то, чтобы просто в уши. Ты весь размяк, растаял от этих нежных омовений, ты все забыл, ты утонул. А потом, мы высушили друг другу капли на мокрых спинах поцелуями и губами, и отправились в кровать с намерением мгновенно заснуть, словно два послушных ребенка, которые спят и видят сны под шум проливного дождя.
Но те капли, что расходятся кругами на воде, крупицы твоего восприятия, в которых еще жив мальчишка, который мне не доверяет, они останутся навсегда…
 
Ты знаешь, как страшно  списывать все на инстинкт, после того, как тебе предлагают поверить? О, господи, только что ты хотел лежать рядом со мной, исходя страстью, словно в предсмертной лихорадке, и вот тебя уже нет – исчез, затерялся на берегу.
Маленький городок у моря, гулкий шум морской волны. Внутри светло, жарко, шумно и людно. Люди стоят, сидят, пьют пиво, даже танцуют, извиваясь по улицам длинной, крепко сбитой цепочкой – лица блестят от удовольствия, нелепые, сумасшедшие.
Ну что тебе в них? Только что ты был со мной, весь во мне, потом скулил и жаловался неосознанно.  На что ты сетуешь, не на то ли, что непременно должен быть лучше?
Пожалуйста, будь, мне не нужно даже твоей тени, которая все равно бродит так, как будто видна гордо поднятая голова, никак не глаза, даже  не лицо.

Когда-то я тоже умела заполнить время, оказавшись в этом городе одна. Я  бродила по улицам, мимо проплывали витрины магазинов. Стекла домов отвечали мне тупым блеском, в котором я пыталась отыскать себя.  Но только не теперь, когда  в каждой вещи видится лишь то, о чем могу рассказать тебе - ты украл у меня внешний мир. А потом… ты лег со мной в постель! И при этом  смотрел на меня такими глазами, точно умолял почувствовать себя виноватой…


Ты поступил со мной почти так же, теперь уже совершенно не важно, что кровавые отблески заката сменили красные пятна от нестерпимого солнечного света, и я утонула в волне твоей страсти, мгновенно теряя последние остатки разума, сразу, возможно, что навсегда. Мне так кажется. Боли совершенно нет, и горечи тоже.
Только кажется, что я уже помню запах малины,все вокруг теперь пахнет только ею, я купила литры, тонны масла, духов, дезодорантов, кремов с этим запахом,  запахом того дня, когда ты меня бросишь, когда безразличие накроет еще сильнее, чем  тогда, когда я умирала в первый раз. Мне плевать, что будет дальше…

У тебя, как у художника, есть одно неоспоримое достоинство, понимаешь, двойной прием: точный цвет, в точно избранном месте. Послушай, но тогда мы с тобой должны совпадать по цвету, или находиться в определенном месте, почему же этого не происходит?

Как сказал святой Павел: «Не умерщвляйте духа своего», ох, он это сделал вне Святой Троицы напрасно. Возможно, чувство новизны делает любые отношения удивительными. Но мы устаем. Я сейчас уже устала. Нет, не от тебя, от всего…  Я знаю, почему ты меня возненавидел: потому что меня с тобой нет. Прикосновение было важным, и нам обоим стало неловко: мы уже перешли тот возраст, когда ходят, держась за руки.

Я закрываю глаза, от души желая снова стать маленькой девочкой. Девочкой, какой я была до того дня, когда мой отец не вернулся в этот мир. Любое разочарование таит в себе эту возможность – невозвращения. Станет ли мне от этого страшно? Не думаю…
Только больше будет кружиться голова – какой-то частицей души я все еще буду на берегу; вот только где: на берегу твоего города у моря, или того залива, где я утонула? Когда-нибудь ты мне об этом скажешь, когда-нибудь, возможно, что и сейчас.

Подожди, не затыкай мне рот, не называй меня солнышком – я слишком часто испытывала это публично. У нас с тобой любовь была идеальной, идеальная – потому что она не могла материализоваться; для реального мира мы не существуем. мало кто верил в существование НАС, мы – ничто. Ты не продержался и месяца. Я не злюсь, вовсе нет. я же перерубила все канаты, отослала всех своих идиотов к чертовой матери, мне теперь совершенно некуда идти, у меня нет никого.

О, конечно мы можем на все наплевать и как-то склеить совместимость, некоторые пишут об этом каждый день. Но только то, что есть у нас сейчас, мы потеряем. Ты потеряешь… Самое грустное, что ты уже начал терять. Слишком вся эта ситуация тяготит тебя. Ты начинаешь меня ненавидеть, потому что слишком доволен своим блистательным выводом, как мальчик, у которого отобрали любимую игрушку; он вырастет, заработает, и купит себе такую же. Только осознание этого приходит тогда, когда я не нужна.

Вот я стою в дверном проеме твоей памяти, как в раме, возникает ненужная ассоциация с бытовой сценкой работы какого-нибудь мастера-любителя, который берется описывать «апельсиновую девочку» не очень хорошо представляя, что происходит на самом деле.
Я сейчас объясню тебе, пока еще есть время, почти взахлеб: понимаешь, любимый, это был совершенно другой цвет. Живое море, на берег которого ты хотел привести меня за руку, такого синего цвета, какого никогда не добьешься на полотне, цвета столь интенсивного, что на него ушла бы вся краска, тюбик за тюбиком – синее, чем чьи-то живые глаза, ярче нестерпимого света.

Высокие приливы прибили всякий мусор к самым дюнам; массивные бревна лежали на берегу, выброшенные бурей, и под их прикрытием, еще до меня, твои друзья разводили костры, оставляющие темные подпалины. Ты подвел меня к самой кромке воды, с непривычки холод сковал лодыжки босых ног, но я вздрогнула, словно от счастья. Мы шли вдоль берега, и все время боялась, что кто-нибудь нарушит нашу интимность. Убить ее так просто, все равно, что убить рыбу, даже меньше.

В одно счастливое мгновение, я сидела, и смотрела в твои глаза, у меня возникло вполне отчетливое чувство,  что кровь во мне, и утренний свет, и вода, и теплый обрыв, и набухшая на твоей шее вена – все это одно целое. Должно быть, за ночь абстрактная фотография проявится; моя жизнь в последнее время, моя борьба и смятение – все сведется вот к этому. Послание моего тела неизвестно кому – тебе, недвусмысленное напоминание о том, что это не символ, нет – это я сама. Сама, ты понимаешь, на твоем берегу, в городе у моря, где мы никогда не бывали прежде.

Надежда всегда, всегда…
Мне приносила только боль…

Я складываюсь в твоем сознании в определенные слова, а ты не укладываешься во мне ни в одни рамки. И на этом берегу нет никакого пляжа, гладкий, намытый морем песок, лежит неопределенными островками между нагромождением больших, позеленевших от водорослей камней, вверх от ближайшей груды уходят дюны, чахлая трава и извилистые, выброшенные водой водоросли, отделяют друг от друга сотни песчаных лоскутов, словно
кусочки восприятия, в каждом из которых  наша страсть. Это необъятное пространство водной глади будет содержать еще одну тайну, в которой не удастся найти то идеальное место, где мы уже были.

Я сплю, но мой сон похож на солнечное затмение, я открываю глаза, и, вдруг, ничего не вижу, кроме плотной идеальной окружности чуть поменьше спокойной, ровной луны. Что ты думаешь о той боли, которую можешь причинить мне завтра, если я останусь без тебя? Наверно она будет напоминать падение вон с той скалы; стремительное, мгновенное, прямо на голые, раскаленные солнцем камни. Я упаду на них бездыханно, как теперь, все с тем же невероятным стоном, криком.

Возможно, я останусь там навсегда, перенесу свои альпийские, маковые поля, размещая их на равнине возле уровня моря. Маленькая  девочка, с утра до вечера гуляющая в  закоулках своей памяти, иногда сливающихся с узкими улочками твоей фантазии. Я приду в твой мир такой, какая уж родилась – обнаженная, откровенная и скажу тебе с детской, наивной верой: «У тебя есть ты. И это куда больше, чем все, что имею я».

Да и что я имею, если вдуматься: всего одну ночь -  безумную, глубокую, дерзкую. Всего одну мечту – прекрасную и живую, как сама природа. Всего одну душу, которая, как нежная, маленькая птичка поет только для тебя. И всего  одну жизнь, освещенную светом одной звезды. Но эта звезда, любимый – ты.   
 
у моих детей никогда не будет глаз, как у тебя.