Бифштекс

Я сидел в летнем кафе. Вокруг было много свободных столиков, но почему-то эта красивая женщина села рядом со мной.
«Бифштекс плохо прожарен», – сказала она.
«Ну, всё, хватит меня рассматривать. Взгляните лучше вот сюда», – и она протянула мне красную папку, видимо, настолько ценную и важную, что взамен неё красивым движением придвинула к себе тарелку с моим бифштексом.
В папке были: кардиограммы, медицинские справки, рентгеновские снимки и т. д. Судя по ним, дела у меня обстояли неважно.
«Взгляните, вот тут на снимке номер 3».
Я посмотрел на снимок, а после – ей в глаза.
«Да, это то, о чём вы думаете и дело даже много серьезнее. Снимок номер 3, – вы сделали неделю назад, – снимок номер 4 – ваше состояние на сегодняшний день.
И, согласитесь, Дмитрий Игоревич, крайне беспечно, несерьёзно, глупо, в своей же собственной больнице проходить обследование и вообще не интересоваться его результатами.
Не думайте, что на этот раз всё обойдётся. Вы сейчас в состоянии сразу нескольких «критических точек». Первая – это, конечно же, ваше здоровье: а) ваше сердце, б) ваш мозг, целых пять сотрясений – это не шутка. Да вы, батенька как танкист, воевавший под Прохоровкой. Прибавьте к этому повышенную солнечную активность и радиацию.
«Критическая точка» номер 2 – это, как ни странно, ваша машина, она же в ужасном состоянии. Особенно её коленвал. И по городу вы носитесь как сумасшедший, а завтра, между прочим, начинаются школьные каникулы.
Вот вам возможная линия развития событий: на дороге перед вами будет девочка, вы круто развернёте машину на тротуар, правда, при этом собьёте старушку. Сами попадёте при этом в больницу, а выбраться оттуда вам, при вашем-то состоянии здоровья…»
Произнося это, она как-то странно, едва ли не зловеще улыбнулась. Мне захотелось встать и уйти.
«Официант, – крикнул я, – бутылку вина мне и девушке!
Вот ещё! Вы меня, пригласите ещё с собою переспать. Я вам о серьёзных вещах, а вы… Вам, наверное, сотню раз, если не более, приходилось объяснять родственникам своих пациентов, что нет никаких шансов! Вы же, мало того, что мне не верите, ещё и бессовестным образом облапываете меня глазами.
«А вам не нравится? А может, всё-таки вина? Офи…»
«Он меня не видит».
Вот от этих её слов у меня внутри похолодело. Официант действительно нас не замечал.
Словно учительница в конце урока она произнесла:
«Ну… всё».
«Всё», – подумал я, – относится это ко мне или к моему бифштексу. Ведь бифштекс за разговором она между прочим скушала.
Кончики своих красивых пальчиков она аккуратно вытерла салфеточкой.
«Всё. Не стоит впадать в панику: не вы первый, не вы последний, – продолжала она, – сейчас нам нужно сесть и подумать о том, что ещё можно успеть сделать. Ну, во-первых, не позже четверга, увидьтесь с Семычкиной, – она же до сих пор не имеет московской приписки. И отдайте же, наконец, Степанову пятьсот долларов, – согласитесь, просто бесчестно брать деньги в долг и не отдавать их потом…
«Простите, как вас зовут?»
«Кранеоиампвнльдит. Это для вас очень непривычно, но я…»
«Девушка, Ангел, мне можно вас так называть?»
По щекам К… пробежал румянец:
«Ой, да называйте меня как вам угодно».
«Послушайте, мне, вроде как, помирать, а вы мне тут о всякой ерунде…»
«А что в вашей жизни было кроме ерунды? Нет, ну, попробуйте сходить в церковь, поставьте свечку, хотя, это, конечно же, вас не спасёт. За сорок отпущенных вам лет, вы так и не приобщились ни к христианству, ни к буддизму. А вспомните, мы же вам предоставляли шанс. Начните писать стихи, быть может, за неделю вам удастся написать и опубликовать книгу.
Что вы хотите, всю жизнь вы совершали какие-то полупоступки. И почему это я говорю «ерунду»?»
«А, потому что…»
Она меня перебила.
«Желаете знать, почему, прежде всего, я говорю о ваших друзьях?»
«И почему же?»
«А сами не догадываетесь?»
Я молчал. Мыслей чужих я читать не умею, но она, подумала:
«А ты, ещё к тому же и дурак!»
«О вас я говорила, о Степанове говорить не буду. А, вот Анна – талантливый художник. Или вы что, считаете, что талантливых людей очень много? Пройдёт сто лет, и в стране будут помнить о «перестройке», Семычкиной и ей подобных. Одна только её «теория красных мазков», ну, да ладно…
Уступите ей квартиру, тем более, что вам-то это ничего не будет стоить.
«Семычкина, – тут она словно спохватилась, – желаете слушать дальше?»
Ответом ей моё молчание.
«Завтра Анна будет рисовать портрет Степанова, уронит на пол баночку с краской, и у неё начнётся истерика. Степанов, как истинный джентльмен, повезёт успокаивать её на природу. Вон в той коммерческой палатке, – девушка указала рукой в сторону, – они купят две бутылки хорошего вина…
Не говорите, что это безнравственно. Не говорите, что это предательство: Анна вам ничего не должна. Тем более, что Степанов… произнося эту фамилию, К… улыбнулась и даже на мгновение закрыла глаза, словно представляла себе этого плейбоя, – Степанов – настоящий джентльмен.»
Потом она взглянула на солнце, взглянула на Солнце так же, как мы смотрим на часы.
«Ну всё, заболталась я с вами, прощайте. Было очень приятно поговорить».
Её последняя фраза, конечно не искренняя.
Она ушла или исчезла, я не помню, на столе напротив меня осталась тарелка с двумя очень маленькими, но, видимо, уж очень непрожаренными кусочками бифштекса.
Не хотелось даже курить.
Я встал, сел в машину и рванул на красный свет. Время моё – оно только моё!