Квитанция из Римской империи

Grаеkuт еst, поп legitur*

* По-гречески, непонятно (латинская пословица). Сродни - китайская грамота.


“ Стояли невероятно жаркие дни. Город изнемогал. “Южак” нёс влагу с моря и покрывал ею тела, простыни, мебель. Липким становилось всё. Постоянно хотелось вымыть руки, но беспощадное солнце выгнало с улиц даже дух воды. Краны водопроводов были пусты, а, спасавшие ранее уличные фонтанчики,  давно уже не украшали город своим бронзовым изяществом.
   Прохожие жались в тень, медленно переползая участки, отданные на растерзание светилу.   В воздухе царили испарения потных тел, дворовых мусорников и парфюмерии обеспеченных горожанок.
   Невысокий, грузный, хотя ещё совсем молодой, купец пытался перебраться на противоположную сторону улицы. Казалось, что он этого не сделает никогда. Мимо с грохотом проносились сверкающие колесницы. Обнажённые до колен, ноги купца являли собой жалкое зрелище. Пыль, смешиваясь со струями пота, сбегавшего вниз на сандалии, оставляла черно-серые разводы даже там, где не было волос. Опухшие от долгого хождения на солнцепёке, они были перерезаны ремнями, как мясо, подготовленное к копчению. Он невыносимо страдал от зноя. Но в порту его ждал корабль. Нужно было торопиться. Ещё задолго до восхода солнца он начал свой путь мытарств по канцеляриям и ведомствам. Осталось пройти последнюю инстанцию, чтобы получить право на извоз. Наконец, улучив небольшую паузу в движении на дороге, он сделал последний шаг на другую сторону улицы, но остановился. Обтирая огромным белым лоскутом ткани,  лицо и  шею, посмотрел с сожалением на свои грязные, измученные ноги и подумал, что напрасно он надеялся на быстрое разрешение всех формальностей.
   Казалось, в просторном помещении под крышей старого серого здания должна наступить долгожданная прохлада. Но распаренные, красные лица служащих в белых одеждах говорили, что и здесь спасения нет. Вокруг суетились жаждущие уплатить и получить. Те, кто платил, нервно ходили, присаживаясь ненадолго на скамьи, вскакивая и переживая — получат ли и как скоро. Все спешили. Не спешили только те, в белых одеждах. Они хотели получить. Они знали, что получат. Они — последняя инстанция. И те, кто платят, будут ждать. Ждать свою квитанцию”.
    Невысокий, очень кругленький, рыхловатый молодой человек загнул страницу, захлопнул книгу и вздохнул — дурдом! Вот уже более получаса он маялся, ждал справку. Ещё полчаса назад, предвкушая удачное завершение в оформлении водительских прав, он торопливо пересёк запруженную, снующими в обе стороны автомобилями, улицу. Поднявшись на второй этаж диспансера, который в городе именовался вторым дурдомом, он вытер платком круглое лицо, взглянул на часы, улыбнулся женщине в белом халате, сидевшей за окошком с надписью «Регистратура» и, жаждая уплатить, подошёл к окошку кассы. Но за ним было пусто. Он потоптался возле перечня оплаты за выдачу справок, поинтересовался у окружающих, кто последний, но, не получив ответа, остался возле окошка кассы в растерянности.
   За окном стоял июльский зной. С улицы дуло перегретой влагой. Метеоцентр уже несколько дней передавал тревожные “попередження”. Ожидались ураган, гроза, шторм и тому подобное. Но коварная природа заставляла себя ждать. Горожане томились неопределённостью и поэтому находились в прострации.
   Откатившись от окна вместе с сильным горячим порывом сквозняка, кругленький,
румяненький, как колобок, жаждущий уплатить и получить поскорее свою справку,
  молодой человек снова подошёл к кассе. На этот раз ему повезло. В отверстии в виде арки, выпиленном в плексигласовом стекле, он увидел постное вытянутое лицо особы, скорее всего лет двадцати. Равнодушно и лениво взглянув на него, она продолжала подпиливать ногти маленькой маникюрной пилочкой. Он ждал каких-то движений внимания, но она продолжала в том же духе. Тогда он кашлянул. Она подняла взгляд и, скривив и без того некрасивое лицо с претензией на мисс, по крайней мере, топ-модель, протянула к нему руку. Он суетливо дал деньги и тут же получил их обратно с коротким: “Нет сдачи!” После дальнейшего односложного диалога: “Паспорт!”, “Вот!”, “Чек!”, “Мелких нет!”, “Да, будет!”, последовал приговор: “Ждите!”,
   Толстячок, видимо, был очень общительным и добродушным человеком. Его так и подмывало поговорить. Он подкатился, было, к окошку регистратуры, которое выходило из того же помещения, что и касса. Попытка расшевелить сонную пожилую регистраторшу с крашенными белыми волосами, изнывавшую от духоты и развеивавшую эту духоту розовой школьной тетрадкой, окончилась воплем: “Отойдите от окошка!”.
Затем он зашёл за угол регистратуры, туда, где находился вход в неё и полюбопытствовал, куда девается паспорт, если обе хозяйки никуда не выходят. Сделав важное открытие в своём исследовании, он заглянул в следующую по коридору дверь и обнаружил, что в маленькой узкой комнате стоит персональный Ай-Би-Эм. Тюкая пальцем по клавиатуре, худенькая девица всё время мотала головой, то, наклоняясь, чтобы заглянуть в какую-то книгу, то, вскидывая её, чтобы посмотреть на монитор. Резко бросив в открытую дверь: “Не мешайте!”, голова снова мотнулась к книге. Потолкавшись ещё минут пять среди ждущих и не найдя собеседников, он приклеился потными, пухлыми, обнажёнными до коротких шорт, ногами к дерматиновой скамейке, распределил выпуклости спины по окрашенной в грязновато-голубой цвет стене и с вздохом открыл книжку в мягком переплёте. Его хватило почти на полчаса. “Дурдом”, повторил он и вспомнил, что он и в самом деле находятся в этом заведении. По крайней мере, именно так именовали его многие. Вспомнил, что ему нужна справка и, что в ней должно быть констатировано, что именно в нём, то есть в этом “дурдоме”, он не состоит на учёте. Ему стало вдруг смешно и захотелось срочно поделиться с кем-нибудь.
  Но тут толпа зашевелилась. Гул возрос, и будто рой ос собрался в центре вестибюля, а потом, рассеиваясь, устремился к стене регистратуры. Желающие получить подтверждение своей психической принадлежности к норме метались между обоими окошками, пытаясь уловить утробное сообщение о фамилии счастливых обладателей справки. Счастливыми стали только четверо из роя.
  Взглянув на часы на чьей-то руке, толстячок разочарованно уселся и снова открыл книгу.
“Ждать становилось невыносимо. Скамья из серого мрамора  разогрелась так сильно от сидящих на ней, что купец встал, несмотря на тяжесть в ногах. Выходя под колоннаду внутреннего дворика в надежде утолить жажду из дворового фонтана, купец чуть не сшиб своим массивным телом сухощавого грека, одетого в лёгкую голубую тунику. Грек оказался с юмором и посмеялся над своей неуклюжестью, приветливо глядя на толстого римлянина, остановившегося растерянно и беспомощно перед ним. Они поправились друг другу сразу и, почувствовав родство душ, разговорились. Грек, прибывший в город два дня назад, был приглашён как лучший мастер лёгких колесниц и должен был обучить своему мастерству двух племянников своей жены, родившихся и выросших в римском городе.
Купец, нашедший собеседника, ожил, будто, наконец, утолил жажду. Теперь, было кому похвастать, что корабль, ждущий его в порту, отныне принадлежит ему, что право на извоз он испрашивает на себя, что в случае удачного плавания он обязательно исполнит заветное желание — купит виллу с бассейном и приведёт туда молодую жену, что тогда...”
— А что тогда сделал бы я?
Как жаль, что поделиться было не с кем, а ведь и он, наконец, начнёт работать на себя. Устремив мечтательно взгляд в пространство, молодой человек машинально достал платок, вытер ручьи, стекавшие по щекам, как слёзы и, очнувшись, повернул голову к окошку кассы. Ему послышалось, что где-то из её глубины раздался звук, похожий на свист: “Зиц!”. Дойдя до него через передающие друг другу вращающиеся головы из толпы, звук оформился в виде фамилии Заец. Счастливый, он подскочил, действительно напоминая в эту минуту зайца, и, кося в сторону правым глазом, понёсся к окошку, на ходу отлепливая шорты. Проделав обратный путь и оказавшись посредине вестибюля со справкой и чеком в руках, он остановился, не понимая, зачем ему ещё и чек. Он оглянулся и увидел сухощавого темноволосого мужчину, который торопливо направился к идущей навстречу к нему женщине со справкой в руках. Заец, увидев, наконец, одно улыбающееся лицо, подкатился к ним и доверительно произнёс:
“Действительно, дурдом! Вы видели? Сами сидят, а паспорт в дырку в стене на компьютер передают. Девица на компьютере тюкает пальцем, а распечатку несёт через дверь. Сама. Зачем тогда третья мух ловит, тетрадкой веется? Справку отдали с чеком. У них от жары, наверное, крыша поехала.” Мужчина с усмешкой посмотрел на толстячка и заметил, что в предгрозовую погоду крыша едет у многих, поэтому со справкой о том, что он не псих и с чеком, убеждающим, что ты дееспособен, всё равно нужно идти к доктору в кабинет под интересным для ситуации номером — 13. Они пошли рядом, разглядывая в полутёмном коридоре номера кабинетов.
   За дверью сидело двое. Стол у окна. Высокая полная собеседница встала и протянула руку.
— По одному, — сказала она.
Отобрав справку, передала тоже полной среднего возраста женщине в таком же подсиненном халате, сидевшей за столом у окна. Та посмотрела рыбьим взглядом на Заеца, приготовившегося к чему-то неизведанно страшному, взяла со стола ручку и, не проронив ни слова, стала заполнять строчку в журнале, поглядывая в справку. Окончив писать, протянула к нему руку. Толстяк растерялся. Тогда она вынула чек из его второй руки и, молча со справкой вместе, положила на стоявший у стены стол, за который успела сесть высокая. Она сделала какую-то пометку на чеке, положила его в картонную коробку из-под лекарств, достала деревянный штампик, шлёпнула печать и протянула ошалевшему Заецу, а затем крикнула следующего.
   За окнами порывисто шумели деревья. Темнело. Гроза приближалась. Из транса его вывело прикосновение. Улыбчивый брюнет, похожий на грека, наткнулся на Заеца, всё ещё стоявшего под дверью кабинета №13. — Хорошо бы успеть до грозы, — сказал брюнет. — Хорошо бы, — согласился Заец, думая о том, что до конца приёма в комиссии, осталось не так уж много времени. Зато сегодня, кажется, “виден свет в конце тоннеля” и, наконец, в его правах появится класс, позволяющий заниматься извозом на себя.
Очередь в комиссии была небольшая. Заец заполнил квитанцию об оплате, достал паспорт, проверил все справки, взглянул на часы и стал читать книгу.
“... перестанут потешаться над ним приятели. Он докажет всем, что он настоящий мужчина.
    Гроза приближалась. Влагой стали пропитываться не только одежда, но и стены.
Густофиолетовые тучи надвигались от горизонта. Сильные порывы ветра сгибали кипарисы к земле. Стаи чаек носило над городом. Их крики вызывали тревогу. Земля, изнывающая от жажды, ждала разрядки. Вдруг всё стихло.
   Собеседники услышали голос чиновника, оглашающего имена получающих квитанцию для оплаты права на частный извоз. Они прошли под своды зала и...”
Оторвавшись от страницы, он вдруг увидел “грека” и кивнул ему, как приятелю.
“  страшный удар грома раздался у них за спиной. Вспышка оранжевой молнии, перерезавшей небо наполовину, ворвалась в зал и на мгновение почти ослепила всех. За ней с раскатами, потрясающими стены, следовали желтые, красные и фиолетовые зигзаги. В зале оцепенели. Никто ещё не видел такого. Гроза бесновалась, казалось, смещается время, но ни капли дождя не упало на лежащую в пыли землю.
   Когда купец, потрясенный виденным, машинально развернул неожиданно, с фиолетовой вспышкой, возникшую в его руках квитанцию, то с изумлением и ужасом увидел непонятные знаки какого-то неведомого языка. “Graekum  est, поп legitur“  “, как говорят у вас в Риме” — развёл руками   грек, заглянувший в квитанцию.  Если  б они только знали, что в появившемся неизвестно откуда документе на этом тарабарском языке купцу разрешалось получение прав класса “Б “, позволяющего заниматься извозом внаём.  Земля изнывала”.
   Время работы комиссии близилось к концу. Заец стал нервничать. Комиссия работала в замедленном темпе, а завтра он с обеда должен быть уже в дороге.
— Знаете, я так много ездил, — обратился он по-приятельски к “греку”. — И в армии, и в техникуме, и потом. Но, наконец, у меня есть своя машина, и я могу заняться извозом на себя. Он хотел продолжить, но засуетился насчёт очереди. Комиссии было всё равно.  Она работала на себя давно и каждый день. Ей спешить не было нужды. Клиентов было достаточно, и число их гарантированно возрастало с ростом благополучия. Нервничая и вытирая пот, толстячок переминался и перекатывался у двери.
— Мне, собственно, и комиссию проходить не надо, хотя я за неё и плачу. Мне надо только исправить класс и написать, что я могу заниматься частным извозом. Понимаете, это значит не внаём, а на себя. Внаём у меня уже было. А я теперь хочу... —
   Он не успел закончить мысль, как его пригласили. Было слышно, как он пытается втолковать, чего он хочет, но вдруг грянуло.
   Пришедшая, наконец, гроза с яростью обрушилась на город. Стало темно, как при затмении. Налетевший шквал сметал на своём пути всё, что мог. Как спички, ломались ветки деревьев и неслись по улицам, как перекати-поле. Канонада грохотала над морем, приближаясь к городу. Цветные молнии отражались в окнах, ослепляя и пугая громовыми раскатами. Влажность выросла так сильно, что было трудно дышать. Но дождя не было. Редкие капли мгновенно высыхали на раскалённых крышах. Внезапно всё стихло.
  В эту минуту “грек” увидел падающего возле него на скамейку, совершенно уничтоженного и изумлённого Заеца с косящим в сторону глазом. Заглянув в бумагу соседа, безнадёжно опущенную на толстые колени, он с удивлением увидел латинский шрифт и странную до чрезвычайности  печать.
   Любопытный студент, подсевший с другой стороны, вдруг стал переводить написанное вслух:
— Постановлением Римского Сената настоящей квитанцией оплачивается право на извоз за пределы государства внаём.
Неожиданно для себя «грек», пытаясь утешить «купца», произнёс:
“Graekum est, поп legitur ” — и удивлённо развёл руками.









-