Борзый минус. Глава 12. Преображение

         Все утро меня преследует все та же радостная мысль: я курсант Симферопольского политучилища! Сегодня восхитительный день, особенный и неповторимый! И таких теперь будет много! После завтрака батальон первый раз построили в военной форме. Все курсанты улыбающиеся, разрумянившиеся, все нравятся самим себе. Приятно, когда мечты сбываются, что и говорить! Так что строились мы, ничего не подозревая.
– Новье! – с восторгом вдыхает запах новой формы и сапог Олег Зернов. – Еще и муха не сидела!
Тут перед строем первого курса, а по-военному – нашего батальона, вышел командир батальона. Ниже среднего роста, лет сорока, широкоплечий, с приплюснутым носом, что говорит о его боксерском прошлом. Глаза у него зеленые, волосы темные, скулы хорошо выражены. И загар у него морской, что, впрочем, не удивительно. Движения резкие и властные.
         Еще я успел подумать, что нашему комбату можно прямо без грима играть в кино индейцев. Так сказать, составить достойную компанию или даже конкуренцию Гойко Митичу.
– Ну что, – начал свою речь перед строем наш комбат майор Охрименко Петр Дмитриевич, – комиссары хреновы? Мать вашу… Павлики Морозовы! Блин! Легких путей ищете? Поэтому в политическое училище пришли, да? Решили, что здесь вам будет легче? Ну, ничего, сучьи дети, я вас научу Родину любить, не сомневайтесь! Легким вам ваше пребывание здесь не покажется, за это я вам ручаюсь. (Мать – перемать!) – орет наш комбат что есть мочи, а ее у него, безо всякого сомнения, много.
Такого никто из нас не ожидал, и минимум на треть курсантов напал столбняк. Один слишком впечатлительный курсант, видимо из очень интеллигент ной семьи, вообще упал в обморок. Комбат остался доволен произведенным впечатлением. И чем дольше он говорил, тем больше многим становилось не по себе. Надо признать, ругается он колоритно и высокопрофессионально.
– А я-то думаю, чего это его наш взводный Тихвин называл душевным человеком! – с радостным перепугом громко шепчет Еременко. – А он все время в душу лезет! Хотя лично я никакой нужды в посещении моей души комбатом не испытываю! Он мне сто лет не нужен.
Рома шутит, что нужно реально смотреть на вещи. Уж если комбат захочет – влезет.
– Вы еще не раз пожалеете, что выбрали именно наше училище! Я обещаю вам: жизнь у вас станет веселей, – недобро пообещал комбат. – А сейчас, дохляки, будем учиться военному делу настоящим образом: посмотрим, на что вы способны, и для начала совершим марш-бросок. К сожалению, пока только налегке. Будем бороться с гиподинамией! Командиры рот, командуйте!
И мы поротно побежали в горы. В горах и так трудно бегать, особенно без привычки, а тут еще жара, застегнутые крючки воротников, юфтевые сапоги, а это я вам скажу совсем не то же, что кроссовки. Да и х/б – не майка с трусами, и пилотка – не кепка.
То бегом, то шагом двигались мы больше часа. От усталости прямо валились с ног, пот заливал глаза, но что было особенно плохо, так это то, что многие стерли ноги в кровь, портянки толком никто еще наматывать не научился. Я не стал исключением: левая нога, правда, в полном порядке, а вот правую ногу я сразу в трех местах стер мокрой от пота портянкой. Кожа прямо лохмотьями висит.
– Трудно, оказывается, Родину любить, – шутит Веня, но никто его шутке не смеется.
– Надо любить, – шутит наш «замок». – Даже через: «Не хочу»!
Порой казалось, что дороге не будет конца. Большинство курсантов уже стали, молча, возмущаться. Не знаете как это? Значит, не служили вы в родной армии! Но известно, что война – войной, а обед по распорядку. Финишировали мы возле полевых кухонь, которые нас уже поджидали. В груди жжет, дыхание сперло, жара, но аппетит, как, ни странно, есть. Некоторые курсанты даже добавки просят.
– Черпак – норма, – отвечает прапорщик – старший у кухонь.
Мы жадно поели (тем более, что пища была гораздо вкуснее, чем в лагере), нам дали несколько минут на перекур и снова построили. Теперь нам предстоит возвращаться в лагерь, только уже не бегом, а шагом. Строевым. Или со строевой песней. Пока сидели, все было хорошо: ноги хоть и гудели, но усталость эта была приятной. А когда поднялись, оказалось, что идти невозможно: стертые ноги пекут огнем, портянки присохли к ранам. У многих в глазах, как сказал Рома, военная тоска.
– Песню запевай, – скомандовал ротный. – И в ногу! Раз! Раз! Раз, два, три! Почему зад не поет?
Многие даже оглянулись на него, всем своим видом говоря: «Да ты не в своем уме, капитан! Какое в ногу, какое равнение и какая там может быть песня?» Каждый, даже маленький, камешек, на который наступаешь, вызывает невыносимую боль. Но делать нечего, раз требуют петь, значит, будем петь.
– Где наша не пропадала, – угрюмо говорит Королев.
– Но чтобы столько? – шутит Миша Кальницкий.
– А вы никогда не знали, что армия это вам не просто так?!
– Дан приказ ему на запад, – затянули мы.
– Курсант Зернов, а вы, почему не поете? – заметил бдительный взводный.
Зернов пропустил вопрос мимо ушей, но когда его взводный окрикнул во второй раз, Олег пожал плечами и заявил, что он слов не знает. Оказывается, если верить ему на слово, то он только песни Юза Алешковского на память и знает.
– Это же блатные песни, – ахнул взводный. – Зернов, вы меня просто до конца убили! Что за взвод мне достался? Каждый день встречаюсь с какими-то казусами. Я уже даже жду, что меня пошлют куда-то!
– Вы не ждите, а просто идите, – пошутил я, впрочем, честно говоря, так, чтобы взводный не расслышал моих слов.
– Этот стон у нас песней зовется, – тут же прокомментировал ротный наше пение. – Рота стой! На-Лево! Товарищи курсанты, вы что, петь не умеете? Так я вас быстро в чувство приведу!
– Какой все-таки богатый родной язык, – думаю я, а Леонтьев вслух говорит:
– Так бы слушал и слушал!
– Зачем тебе это? – удивляется Веня.
– Мой папа – профессор и друзья у него из его круга. И жили мы в микрорайоне, где давали квартиры интеллигенции. Так что я таких слов дома не слышал. Вот, восполняю пробел, вдруг пригодится!
– Учи, учи, – поддержал его Зернов, – а то интеллигентам, которые не пьют, не умеют ругаться и драться, в нашей армии приходится не просто.
Из этого замечания следует, что самому Зернову, который отмечен многочисленными пороками (пьет, курит, сквернословит, женщин любит), надо полагать, служить в нашей армии будет легко.
– Дан приказ ему на запад!
До чего же красивый голос у Столба! И почему-то мне опять кажется, что и самого Столба я где-то видел и голос его слышал. На четвертой песне я вдруг заметил, что боли больше почти не испытываю. Во всяком случае, я к ней привык что ли, но внимания на нее больше не обращаю, да и другие тоже. Колонны и шеренги выровнялись, плечи у всех расправились, и смотрят все курсанты уже не под ноги, а только вперед. Лица румяные, и камешки под ногами уже не мешают. А все вместе мы уже не похожи на колонну военнопленных, а просто на военных.
А все это – песня! Великое дело – строевая песня! Достойный всяческого восхищения тот человек, который первым придумал петь в строю. Когда все уже охрипли от пения, неожиданно для всех Рома предложил, чтобы все отдохнули немного, а он сам споет песню «Три танкиста», только на новый лад.
– Это как? – заинтересовался ротный.
– А вот послушайте – мы так на Дальнем Востоке ее пели.
И Журавлев запел, а все с облегчением вздохнули, облизывая пересохшие губы. Вода во фляжках у всех уже давно закончилась.
– Над границей тучи ходят хмуро.
Класс десятый тишиной объят.
За высокой вытесанной партой
Три танкиста будущих сидят.
А пока, скучая по футболу,
На уроках много говорят,
В переменках бегают по школе
И таскают за косы девчат!
На тетрадь ложится тень густая,
Теоремы очень велики.
В этот день задачи не решили
Три веселых друга у доски.
Но шпаргалка долетела точно.
Ход задачи ясен и простой.
Улыбнулись весело танкисты,
Экипаж машины боевой!
Где же утро, когда воздух еще чист и упруг? А еще по утрам бывает легкий, нежащий ветерок. Когда мы дошли до лагеря, как-то сразу на всех навалилась огромная усталость. А как сладко спится после такого дня, вы бы только знали! Койки со скрипом приняли нас в свои объятья, и мы мгновенно уснули. Лично я даже и не заметил, как пролетела ночь.
– Рота! Подъем! Что вы все дрыхните, как сурки? Подъем!
– С недобрым утром, – ворчит Молодов, которому за его излишнюю серьезность и эрудированность уже дали прозвище Батя.
Во время утренней зарядки к нашему взводу подошел комбат. Мне показалось, что у мамы Жоры при появлении комбата затряслись поджилки в самом прямом смысле этого слова. Батя в этот момент болтался на турнике, безуспешно пытаясь подтянуться. Как его только в училище приняли?
– Что ж ты, сынок, висишь на турнике, как этот… галстук? – вежливо, но с иронией спросил комбат.
Молодов спрыгнул с турника, и, потупившись, виновато молчит.
– К снаряду! Кто разрешил слезть? Подтягивайся. Подбородок выше, – скомандовал комбат, и тут же рявкнул. – И второй тоже! Отставить! Стать в строй!
Батя на стертых ногах поковылял в строй.
– И ходите вы, как замороженный пингвин, – заметил комбат. После этих слов комбат подпрыгнул, уцепился за перекладину и чисто подтянулся восемнадцать раз. Для майора – просто здорово, если не сказать, великолепно!
– Теперь вы, – указал комбат рукой на Баранова. Но тот тоже успешно изобразил галстук.
– Да, товарищ капитан, – сказал комбат ротному, – в вашей роте уровень не на должном уровне. Ну, ничего, сынки, все будет хорошо! В свое время. Продолжайте!
И ушел, а Батя чему-то шумно вздохнул и сказал:
– Есть охота. Валера, у тебя деньги есть?
– Кукиш, – ответил Леонтьев, – а на кукиш немного купишь.
– Лучше переесть, чем не доспать, – вставил Веня.
– Второе отделение, – приказал я, поскольку все эти болтуны из моего отделения. – Отставить разговоры до лучших времен!
А на разводе комбат снова изощрялся в красноречии, или, как сказал Батя – в словоблудии.
– Не из каждого дерева можно выточить советского офицера! Ну, ничего, вы у меня не один пуд соли съедите и выпотеете! Так что настраивайтесь, скоро у вас будут неприятности. Скучать вы больше не будете, так вот.
Дальше комбат понес сплошные непристойности, которые я опускаю. После его ухода нам представили нового курсанта. В первое отделение нашего взвода назначили курсанта Политанского Витю. Ростом он никак не меньше двух метров, но на вид весит килограммов шестьдесят, не больше. Королеву и Вене он сразу не понравился.
– Наша дура выше всех, – слишком уж громко сказал Веня.
Политанский держится с достоинством, спокойно снося все оскорбления, словно его это вовсе и не касается.
– Удав, – буркнул Королев, всем своим видом выражая безразличие. Впрочем, Удав и его слова воспринял равнодушно. Тут Веня вспомнил о Косте Морозове.
– Костя, – начал Веня издалека, – а я вот чего никак не пойму. Вот ты из нас единственный наследник Павлика Морозова, а комбат почему-то ругал всех нас! Считаю своим человеческим и гражданским долгом выразить тебе свой протест!
Морозов сплюнул в сердцах и ничего не сказал. Веня ненадолго успокоился. Тут Королев подал Косте добрый совет.
– А ты фамилию поменяй! Откажись от родства со знаменитым предком! Допиши «ский» и будет польская фамилия, будешь косить под поляка! Опять же, с сержантом Ежевским подружитесь на национальной почве! Ты подумай, подумай над моим предложением!
Вот же поганый характер имеет наш Королев. Но как же быстро теперь все меняется вокруг нас. Давно ли мы высоко оценивали заслуги Павлика Морозова, на его примере воспитывались целые поколения советских людей, а теперь вот его высмеивают даже командир курсантского батальона и профессорский сынок.
Наш Морозов не обращает на колкие и едкие замечания никакого внимания, хотя правильнее было бы на его месте выпустить из себя пар. Костя решил не обращать внимания, и я тоже не буду.