Грустные размышления об ушедшей эпохе

Грустные размышления об ушедшей эпохе

«А между тем замечено, что хорошую вещь можно написать только в обстреливаемом отеле». Братья А. Б. Стругацкие «Хищные вещи века».

«Потому что в истории мира не было более отвратительного государства, - сказал Кетшеф». Братья А. Б. Стругацкие. «Обитаемый Остров».

«Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми».
Н. Макиавелли

Считай с безупречно искренней охотой тянясь ко всему в этом мире небесно чистому еще та дореволюционная российская интеллигенция, жила себе, да и жила в мире светлых бликов политических брошюрок.
Ну а заодно и большой литературы, в которую местами были строго вклинены мысли именно же брошюрками до чего верно и сформированными.
И главное революционные настроения великих классиков мировой литературы, были во всем уж именно налицо!
Свет великой души вполне способен не освещать верный путь страждущим, а жарко обжигать неистовым огнем сея в душах людских зерна ненависти ко всему тому доселе устоявшемуся. 
А как то могло быть иначе коли крайне вычурная абсолютизация облика общественного зла ведет к самому острому желанию яростной борьбы со всеми его наиболее житейскими проявлениями?
А впрочем и создает оно весьма должные условия для того, чтобы все население «города Глупова» кто-то вот явно захотел повести за ручку в дальние дали, куда поболее светлой его доли.
И проистекало — это, от одного неверно же восприятия реалий жизни через призму кем-либо слишком въедливо внимательно прочитанного…   
А нечто подобное  подразумевает утонченно восторженное восприятие всей той,  однотонно серо нас ныне окружающей действительности.
Причем сколь легко будет безмятежно скользить между крайне неприглядных явлений лютой темени невежества чисто, принципиально его вовсе в упор совсем и не видя.
То есть явно же не примечая тех людей, что, безвременно живут в тесных рамках своих исключительно острых социальных инстинктов.
И будет вполне так еще возможным сколь горячо и страстно заговорить о неимоверно жуткой закабаленности серых масс.
Да только не в едином глазу так и не видя каких-либо конкретных людей со всеми их чисто житейскими бедами и заботами.
И это при том, что народные толпы они ведь не единое целое, а состоят они из самого безбрежного моря разных индивидуальностей.
Ну а потому и та  многозначительно общая идея их может  же окрылить, но никак не возвысить над убогими реалиями неизменно ныне существующего быта.
Да только для кое-кого все это, конечно, туфта, раз некоторые люди учить свой народ быть свободным от любых цепей никак явно не собирались.
Нет, им только и надобно было сходу нацепить на него некие новые идеологические оковы, дабы и повести его затем суровою силой в светлые дни иного грядущего.
И главное все — это должно было произойти именно после более чем должного разрушения всех основ доселе минувшего дабы затем вот отстроить нечто новое на самом-то откровенно пустом месте.
А между тем всякая пустота сама собой подразумевает самое безнадежное опустошение душ и никакая та чисто формальная большая грамотность в этом вопросе совсем ничего никогда не изменит.
Да вот, однако, те радикально настроенные либералы дореволюционной поры всегда вот, словно пионер были готовы поставить один жирный крест сразу на всем доселе минувшем.
И главное при всем том они и впрямь не могли весьма достойно разобрать какие именно его стороны были очаровательно светлыми, а какие вычурно темными.

То есть, левая и крайне близорукая интеллигенция того самого еще дореволюционного времени некогда целенаправленно бесновалась сколь откровенно, бичуя слишком многие безрадостно неказистые реалии своей дореволюционной эпохи.
И главное все сразу в том для нее самом уж вполне насущном быте некогда выставлялось, именно как нечто бесформенно аморфное совсем отчаянно ведь мешающее всему тому невообразимо великому духовному прогрессу.
Ну а тот неким тем беспечно и празднично настроенным людям так и виделся именно в том безупречно розовом сиянии всяческих грядущих благ.
Ну а о том, что их надо бы создавать, возясь при этом в мерзкой и вязкой грязи общественного быта, кое-кто, наверное, попросту ведь явно не знал.
Хотя между тем без самого верного о том знания чего-либо на деле действительно лучшее построить попросту абсолютно же  невозможно.
Яростно отгородясь теми никак не хлипкими иллюзиями можно будет только-то и создать нечто старое, а новым в нем будет одно лишь самое неимоверно ярое рвение тьмы так уж и задушить на корню всякое семя чего-то вполне своеобразного и индивидуального.
И людей никак непохожих на окружающую серость будут отлавливать, вешать на них чудовищные ярлыки и отправлять, затем куда весьма подалее и далече…
Однако это будет касаться точно уж не всех, а только людей неординарных, а потому и выпадающих из некой общей схемы.
Да только вот то уж будет точно не великое горе для тех для кого наиболее главным во всей этой жизни было и будет сама суть сколь наглядного восприятия всего того на редкость удивительно светлого.
Ну а следовательно устранение, а в том числе и физическое всех тех власти неудобных личностей никак не будет казаться так и парящей в облаках интеллигенции до чего горькой трагедией всего своего века и страны.
И это было так исключительно потому, что для их души основным двигателем духовного прогресса было одно лишь их весьма славное соприкосновение со всем тем восторженно волнующим и прекрасным.
А всякая та бесконечная суета вездесущих политических дрязг и оголтелая трескотня бесконечно бурлящих общественных процессов до их сознания доносилось исключительно в виде самых отдаленных отголосков.
И все — это, считай уж именно потому, что самое беспредельно чувственное восприятие мира прекрасного и есть для кое-кого то исключительно же невозмутимо главное, во всем том из чего и должна была состоять вся духовная жизнь умственно развитого человека.
А между тем, то самое крайне утилитарное употребление в пищу всяческих разных плодов духовности той или иной интеллектуальной элитой вполне же оставляет простой народ в диком невежестве, а также и отчаянно тупом неведении во всем, что на деле касается нравственного развития каждой отдельной личности.
И этому вполне может быть уделено весьма пристальное внимание.
Да вот, однако нечто подобное подчас совсем никого попросту явно не волнует раз мир, в котором живут люди определенного рода ума, до чего бесподобно же полон огнями яркого света.
Причем этот сколь яро обжигающий серые массы пламень душевного энтузиазма сходу вот отучает их видеть какую-либо весьма строго очерченную и вполне предметную общественную тьму.
То есть, на их личный весьма утонченный взгляд ее, куда получше будет никак вот явно попросту и не видеть.
Ну а коли хоть как-то и пытаться ее изжить, то уж точно никак при всем том не разбирая, где это среди тех, кто имеет на лбу каиновою печать зла, те самые нечестивцы, действующие сознательно и обдумано, а где те, кого невпример другим следовало бы разве что вразумить и сильно одернуть.
Да и вообще для кое-кого жизнь весьма уж прекрасна и удивительна, а потому и надо бы беспрестанно брать от нее буквально все, что будет только возможно.
Ну а как раз чисто поэтому, некоторые большой души потомки Адама так и скрепя своими большими челюстями, удивительно же умело уплетают плоды чужого, и непомерно огромного творческого труда.
И главное, все — это их крайне большое умиление нисколько ни в чем явно не отличается от умиления неких изысканных гурманов, радостно вкушающих от всякой той ли иной изысканной пищи.
А именно уж той ведь самой, что всем как и понятно являлась плодом трудов самых наилучших и опытных кулинаров.
И вот до чего еще бодро и трезво действуя именно подобным путем, кое-кто из числа данных весьма же слащавых мечтателей всеми фибрами души более чем сходу прочувствует всю ту невообразимо же высокую свою человеческую значимость…
И это ведь никто иной, а именно данные представители интеллектуальной элиты сходу примерили на самих себя то весьма бескомпромиссное мировоззрение, некогда созданное только во имя того, дабы на редкость беспроигрышно нацепить на всю общественную жизнь некое общее седло, сходу сделав при этом из самых разношерстных представителей общества вполне одинаково тянущих воз цивилизации тягловую силу…
Ну а как иначе можно было назвать удивительно ярое желание большевиков политически подковать невежественные массы простого народа?
Правда поначалу среди них подчас уж встречались искренне верующие в светлое будущее своей отчизны после ее самого незамедлительного высвобождения из чудовищных оков проклятого прошлого.
И уж как-никак, а была эта их фанатичная вера в некое лучезарно светлое грядущее завтра на редкость всемогуще всесильной и пламенной.
Да и вообще буквально-то все и вся в те времена было сплошь пропитано именно теми приторно сладкими надеждами на некое, то небесно чистое и безвинное, словно слеза младенца авось.
Это вполне отчетливо чувствуется если до чего внимательно вчитаться в российскую литературу того самого начала 20 столетия.
Причем речь тут идет о творчестве выдающихся людей, а между тем тогда на деле хватало и тех, кто писал простую периодику, и вот среди них поклонников революционных перемен было попросту пруд пруди.
То есть, явно оказались все те несуразные чаяния весьма помпезно отображены на белой бумаге всем тем бородатым племенем довольно-то безбедно живущих мыслителей, что зачастую рассуждали о всеобщей судьбе людской, для всего того только и используя один — вот свой собственный указательный палец.
И они в том, считай чудовищном исступлении так и втыкали его в те для них навеки отныне полностью пустые небеса.
А потому и нет, да и не будет ничего, куда поболее верного, нежели чем метко и верно прозвать всех тех оседлавших «безумных парнасов» мечтателей отчаянно ретивой когортой, чьи представители были явно готовы сколь дружно брести по перистым облакам к их где-то весьма отдаленно и впрямь замаячившей на самой уж линии горизонта отчаянно блистательной цели.
Причем в безупречно наилучшую долю для всего человечества они действительно верили всею душой так и, размахивая буквально каждой своей распаленной мыслью, словно рапирой…
А впрочем, чего — это именно с них было взять, коли были они вполне готовы сделать буквально-то все, чтобы как можно воинственнее сходу приблизить свет идей к серой темени всей той безыдейной жизни.
Причем уж явно так нисколько оно не исключено, что данные индивидуумы может, и в самом-то деле хотели дать всему человечеству чего-либо вполне небесно чистое.
Да только руки свои они при этом явно сколь неизменно желали оставить только ведь белоснежно же белыми.
Ну а именно в результате бравых усилий как раз подобного рода быт людской затем и становится, куда значительнее во многом чернее и горше.
Потому как вполне посильно извести общественную грязь, никак при всем том с нею явно не соприкасаясь, можно будет лишь в крайне распаленном иллюзиями чьем-либо чрезмерно восторженном воображении.
Ну а во всех тех довольно скудных разумом реалиях жизни любые попытки без году неделя полностью перестроить весь этот мир могли при этом иметь разве что тот самый до чего несуразный и чисто обратный эффект.
А, следовательно, именно потому во имя самого доподлинного духа настоящей правды явно ведь незамедлительно потребуется сходу прозвать все — это дикое томление духа именно так, как оно того вполне безупречно заслуживает.
Революционная катавасия — это и есть именно тот отчаянно грандиозный парад люцифера светлым именем добра яростно насаждающего на редкость отвратное и чудовищное зло!
Причем на самом краешке этого парада некогда толпилось слишком вот много именно тех людей, что и близко были несведущи, что уж тот ослепительный свет идей – это только маска и даже и не на голове, а куда скорее на беспардонно голой заднице совершенно вот начисто безголового нового режима.
Однако как-никак , а зародились все эти его пролетарские институты совсем не на пустом месте.
Раз все то совершенно слепое движение во тьму нового средневековья началось именно с тех господ праздных мечтателей и это они чисто сходу разом, и воцарились посреди самого несусветного бедлама вовсе некстати некогда всплывших, словно мыльные пузыри «мыслей-миражей».
Причем последние словно мух неизменно же привлекают всяческих демагогов-авантюристов, а также и тех, кому идея нужна исключительно для самого безвременного же прикрытия отчаянно срамных мест всего своего никак не в меру «героического эгоизма».
И все эти деятели отчаянно въедливой демагогии довольно-то быстро нашли ключик к сознанию сладостно позевывающих мечтателей, а те попросту видели наяву сны о некоем удивительно прекрасном и светлом грядущем.
То есть, неистовствующе негодующая по поводу всех тех доселе существовавших порядков крайне-то разношерстная орда бравых экстремистов сколь еще быстро сходу во всем приспособила духовный настрой слащавых идеалистов как раз под те узурпаторски личные свои наиблагие нужды.
И все — это некогда приключилось никак не иначе, а именно вслед за теми не в меру восторженными дифирамбами столь взахлеб воспевающими  некие те изумительно светлые дни исключительно же наилучшей грядущей жизни.
То есть, хотя бы отчасти именно потому, что кое-кто до чего ясным мысленным взором «предвидел» всякую грядущую божественную благодать вся в стране власть, в конце концов, на редкость сходу безоговорочно уплыла в руки отъявленно криворуких революционных ханжей и хамов.
И уж взялись они за свое дело со всею окаянную страстью вовсе не в меру тупого невежества. Раз вот кое-кто и близко никогда не засомневается, во всех своих безупречно могущественных силах явственно же совладать с чем — это вообще ведь будет угодно было бы только к тому на редкость острое желание.
Причем господа большевики столь откровенно стремясь до чего посильно переиначить весь этот мир в сторону всею душой ими безумно вожделенного коммунизма, и начали создавать чисто для себя вполне должные условия самого райского же бытия.
А для всего остального непривилегированного населения та наилучшая жизнь была ведь до чего празднично только вот и записана в чисто грядущих анналах некогда лишь затем именно своим ходом бредущей последующей же истории.
И сколь оно естественно, что наиболее конкретные и полностью выпуклые людские судьбы, ни фанатиков, ни праздных мечтателей явно, что совсем никак не интересовали.
Они мысленно строили новую жизнь на обломках жизни старой старательно при этом выедая ее самые сладкие объедки…
Строящим «лучшую жизнь» следовало жить в сытости и более чем должной роскоши…
Ну а пока суд да дело для всех тех остальных из разряда прочих уж и была в весьма строгом наличии одна та вширь попросту необъятно огромная помойная яма чрезвычайно острого на свой язык коммунального быта…
И вот до чего отчетливо и ясно переступая через пот, кровь и смерть целых поколений, что были курам на смех вполне осчастливлены, считай забесплатно им дарованным совсем бесправным существованием кое-кто в то время вполне вот жил и не тужил, бескрайне торжествующе при всем том до чего счастливо же благоденствуя.
А между тем этакое чье-то безупречно роскошное житье-бытие на фоне всеобщей нищеты было весьма безнадежно, и близко никак весьма ведь осоловело неправедным.
Все партийное начальство народный хлеб досыта жевавшее было именно тем новым свирепо паразитическим классом.
Их хлебом насущным стала до чего страстно льстивая и бестрепетно лживая самопропаганда.
Верные псы сталинской гвардии, собственно, так сходу разом и стали ярыми инквизиторами, подавляющими даже и не высказанные вовсе неважно насколько глубоко затаенные мысли.
И уж все те фальшивые и крикливые воззвания остались одними бесцветными фетишами вполне настоящей жизнью коли вообще и живущими, то только в том строго официозном языке броских лозунгов.
Ну, а исключительно простейшее тогдашнее существование стало, куда поболее скудным, да и на редкость отчаянно вызывающим самые мрачные предчувствия донельзя же печальным.
Причем той наиболее весомой ко всему тому первоосновой собственно и была та вовсе беспрестанная и крайне слащавая говорильня, что отныне сколь сходу собою и заменяла тот доселе вполне элементарный здравый смысл и хоть какой-то маломальский профессионализм.
И всему тут виной были именно те книжные истины из которых словно Господь Бог из глины некто явно захотел разом уж создать чисто свой многозначительно новый мир. 
А в нем буквально все было заранее готово для грядущего вселенского счастья, вот только живых людей внутри этих идеально верных планов попросту отродясь никогда не бывало.
Ну а существовали там одни безликие фигуры, которым вне двухмерных рамок чего-либо кем-то написанного на бумаге попросту нигде ведь и не было места во всей этой жизни. 
И все те чисто бумажные идеи фактически незамедлительно околдовали умы сколь многих достаточно развитых людей.          
И это, считай уж ими и был в те наиболее первые революционные годы всецело пропитан сам воздух той так и вздыбленной красными конниками к самым небесам чисто вот отныне полностью былой империи…
И все же самые верные истоки свои вся та краснознаменная муть явно брала еще из тех до чего стародавних  дореволюционных времен.
Поскольку — это как раз-таки в котле отчаянно гиблого социального переворота на деле всплыло все то, что до того бултыхалось в сознании людей яро ненавидящих свою отчизну.
Причем во всех ее житейских страстях им сколь однозначно виделось разве что одно самое яростное выпячивание наиболее отвратительных черт всякой людской глупости и злого невежества.
Та еще дореволюционная левая интеллигенция столь откровенно же досыта упивалась всею окружающей ее тьмой. Причем она и вправду хотела буквально все в единый миг сходу преобразить и пересоздать в том самом чисто так вовсе ином же духе…
И главное, именно ей и довелось весьма нелепо сходу попытаться всею силою явственно расколоть, а не обдуманно растопить, весь тот извечный лед, никак на скорую руку в некую наилучшую сторону и близко неизменяемых застарело собственнических общественных отношений.
А между тем та, словно струна натянутая молодцеватая холодность промеж извечно обирающей народ до нитки властью и чисто по-хозяйски обложенным оброком наивности и беспросветного невежества простым российским людом на самом-то деле имела наиболее глубочайшие исторические корни, и никому с ними было сходу никак явно не совладать.
Однако кое-кто задолго до тех чисто тифозного духа революций, собственно, и занялся поисками самого надежного способа разом перевернуть общественную пирамиду именно тем довольно же мудреным путем, дабы все сходу и стало именно таковым, каковым тому и было положено быть еще от века.
Причем той наиболее важной составляющей этакого, чрезвычайно скороспелого подхода и было именно то, что художественные книги для человека, вполне осознанно переставшего обращать буквально всякое свое пристальное внимание на те довольно-то вполне объективно существующие вне какого-либо его чрезмерно же восторженного мировоззрения самые обыденные реалии…
А между тем все в этом мире сходу перекроить — это ведь не платье по-другому сшить, а по душе и телу всего того ныне существующего общества до чего безжалостно острым скальпелем разом уж сходу вполне ведь бездушно пройтись.
Теоретики революционных изменений ко всему тому исключительно наилучшему во многом явно окажутся подобны грубым хирургам, которые попросту и впрямь не будут способны осознать хоть какую-то разницу между трупом, корпя над которым можно будет стоически учиться медицине и живой плотью общества, которую резать без крайней необходимости никак уж совершенно нельзя.
И ясное дело, что со временем данный подход к делу полностью выпестует именно тех безнадежно безмозглых и безграмотных практиков, что будут действовать, словно забойщики на необъятно гигантской бойне.
И вот - это как раз они нисколько ни в чем, явно не сомневаясь сразу же и окажутся до чего непримиримо готовы весьма безотлагательно пустить народу кровь, то есть чисто сходу отсечь все, то, по их мнению, до чего ведь давно напрочь, совсем омертвело.
Но, как оно само собою понятно нечто подобное те самые отчаянно ярые представители левой интеллигенции всегда осуществляли именно неким тем можно сказать чисто голословно теоретическим образом.
Однако при всем том в их сколь невообразимо грозных очах ярко горел именно тот безупречно идейный пламень, что столь откровенно растравлял животное воображение простонародья.
И это ведь он его всячески вдохновлял на те самые безумно ярые подвиги во имя одного крайне непроглядно же темного дальнейшего существования совсем нечестиво именно по-большевистски скроенного общества.
А впрочем, стать хоть сколько-то лучше после самого яростного сведения на нет всех же основ нравственности и морали всякая та или иная общественная жизнь никак вот вовсе совсем так и не могла.
Куда скорее во всем наоборот именно будучи до конца беспредельно раскрепощена народная стихия и создаст, затем трон, куда повыше прежнего и все ступени к нему будут до чего бездонно залиты реками народной крови.
Правда вот нечто подобное будет затем возможно весьма обезличено списать на одни те невообразимые трудности отчаянно сложного времени попросту само собой на деле потребовавшего всяческих лишений и жертв…
Да вот, однако, все - это не более чем та крайне нечестивая демагогия, поскольку, в конечном своем итоге, великая страна оказалась именно тем напрочь отрезанным ломтем от всей той старушки Европы.
Причем весь тот ныне откровенно загнивающий капиталистический запад и превратился затем в некую витрину рая напротив чисто социалистических и крайне ведь убогих реалий.
И главное все — это некогда случилось именно из-за того, что кому-то раз за разом беспрестанно снились всякие чудесные сны о некоем вовсе безоблачно светлом грядущем.
Правда на деле к нему можно будет прийти одним лишь путем самой жуткой же возни во всех тех никак не тонких слоях всяческой общественной грязи…    
Да только для кое-кого никаких тех еще больших трудностей впереди попросту никак явно не существует, и все — это только потому, что свет книг освящал этим людям ясный и четкий путь в некое многозначительно же иное грядущее всего человечества.
И оно для подобных белоснежных ангелов во плоти как раз-таки и было вовсе не за горами.
То есть им только и надо было чисто героически сходу разрушить ныне вконец отжившую свое крайне застарелую систему общественных взаимоотношений.
Ну а уж далее оно все и само собой пойдет по той самой вполне естественной наклонной плоскости…
То есть, чего — это вообще тут поделаешь, раз всякие те благородные мечтатели сколь истово верили, что царство добра и справедливости можно будет создать, дьявольски жестоко отрезав от той самой ныне существующей современности все те ее совсем не в меру разжиревшие филейные части.
Да только едва ли, что этаким путем и впрямь-то будет на деле возможно помочь всему тому обществу более чем благословенно же стать хоть сколько-то справедливее и чище…
Раз и впрямь может наоборот затем и станет оно почти монолитно безмолвным, а те самые непосредственные исполнители дьявольски людоедских повелений членов политбюро вполне тогда ведь сходу окажутся именно теми жалкими пешками, что именно благодаря революции и превратились в ферзей.
И вот ныне той наиглавнейшей их задачей, и станет отныне более-менее действенно защищать своего крайне мнительного короля.
Однако все эти слова право же для кое-кого один лишь тот весьма злобный навет и ничего и близко не более того…
Да и когда-то сколь ныне давно у кое-кого точно ведь все время без всякого конца и края так и мельтешили перед глазами всякие чудовищные картины тех чересчур же удручающих душу общественных несправедливостей.
Ну а то, что нечто подобное надо было с умом и сноровкой менять медленно и осторожно на протяжении долгих столетий подобные рьяные благодетели рода людского явно уж не понимали от четкого и весьма отчетливо ясного слова совсем.
Причем наиболее основное начало данные тенденции брали именно от самого же общего разочарования в тех крайне унылого вида некогда еще до революции неизменно вот чересчур угрюмых реалий всего того будто бы весьма так чрезвычайно постного тогдашнего века…
И мягкие души данных сладостно позевывающих доброхотов, то и дело сталкиваясь со всем тем настороженно казенным, а иногда и того только хуже, еще, и отчаянно свирепым неприятием всех их гуманнейших намерений, сколь легко и плавно вскоре приобретали ту чисто каменную твердость и хладность.
И уж во всем том некогда дальнейшем явно вот станут они именно на тот самый неприглядный путь непримиримой войны со всем в их-то время так или иначе существовавшим общественным организмом.
Ну а тот надо бы признать, некогда, как и сегодня, точно также был весьма солидно отягощен сущими веригами многовекового бесправия и произвола.
И было то царство-государство, слишком во многом никак не в меру чудовищно же всемогущим.
Да вот, однако почти целиком оно при всем том являлось как-никак, а умственно чересчур так весьма недалеким, а самое главное, именно того тогдашний правящий класс буквально ни на йоту не осознавал…
…а уж говоря обо всем том, весьма поконкретнее явно ведь прошло то самое полностью мимо всякого его сознания…
И прежде всего нечто подобное было заключено именно в том, что тот наиболее грозный его козырь «стращать и не пущать» не только ныне совсем безвременно устарел.
Нет отныне до чего еще неприглядно будет ему разом дано ведь только и послужить самыми широченными кузнечными мехами, беспечно раздувающими едва-едва тлеющие угли беспросветно массового политического террора.
Причем данный во все стороны откровенно бушующий пламень революционных страстей и стал тогда непомерно весомым орудием в деле самого уж отчаянного расшатывания царского трона.
И КСТАТИ, СТАЛ ОН ИМЕННО ТАКОВЫМ как раз потому, что считай, изначально во главу угла тогда ставилась не лютая ненависть ко всем господствующим классам (хотя и куда уж вообще без нее), а то в некоем призрачно  лучезарном грядущем единое на всех всеобщее и всеобъемлющее грядущее счастье.
Однако с той некоей вовсе иной стороны, нисколько нет никакого существенного повода весьма уж непримиримо идеализировать ту некогда доселе существовавшую прежде еще дореволюционную,  и впрямь-то будто бы изумительно наилучшую эпоху…
Поскольку, так или иначе, а то самое «БЛАГОСЛОВЕННОЕ» царское время и близко не скупилось на всяческие трагические события и безумно мрачные происшествия.
Ну, а из всего того само собой сходу же следует, что вовсе незачем столь безостановочно плакать о том, что прежде всего и стало самой откровенно наглядной предтечей всей той лишь затем некогда только грядущей жесточайшей трагедии 20 века.

И дело-то вполне ныне ясное, что уж сами те злосчастные корни отъявленно авантюристского движения большевизма были зачаты пламенем идеализма, что так и горел в очах исключительно многих левых интеллектуалов того самого царского времени.
Никак уж не чувствуя самую откровенную поддержку со стороны довольно широких слоев общества господа революционеры точно ведь не посмели бы вести до того беспощадную войну против царского правительства.
Да и само как оно есть безудержное вдохновение, и лихой задор господ бомбистов был целиком уж пронизан твердой уверенностью в том, что они короли народного мщения, яростно мстящие за все те изуверства свершенные царизмом в течение безнадежно долгих предыдущих столетий.
И случилось — это как раз-таки оттого, что слишком много в той еще дореволюционной России было людей буквально все в этом мире весьма строго оценивавших именно теми довольно узкими рамками ими на редкость старательно до самых дыр зачитанных книг.          
Ну а будучи, считай до зубов вооружены именно теми книжными воззрениями те вот довольно же радикально настроенные либералы, затем и оказались собственно теми, кому попросту был явно не близок невероятно широкий белый свет со всеми его извечно застарелыми болячками.
Зато сколь же радостно и светло было им как раз от того невероятного возвышенного сияния, что как то кое-кому весьма уж беспочвенно показалось, чисто само собой исходило от необъятно толстых фолиантов, бестрепетно созданных усердной слепотой самого различного рода теоретиков.
О да они довольно-то усердно корпели в библиотеках над трудами древнейших философов, а также и всяких своих ближайших предшественников.

…и надо же, именно из всяческой библиотечной пыли и довелось им на белый свет сходу извлечь все те удивительно же ярко на полуденном солнце сверкающие блики чисто совсем иного только грядущего мира.
Причем, нечто подобное может, и впрямь еще оказалось бы весьма безупречно самым так исключительно надлежащим делом, но только кабы и близко никто не собирался излишне скверно спешить, наскоро одевая в белый саван всю ту совсем безбедно и невинно некогда существовавшую современность исключительно так ныне бывшего 19-го, да и самого начала 20-го столетия.
А между тем именно тот весьма самонадеянно самоуправствующий и сколь ретроградно правящий порядок в каких-либо действительно резких и немыслимо долгожданных положительных улучшениях…
Нет, весьма ведь, навряд ли, что он в том хоть сколько-то поболее нуждался, нежели чем некий тот тяжелобольной и вправду имел когда-либо ту самую прямую нужду в тех-то,  чисто пресловутых белых тапочках.
И никакие идеалистические (не заземленные) принципы и близко никак не помогут на деле переменить всю ту от века еще вполне повседневно сложившуюся действительность хоть чуточку к чему-либо сколь явно же самому так весьма наилучшему.
И вот буквально все ярые зачинатели подобных заранее гибельных и обреченных на неуспех общественных преобразований, либо вот все как один сходу сгинут в сплошном бездеятельном популизме.
Ну или, что окажется несоизмеримо того только хуже, будут все те бравые новаторы до чего наспех вскоре отодвинуты в сторону яростными сторонниками захвата власти любой ценой и под любым «благим» предлогом.

И, кстати, вот еще, что все те так и витающие в облаках собственных благодушных мечтаний яростные доброжелатели всего рода людского были весьма в этом схожи со всеми теми, кто был вполне «героически готов» с самой величайшей радостью и живостью сходу поживиться за чужим столом, только на этот раз в том самом чисто духовном смысле.
А кроме того, и все те нескончаемо бурные дебаты о той самой безотлагательной надобности безумно спешной перекройки всего того чисто явно уж помимо нас существующего мироздания и создают великое множество всяческих и всевозможных сладострастно воспевающих насилие фанатиков.
А те и будут сколь бессмысленно вторить всему тому некогда загодя заученному и именно так оно всегда уж и было до чего еще загодя принято у ярых энтузиастов всяческих революционных вакханалий.
Причем все – это произошло чисто потому, что уж, считай начисто их ослепило то самое суровое сияние, что исходило от тех несокрушимо бесценных, однако, при всем том явно никак неестественно обезличенных истин.
И разве то вовсе никому непонятно, кому — это именно оказалось бы вполне под силу со всею большою страстью хрустально чистой души действительно же поверить всему тому неистово пустозвонному кликушеству.
И это как раз, потому все те никак не злокозненные, а прежде-то всего, исключительно бескорыстные разрушители всего того старинного, барского и холопского уклада сходу устремились до чего уж решительно распахать плугом идей всю ту необъятную целину всего того чисто общечеловеческого невежества.
Причем та целина точно ведь ничуть явно так сходу непроходима, да и всасывает она в себя любые светлые думы, словно трясина.
Да только чего — это от тех безнадежно безжалостных просветителей вообще уж возможно было на деле еще ожидать?
Причем разве были они хоть сколько-то способны на разумный, читай раннехристианский подход в смысле вящей терпимости, а также и общего благодушия к людям?
А между тем простые мещане никак не осознают саму сущность всяческих  безапелляционных требований по тому самому исключительно же наглядному улучшению безбрежно суровой даже и на йоту внутри России весьма существенно никак никогда не изменяющейся действительности.
Ну а, кроме того, никто из тех каких-либо простых граждан и близко не жаждал вовсе никаких (благих?) перемен…
Да только понять ли это…
Нет уж, на что-либо подобное представители современного агностического ума были и близко никак явно не способны.
А все — это потому, что было им явно не видать за отдельными деревьями славных и благих убеждений целого леса общечеловеческого тупого невежества.
А между тем именно на той самой «опушке», кое-кому и довелось столь старательно же обосновать все те тезисы, которые сколь неизменно так разом базировались никак не на знании, а прежде всего на воинственном всеядном всезнайстве.
Но только зачем — это вообще видеть всю ту довольно-то подчас чересчур невзрачную действительность, если кому-то, всегда вот сколь неизменно хватает и той самой ее вполне верно и надежно отмытой проезжей части.
И это как раз, поэтому некоторые безумно яркие и блистательные личности весьма вот отчаянно всячески же заболотили весь тот путь, по которому и следовало вести исключительно пассивные, да и отчаянно собственнически настроенные массы простого народа.
Правда, подобного рода «просветители» на редкость стоически действовали в
одно лишь самое широчайшее и до чего многозначительно объявленное всеобщим наиболее наилучшее людское благо.
Да вот, однако, было оно таковым разве что в меру всего того снизу доверху затасканного всяким чисто книжным образом мысли их чересчур весьма же благодушного разумения.
А между тем оно сколь наскоро оказалось фактически выпестовано именно на том никому никак явно не нужном до чего ведь сухом и черством мистически-философском хламе.
Да и вообще безнадежно острые и неумолимые, словно вражеский штык чудовищные штампы абсолютно уж ни с чем непримиримого мировоззрения кое-кем были впитаны совсем безо всяческих хоть сколько-то долженствующих рассуждений и прений.
Ну а для более-менее верного своего дальнейшего употребления они явно должны были быть именно на своем полностью законном месте.
Ну, а иначе некий чисто абстрактный философский догмат сколь еще сходу окажется самым же безупречным средством чудовищного оболванивания и превращения живых людей в те самые исключительно послушные орудия в чьих-то совершенно всевластных руках.
Правда всякие те пусть и весьма здравые рассуждения бывают иногда чем-либо совершенно так вовсе излишним…
Однако тут явно имеет место исключительно же грубая путаница промеж личными чувствами к какому-то отдельному человеку, где и впрямь всякие логические рассуждения будут только лишь неизбежно мешать всему тому наиболее главному и важному.
Да вот ведь, однако, при том довольно-то глубоком переустройстве ныне существующего общества, один лишь исключительно трезвый расчет и будет тем самым заглавным мерилом весьма ведь должного же успеха.
То есть, вполне оно естественно, что светлые чувства и впрямь-то должны превалировать над любыми логическим построениями, когда речь пойдет о любви между двумя людьми.
Однако всякая настоящая любовь к истине всегда настояна на сомнении, а никак не на ко всему тому инородному совсем уж апатичном самомнении.
Ну также совсем не может оно быть на деле более-менее верно основано на том самом вовсе безапелляционном отрицании всех тех должных же ориентиров ныне давно будто бы совсем раз и навсегда минувшего.
Причем автор никак не утверждает, что все дореволюционные либералы считали разрушение всех былых основ наиболее главным стержнем всех тех полностью должных же перемен.
Да только и сама по себе вовсе беспрестанная говорильня, когда весьма многие интеллигентные люди так и возводили глаза к самому небу, утверждая, что стоит всему человечеству пойти по тому именно ими для него заранее избранному пути и все тогда вскоре сам еще собою непременно наступит подлинный рай на этой земле…
А между тем нечто подобное было крайне так вредно для тех людей, что далеко не всегда вполне твердо осознавали, какое это ухо у них левое, а какое правое.
То есть, некогда сколь многие с виду исключительно взвешенные и здравомыслящие люди, никак и близко не смогли вполне верно уразуметь, что простой народ и близко никак неспособен к умственному употреблению больших и неудобоваримых (безо всякого соответствующего образования) философских постулатов.
Ну а как раз потому всякое простонародье и можно будет разве что сходу поймать в силки и полностью опутать всяческими довольно-то изящными и изощренными словесами.
И они впрямь поначалу до чего искренне переполнятся верой.
Причем до того смело пойдут они всеми теми стройными рядами более чем строго вперед.
Однако то самое вовсе незрячее настоящее будет именно тем самым прологом в ту значительно же худшую чем оно было ранее тьму…
Причем — это будет безо всяких альтернатив всецело так разом касательно именно вот того, и впрямь, на деле только грядущего, и куда поболее остервенело тягостного бытия.
Однако кое-кто обо всем этом некогда мыслил на редкость так явно вовсе иначе.
А все потому, что подобного рода людям вся та окружающая их крайне несветлая жизнь сколь непосредственно бьет, считай уж в ноздри самым отвратительным запахом чудовищного гниения.
Да только тем еще дореволюционным либералам чего — это вообще ведь самим было сходу на самом так деле только потребно?
Как говориться чего им на деле требовалось от всей той для них, как есть, бессодержательно постной общественной и личной жизни?
И главное, неким тем невозмутимо грозным вершителям судеб всего этого мира она уж некогда показалась собственно ведь как раз таковой.
Коли доселе никак еще не было в ней всякого того помпезно же праздного присутствия сколь безумно великого праздника ослепительно светлых идей.

И попросту никак не иначе, а действительно главным для подобного рода ярких духом и плотью людей было лишь то, чтобы им вполне на деле удалось совсем безо всяческих долгих, мучительных проволочек нынче-то спешно же наскоро просочиться сквозь все препоны и запоры.
Причем именно в те отныне никак не запертые перед самым их носом двери.
И при всем том они именно со всею ярой изощренностью пользовались набором отмычек, поскольку ни в какие те и без того до чего широченно открытые двери все их огромное мироощущение и близко ни в жизнь бы совсем не пролезло.
А как раз потому они и ломились сквозь все, что могло разом стать хоть сколько-то существенным препятствием на их пути.
А заодно еще и так, словно бы те плохо смазанные ворота в широкий внешний мир и впрямь были столь же крепко, как и ранее намертво прихвачены пудовыми запорами, да и засовами в придачу!
И это именно так, словно бы сквозь замочную скважину, глядя на простой народ они и впрямь-то безудержно нагнетали в его среде весь тот догматический свет тех чисто же абстрактно непобедимых истин.
Причем те, кто их до чего сурово взяли на щит, были весьма ведь беспристрастно-беспринципными аскетами, так и горящими пламенем своей идеи в точности, как конкистадоры некогда горели пламенем именно своего воинственно-пламенного понимания христианства.
Да и сама суть всего лютого фанатизма большевиков и конкистадоров имела, считай одну природу, да и точно тот изначально общий внутренний исток.
Они боролись за счастье всех и вся, идя путем убийств и разрушений, а путь этот сам собою и ведет в одну сплошную алую мглу всех тех совершенно безрадостных грядущих времен.
И в точности в том же духе отблески средневековых костров инквизиции и впрямь беспрестанно некогда до чего ярко отсвечивали тьму весьма отчетливо царившую во многих сердцах людских.
И с той самой не столь уж, в сущности, древней эпохи ничего такого существенного в человеческом обществе и близко-то никак явно не переменилось.
Наше всеобщее бытие - оно по всей своей сути довольно-то незыблемо и попросту безупречно так вечно.
Причем во всех своих наиболее заглавных принципах оно считай все то же, каковым оно было некогда в древности, и только лишь сознание стало шире, да еще заодно и окружающий нас мир оказался нынче, куда менее необъятным, нежели чем он некогда представлялся нашим далеким предкам.
А сами люди и нынче в самой безупречной точности именно ведь таковы, каковыми они были всегда уж вот, собственно, ранее.
И им и доселе, несомненно, свойственна в точности та слепая вера, ну а в кого не столь оно, по сути, на деле и важно.
Их и сегодня будет возможно купить одними пустыми обещаниями светлого и совсем иного грядущего дня.
Главное делать — это надменно и насуплено не отступая ни на шаг от чисто своей твердокаменной линии.
А комиссары внутри самих себя вполне ведь обладали сущим  верхом сколь беззастенчивой и самодостаточной самоуверенности.
Они так и распухали от всей своей чисто казенной сладострастности, когда вот они до чего печально принимались горланить о самых бесконечных горестях темного прошлого и более чем благих перспективах того самого своего ближайшего будущего.
Причем в них самих все, то наиболее собирательно темное как раз поболее всего почти всегда безо всякой меры, безусловно-то разом сколь наглядно и преобладало.
Однако нет, никак не идет тут, собственно, речь о чем-либо том, что лишь в самой глубине их души и впрямь-то весьма осатанело присутствовало разве что из-за всех тех чисто внешних тяжелых условий той ведь самой дореволюционной жизни.
Нет, дело оно вовсе никак уж не в этом.
А попросту еще на том наиболее первичном этапе самым явственным оплотом всей большевистской идеи собственно и являлась та исключительно острая отточенность принципов сурового следования всем постулатам их крайне бесславной еще уж изначально лживой идеи.
Причем — это как раз в ней и была до конца отображена вся та ничем незамутненная идеологическая верность и преданность чисто плакатной парадигме, разом сделавшей большевиков братьями по той никак неправо пролитой ими крови.
Причем в том весьма полноценно реальном мире отчаянно чуждом всяким философским изысканьям все — это непременно было сходу на деле чревато лютой смертью миллионов безвинных людей и уж все — это во имя тех вовсе никогда уж затем не наступивших светлых дней удивительно лучезарного коммунистического грядущего.
Его чисто мифическое существование было во всей полноте зафиксировано в одних тех ярчайших грезах сколь безнадежно же утопически настроенной интеллигенции.
И уж видела она все свое настоящее в одних тех иссиня черных, а будущее, вполне сообразно сему, в исключительно розовых тонах.
Да только на деле этот мир имеет столь невероятно огромное количество оттенков всех тех совершенно немыслимых цветов.
Да вот уж, однако, все-таки есть при этом люди, попросту напрочь игнорирующие этакую его крайне разноликую гамму.
Такие Индивидуумы видят одни яркие блестки света и тьмы, а остальное их вообще ведь попросту и не интересует.
Они всею душою неистово любят самую полную определенность, а тот факт, что ее придется добиваться, вырезая из общей истины те самые наиболее лакомые куски их нисколько так  попросту явно вот не смущает.
Да и надо бы на деле учесть и все те бессмысленные ужимки того чисто же пресловутого и на редкость непорочного разума, которому попросту была совсем безнадежно чужда всякая та доселе существовавшая немыслимо убогая действительность.
Ну а дороги тому уму были одни крайне бесплотные выводы, порожденные почти ничего невидящими глазами, яростно ненавидящими буквально всякую живую и отчаянно трепещущую под их взглядом плоть жизни.
Да и вообще довольно-то многие рьяные последователи самых разных, но вполне одинаково при этом блажных философских течений отличались той еще крайней узостью мышления, как и весьма специфическими вкусами…
Не просто ведь так они всею душой сурово и яростно абстрагировались от всей той совсем вот навязшей у них на зубах сколь еще повседневной и более чем незыблемо вездесущей реальности…
Им попросту была явно нужна исключительно иная жизнь, они ее придумали и восхваляли, а неистово суровую смерть всего того крайне темного прошлого они буквально всегда воспринимали, как самую естественную и прямую историческую необходимость.
И, кстати, всем тем отъявленно блудливым своим языком деятелям от века были свойственны тайность, хитроумная аллегоричность, эзопов язык, сущая благосклонность ко всяческим закулисным интригам.
Да только все — это и близко не было каким-либо суровым предвестником грядущих, куда и впрямь поболее светлых и благих дней, а скорее наоборот - являлось оно самым явным пережитком позднего средневековья.
Ну а потому и несли те самые «кровососущие словно слепни» идейки сущие черты вовсе-то давнишней закрепощенности неистовствующего во всех своих оковах довольно-то праздного духа.
Люди, сколь беспристрастно проповедующие безбожно яркий свет, разом уж только и перешли из всего того стародавнего своего холопства в холопство вовсе-то иное, во всем до чего только возвышенно идеалистическое.
Хотя, конечно, ведь некогда изначально были некоторые явные признаки исключительно иного развития событий.
Как-никак, а некий тот чисто внешний легкий налет заморских европейских свобод несколько ведь затронул и ту из века в век всецело самодержавную Российскую империю.
Да вот, однако, все — это было более чем бессердечно сходу затем раздавлено в прах стопою солдафона Николая Первого.
Причем он ее непросто слепо раздавил, а именно вывел, как изводят клопов в старом диване.
Да и после всякого окончания его до чего сурового правления абсолютно же любая хилая полусвобода неизменно была затем разом чревата одним лишь тем, куда поболее свирепым и безнадежно же отчаянно тяжким грядущим рабством.
Ну а та сама собой сколь внезапно появившаяся возможность некоей той отдушины, вскоре вылилась в сущий антагонизм и яростное отрицание всех тех доселе имевшихся прошлых религиозных идеалов.
Ну а также тогда имела место самая глупейшая попытка подмены сущей набожности чем-либо земным, и попросту чисто житейским и плотским.

И в этаких весьма слащаво новомодных проявлениях мысли и духовности, несомненно, вот сколь глубоко отпечаталось буквально все самое так наихудшее.
А именно уж как то довольно скупое на всякий свой житейский ум наивное рыцарство, да и те самые наиболее отвратительно темные злокозненные интриги.
Причем люди, явно придерживающиеся чего-либо последнего, весьма частенько добивались своих целей сколь на редкость незатейливым путем самого яростного взвинчивания и растравления слепых надежд людей, куда поболее, чем они во всем и впрямь хоть сколько-то безупречно достойных.
Однако и те исключительно достойные тоже ведь не были вполне безупречно чисты во всех своих псевдогероических замашках и помыслах.
Раз ими неизменно двигал тот, считай сиюминутный импульс, а потому и буквально всем им, только лишь и желалось самым надлежащим образом, считай уж незамедлительно воплотить в серые и безликие будни действительности все те «безоблачно призрачные», явно так сплошь надуманные ранее нисколько и немыслимые изыски духа.
Причем под чем-либо подобным имеется в виду прежде всего именно то, что еще издревле брало свое истое «благое» начало от всех тех излишне оптимистичных, скороспелых надежд.
И это им и были сколь спешно приданы собственно вот те самые явные свойства той до чего непомерно чудовищной химеры, попросту исключительно опьянившей народ, да и спаявшей из него некое единое месиво, в котором, кстати, буквально все были едины пред занесенным над их головами топором.
Да и, в принципе, тем самым сколь явным признаком слепого вождизма вполне возможно будет считать и ту извечно верную спутницу всякого социалистического быта более чем откровенную нищету.
Ну а она при всем том разом и была возведена в квадрат самой абсолютнейшей неприемлемости всякого своего даже и совсем невольного порицания.
Причем все те идеи несравненно же благословенного добра стали в суровом быте реальности наиболее ведь безнадежным своим антиподом да и кстати отнюдь не от всего своего самого явственного извращения.
Нет уж исключительно оттого и близко никак себя явно не оправдывающего крайне же воинственного применения ко всем реалиям жизни совершенно безжизненных постулатов несколько иного буквенно ирреального жития-бытия.
Внутри его до чего угловатой сути буквально все было вполне безупречно же разложено по всем тем исключительно удобным позициям и полочкам.
И главное, буквально всему там было полностью так верно предоставлено именно свое на редкость надежное место.
Да вот, однако, всякая жизненная практика не одной только логикой дышит, а как раз потому и та безусловно холодная логичность ее попросту враз до чего безнадежно же удушает.

А потому и все те исключительно блаженные и праведные идеи надо бы примерять ко всей той так или иначе нас окружающей действительности считай вот относительно же издали и чисто теоретически, да и то с самой величайшей при всем том суровой осмотрительностью и крайней осторожностью.
Да только нечто подобное никак не все хоть сколько-то полноценно ведь принимают действительно к сведению.
И кто — это значится этакого рода огненные посылы исключительно же благодушно - толкал в чрезвычайно, простодушные народные массы?
Да то были именно они те самые чересчур рьяные кузнецы-молотобойцы, ревностные кураторы всеобщих благ в новоявленном на этот раз (по их вере) исключительно же «чисто земном раю».
И это как раз этакому крайне греховному эдему и полагалось столь весомо заменить тот никогда на деле вовсе и не существовавший сказочный сад, из которого Бог некогда в гневе изгнал Адама и Еву.
И то, в принципе, буквально всякому ведомо, кто — это именно некогда взялся за безумно яростное претворение в жизнь тех исключительно грандиозных планов по до чего бесподобно быстрому построению в самой гуще прошлого патриархального бытия и впрямь-то чисто внешне помпезно величественного здания неизменно же лишь некогда затем вот только грядущего коммунизма.
Правда данное здание было возведено именно на том самом зыбучем песке совершенно напрасных и наивных людских чаяний.
Да и сама эта власть принесла с собой один бессменный набор тупых штампов, а кто вот смел ее даже и невзначай совсем немного покритиковать, буквально сразу оказывался лишним или на свободе или тем более вообще на всем этом белом свете.
Но начиналось все — это именно как раз с того самого безумно радостного и благородного желания действительно до чего сходу улучшить сами основы всех тех необъятно же широких общественных отношений.
Да только те чисто теоретически благие улучшения буквально-то всеобщих условий жизни были вполне бездумно основаны разве что на тех безнадежно абстрактных благих намерениях, а не на тех безупречно же трезвых расчетах.
А нечто подобное без тени сомнения сходу само собою грешит довольно-то отменной и самозабвенной тупостью явно проистекающей из вовсе ведь полного незнания абсолютно общих для всех людей законов всякого общественного развития.
И в тех довольно благих намерениях попросту и близко нет ничего безупречно реального, раз они выражают одни чьи-то потные амбиции.
Ну а на данном крайне зыбком фундаменте никак не построишь совсем ничего кроме того в чем сколь беспрестанно и будет править дух одного лишь пустого горлопанства.
Ну а нечто подобное хоть как-либо приблизить лучшие времена нисколько уж явно вовсе не сможет, а разве что лишь, куда невообразимо далее их отдалит.
Правда кто-то обо всем этом думает исключительно на деле иначе…
Однако и близко при всем том никак нельзя будет наскоро переиначить судьбу каких-либо общественных формаций при помощи всяческих весьма так задиристых слоганов.
А все — это потому, что им будет дано действительно стать одним тем откровенно убогим орудием осатанело фанатичного демагога, вполне ведь откровенно желающего на редкость хитроумно оседлать общество, дабы затем и стать его духовным вождем и самым явственным повелителем.
Ну а любым праведным реформам более чем должно бы обходиться совсем без войны с теми или иными прослойками внутри общества, да и точно также до чего отчетливо они потребуют некоей вполне единой твердой руки и жесткого ярма сколь старательно обуздывающего всякие людские, скотские инстинкты.
Да только вот ведь оно как - тех уж более-менее полновесно нужных для того качеств у левых либералов в те самые чертовы времена самого явственного крушения Российской империи попросту никак и не было даже в помине.
Зато вот всяческих тех или иных безумно праздных мечтаний о том сколь невообразимо наилучшем обустройстве общественного организма у них всегда было попросту хоть отбавляй…
А чисто потому само собой разом понятно, что во времена громогласных и пустозвонных революционных событий до чего сходу водружают подобные люди на массы и близко несвойственную им умственную роль.
Ну, а без году неделя весьма уж верно на деле осуществлено было данное «всеблагое дело» никак не иначе, а как раз на том безудержно высоком прибое во всеуслышание заявленных, а затем и длиннющим носом весьма спешно унюханных самых сногсшибательных свобод и отныне никем никому не возбраняемых прений.
И почему бы теперича, кое-кому было всласть не погалдеть обо всем том самом глубокомысленно важном чего, быть может, и удастся некогда привести во вполне надлежащий вид и форму.
Однако случится — это никак не иначе, а в том самом исключительно пока совсем отдаленном грядущем.
А для всего того непременно потребуется довольно-то много именно тех долгих веков самой же повседневной обкатки тех ныне совершенно абстрактных идеалов на весьма грубой почве до чего неизменно крайне неотесанного житейского быта.

Ну а в — это наше чисто сегодняшнее время тот наиболее насущный вопрос был заключен как раз уж именно в том, а зачем это вообще было делать из всего того так и выжженного пламенем схоластики лживого учения некий замкнутый круг из самих собой навек безукоризненно доказанных истин?
Да еще и главное как раз-таки тех, что будто бы сколь настойчиво требуют полностью же безупречного и самого неотложного своего дальнейшего воплощения в те беспощадно суровые будни всей той откровенно безрадостно серой, никчемной обыденности.

Да и чего — это вообще могло хоть сколько-то остановить всех тех безвременно зарвавшихся от запаха свободы слишком-то безо всякого зазрения совести неистово же кипятящихся господ либералов?
Раз они вполне явно воспринимали данное им свыше «право» нести всевозможную несусветную околесицу, как именно то безупречно лучезарное свое достояние создавать и создавать грядущее обличие всего того никак пока и не народившегося на белый свет будто бы совершенно вот «иного» рода людского.
А он между тем может зародиться исключительно лишь после сколь длительного периода самого тщательного перевоспитания трудящихся масс.
Ну а всякий тот или иной общественный взрыв только лишь сходу и порождает одну ту безумно чудовищную разруху и яростное торжество вполне так и упивающегося своим новоявленным всесилием чисто же демонического беззакония.
Но люди, чьи души были буквально доверху полны очарования исходящего от ярких образов иллюзорного мира художественной литературы, всегда вот были готовы переступить через любые тернии быта.
И было это так, именно поскольку, что для них главным всегда ведь было разом же унестись на седьмые небеса самой ярой своей сопричастности ко всяческим тем или иным духовным благам, а вокруг, пусть хоть трава затем не расти.
Да и вообще им неизменно была свойственна самая крайняя степень, считай почти детской доверчивости.
Ну а как раз именно потому до чего сходу они и увидели во всех тех изуверски верно теоретически выверенных выкладках то самое весьма дерзновенно же верное обоснование для тех совсем вот незамедлительных общественных преобразований.

Ну, а своя собственная исключительно значимая роль в их весьма долгожданно так сладостном осуществлении им вполне однозначно уж сходу ведь представлялась именно в виде загодя еще, считай до чего триумфально дарованного блага.
А именно чего-то более чем явственно выражающегося в самом том безупречно же славном преимуществе, до чего ведь смело творить то никак и близко нерасторопное добро, обличая и бичуя старое, как и сам этот мир, зло, сущего же великого социального неравенства.
И при этом они явно устремились куда-то безмерно вот далеко вперед и ввысь, однако со всей очевидностью можно сказать, что были те люди чрезвычайно одержимы идеей, полноценно воссоздать именно ту до чего стародавнюю природную мудрость.
Ну а та была, по их мнению, всеми нами еще некогда явно до чего безответственно утрачена, причем разве что из-за бесконечно слащавых догматов истовой веры в загробную жизнь.

И главное от их бескрайне же просвещенных наукой умов повсюду засквозило леденящим холодком простецких и чисто совсем надуманных логических абстракций.
Ну, а ярость благороднейшая их необъятно широкой и добрейшей души разом так обнажила обоюдоострые мечи неизменно склонной к самому обильному кровопусканию в ярком свете самой абстрактнейшей справедливости.

То есть речь тут идет о том чисто надуманном ощущении общей неправедности мира, что во все времена скрывала свои острые клыки под именем великой задушевной простоты.
И это при том, что по сути, была она прежде ведь всего связана как раз-таки со сколь грозным же урчанием в чем-то весьма конкретном желудке.
Причем само собой более чем сходу понятно, что возникла она именно на той весьма твердой основе всяких чисто полудетских дрем, в которых та еще дореволюционная интеллигенция со всей очевидностью весьма бесхитростно созерцала, словно бы в зеркале никогда, уж затем вовсе и не сбывшееся некое светлое завтра.

А все потому, что чего - это тут только поделаешь у этих горе-реформаторов воздуха в груди хватало на одно весьма же сладкоречивое раздувание всевозможных и всяческих утопических грез, но отнюдь не на реальное улучшение безнадежно стесненного положения обездоленных, и по большей части, лишь самими собой, да и всем своим осоловелым невежеством вполне закономерно до чего издревле закабаленных классов.

Причем данные исключительно благие доброжелатели всего сущего на этой земле, если чего вообще некогда и творили в некоем том чисто социальном плане, так это вовсе безостановочно изливали они друг другу всякую боль и скорбь обо всей той сколь удручающе наглядной неполноценности нынешнего для них-то самих как-никак уж изначально неправого обустройства общественного бытия.
Да и вот еще что.
Они, сколь весьма восторженно и обескураживающе бурно отметая всяческие в том «неправые» сомнения, яро и остро высказывались о той до чего крайней же необходимости самого полнейшего переоформления всей тогдашне существующей действительности в некий, куда поболее надлежащий облик.
Ну а прежде всего речь тут шла именно об его самом ведь исключительно во всем наглядном преображении именно вот в сущее же подобие всего того, чего им ярко и красочно вполне виделось в их сладких радужных снах.
А заодно при всем том они до чего сходу так и рвались на редкость явственно переделать всю ту никак в их глазах и близко неправедно обустроенную вселенную.
Да только до далеких звезд на небесах им было как-то уж явно никак не достать, однако, сколько бы его ни было под голубыми небесами, эти люди всенепременно вознамерились, во что бы ни стало переиначить, придав ему некий абсолютно иной вид, суть и смысл.
И главное сколь неистово томились их отчаянно горячие сердца в яром предчувствии тех самых хмурых и унылых дней всего того ярого и окаянного насилия, что и вправду изменило все и вся, но только лишь в одну ту сколь многозначительно наихудшую сторону.
И да, надо бы все-таки явно признать, что нечто подобное никак заранее не могло быть на редкость полноценно так на деле разом вполне вот понятно.
Однако при всем том более-менее полноценно догадаться к чему — это сколь еще многое разом так и идет, было считай уж на деле хоть как-то вполне ведь более чем взаправду разом возможно.
Да только вот коли и существует изумительно ярчайший свет той самой искрометной идеи то и все то мелкое и чисто житейское в ее сиянии до чего только сходу уж мигом померкнет и станет абсолютно ничем действительно для кого-либо хоть как-либо важным.
Ибо все тут дело было в одном том исключительно горячем желании до чего далеко обогнать свою родную эпоху, ну а затем и потащить все ее грузное естество именно как есть вслед за собой…
И уж всяким прекраснодушным идеалистам были весьма так и впрямь осатанело потребны именно те самые будто бы совсем неизбежные, а все-таки по некой вовсе непонятной причине чрезвычайно запаздывающие более чем долгожданные перемены.
А главное, этаким на редкость  многозначительным переменам еще и должно было оказаться именно чем-либо исключительно таковым, что чисто ведь само к нам весьма уж спешно довольно так вскоре нагрянет.
Ну а как раз тем и освежит оно тот ныне сколь замшелый вот облик на редкость же стародавнего, патриархального общества.
Причем те самые крайне ведь прекраснодушные либералы всего этого до того откровенно же сладостно ожидали, словно бы народ иудейский в знойной пустыне манны небесной.
А между тем вся та сколь извечно сонная эпоха явно так не дышала им даже в затылок, вконец запыхавшись, скача вот вприпрыжку вслед за их убегающим куда-то в самую дальнюю даль сколь безмерно лучезарным самосозерцанием.
А уж, тем паче, куда было тем исключительно простым обывателям, хоть чуточку поспеть за всем тем их ярко и самозабвенно, считай ведь всеобъемлющим и вездесущим мировоззрением.
Они, надо бы то никак не мешкая сразу ведь вымолвить, и вправду до чего уж неизменно стремились к чему-либо бесконечно светлому и никак не безрадостному.
Да и, кстати, как есть чисто вот самому уж явственно наилучшему… и, главное, совсем не иначе, как сразу для всех и буквально каждого.
И вся беда тут была как раз именно в том, что совсем закоренело, было им явно ведь никак так неправо разом дано, вполне уж обрести, то самое наиболее главное свое безупречно так черствое заблуждение…
А именно были они вполне на редкость злосчастно уверены, что тот самый наиболее светлый путь для всего их народа совсем, безусловно, пролегает именно по сухому руслу целесообразности сколь еще искрометно взметнувшихся к самым небесам одной только людской кровью досыта сытых знамен.
И главное, для кое-кого то и было единственно верным так и вышагивать строго вперед, всею толпою идя широкой дорогой к дальним далям никак на житейской практике вовсе-то совсем неосуществимого светлого будущего.   
Причем идя твердой поступью по этакому пути вполне следовало подвергать самой неминуемой смерти всех тех, кто даже и ненароком мог помешать всему человечеству сходу проделать гигантский скачок в тот чисто всеобщий наш великий завтрашний день.
И главное был он для тех самых левых мечтателей всецело окутан туманом простых и радостных ожиданий, а обыденная и безыдейная жизнь была им попросту явно так вовсе совсем же безынтересна.
А все потому, что никак не сияла она изнутри безмерным восторгом самого так наилучшего конца всех тех доселе имевшихся бед и несчастий нынешнего человечества, как вот единого целого.
За тем до чего исключительно редким же исключением, а именно, что ему разве что лишь и следовало попросту наспех оставить где-то совсем ведь далеко позади всяческих тех еще карикатурно отображенных в весьма специфической литературе злобных уродов и палачей.

А поболее всего поверили данным сказочкам именно те самые восторженно пытливые жители Российской империи. 
Причем жили-то они в стране с тем самым нисколько так пока никак до конца неизжитым феодальным прошлым.
Однако им при всем том фактически сразу же захотелось в единый миг стремглав ринуться в мир бытия от нас совсем пока безнадежно, да и беспредельно далекого будущего.
И это при том, что его можно вполне уж надежно сотворить только из светлого прошлого.
Ну а строить вполне достойное будущее из неких чисто теоретических выкладок столь же безумная затея, как и возводить замки из мокрого песка.
Вода мутного и крайне абстрактного философствования под солнцем истины достаточно быстро же разом вот высохнет и тогда от всего того крайне наспех возведенного останутся одни лишь до чего жалкие руины…
Но где — это было понять всем тем, кто мыслил гладко и обстоятельно, но никак при этом вовсе не выходя за рамки верно и строго отутюженных чисто же умозрительных своих представлений.      
И тут вот явно сыграла свою роковую роль самая полнейшая оторванность от всех имеющихся жизненных реалий именно тех до чего праздномыслящих интеллектуалов, что живя в двух столицах империи, полностью напрочь совсем позабыли, что они едва ли, лишь разве что ничтожно малая часть оттого необъятного этноса, в котором и поныне никак не отмерло почти то же, что и тысячелетие назад довольно-то мало (в закутках душ) изменившееся язычество.
И это вот явно не одно сколь крайне предвзятое мнение автора, раз уж вот чего и впрямь-то обо всем этом пишет великий человек - царский министр финансов Витте Сергей Юльевич;
«Царствование Николая Второго»
«У нас церковь обратилась в мертвое, бюрократическое учреждение, церковные служения - в службы не Богу, а земным богам, всякое православие - в православное язычество. Вот в чем заключается главная опасность для России. Мы постепенно становимся меньше христианами, нежели адепты всех других христианских религий».

И разве то никак никому совсем вот не ясно - неграмотный человек, и близко сам не читавший ни единой страницы Евангелия, вряд ли что мог затем еще оказаться во что-либо вполне уж действительно настоящее быть хоть сколько-то до чего глубоко поистине верующим.
Нет, уж куда скорее, быть ведь ему, тогда считай, разве что тем одним глухим отзвуком на самую скорую руку, бездумно заученных им молитв.
Вот почему всякая официальная религия и являлась для большинства жителей той прежней России едва ли чем-либо, куда и впрямь многозначительно большим, нежели чем той от века сколь непреложно в самые закостеневшие твердые формы исстари же сложившейся давней традицией.
То есть, именно тем, что никак не иначе, а стало ведь самой извечной конвой чисто житейского людского существования.
Ну а, следовательно, православие нисколько не было святыней из святынь, а исключительно разве что тем доселе абсолютно никак незыблемым положением вещей.
Люди до революции зачастую следовали вере слепо и покорно как той самой чисто казенной части вполне вот и доселе неизменной обыденности.
Ну, а следовательно коли вовнутрь их души свет церковных служб даже хоть сколько-то и проникал, то не слишком он в них тогда на деле весьма вот глубоко оседал.
Да и вообще те церковные службы были зачастую занятием безнадежно же чисто извне считай так навязанным, а всякая обязаловка неизменно чревата довольно-то пренебрежительным отношением к делу и веры в Бога, она уж точно никому явно не прибавляет.

И именно этакого рода людям, толком и по сей день никак полноценно не воспринявшим в душе светлое учение Христа, кое-кто из слишком воинственно настроенных либералов и впрямь от всей сущей благодати своего широкого мировоззрения, как есть только, и возжелал сходу всучить идею строительства общества принципиально иного, нового типа.
А именно того самого, что и впрямь было сколь безукоризненно же основано на принципах никому пока явно неведомых, а не попросту и близко до чего явно недосягаемых всякому тому более-менее элементарному логическому анализу.
Причем — это так даже и у человека сколь всесторонне весьма вот начитанного.
Однако люди живущие в мире одних тех еще весьма же суровых книжных истин попросту начисто по временам отвергают всякую ту никак не приглаженную и подчас острую словно нож чисто житейскую смекалку.
А между тем как — это только вообще будет возможно обойтись совсем без нее коли кто-то действительно хочет вполне преуспеть на деле свершить некие серьезные преобразования?
Ну а в особенности в тех самых смрадных же условиях суровых реалий безупречно настоящего быта, а не в некоей той невозмутимо абстрактной проекции.
Однако вот этим и впрямь-то сумели во всем пренебречь те самые люди, которые до чего явно попросту же захотели буквально все разом построить на голой теории никак не приодев ее в одежду исключительно здравых и безупречно обыденных фактов.
Ну а именно потому и видели подобные люди слишком многое в этой жизни разве что в самых густых черных или розовых тонах.
И главное были они сколь еще бездумно ведь искренни во всем их пламенно неистовом хотении буквально-то весь этот мир фактически наспех всецело навыворот полностью переиначить.
По всей своей великой наивности, они как есть беспричинно же думали, что всего этого будет на деле возможно добиться попросту сходу срубив во имя того под тот еще корень абсолютно всякое в нем угнетение, одних из нас некими, значит, другими.
И, кстати, тем самым наиболее скверным во всем их поведении при всем том было именно то, что они фактически начисто отрицали всякую свою духовную взаимосвязь со всей их никак и доселе вовсе так неумытой, долгими веками барским кнутом столь уж основательно забитой родной отчизной.
Российским либералам явно так не было ровным счетом никакого дела до того чисто житейски на редкость конкретного населения всей своей страны.
Их сердце было прежде всего заполнено горечью по поводу напрочь, считай на самом корню загубленных идеалов, которые при этом никак не имели абсолютно же никакого отношения ко всякому вполне реальному и будничному бытию всяческих тех или иных простых тружеников села и города.
И этакое совсем нескромное поведение розовощеких российских либералов было обусловлено, как раз-таки тем, что где-либо глубоко в душе они ведь явно парили в некоем том чисто своем полностью воображаемом мире.
И вот всею душою обретаясь именно посреди до самого неприличия сладостных и сколь окрыленно радужных ожиданий некоего и близко никак далее неминуемого грядущего счастья они и создали самые явные предпосылки для существования на этой земле до чего разветвленно во все же щели так и проникающего сталинского ада.
Хотя, по правде говоря, те самые легендарные (в советское время) либералы, наверное, ни сном ни духом и близко-то пока не ведали о той никак не бросовой цене, которою в том только уж грядущем веке неизбежно придется затем заплатить России за все их весьма безупречно славные труды.
И главное, все — это из-за одной той чисто внешне верной, однако при всем том безнадежно отягощенной всяческим чрезвычайно излишним изяществом, безо всякой же меры совсем «пересоленной» и «переперченной» словесности.
Причем кроме той вполне завершенной палитры всяческих черных красок в ней не было абсолютно ничего, что и впрямь бы помогло тому простому народу действительно вырваться из дикой тьмы всего его крайне примитивного же невежества.
Да только коли те черные краски нигилизма и были способны на деле поспособствовать самой еще явной кончине старого «поповского мракобесия», то вот то чертово краснознаменное мракобесие и впрямь затем оказалось, куда только не в меру пострашнее и весьма прилипчивее.
Ну а тем самым более чем откровенным же признанием за ним права на его над всем и вся полностью доминирующего существования до чего уж широко открываешь двери великому сатане…
Ну а тот столь откровенно поначалу пленящий запах свободы при всем том будет чисто же исключительно призрачным.
Да и вообще от самого дыхания той до чего вольнолюбивой эпохи в основном будет веять одной лишь гарью и пылью.
А впрочем где-то еще изначально до чего глубоко внутри себя все — это восторженно утопическое мироощущение неизменно таило сущий пожар чудовищно бесноватого средневековья.
Причем опять-таки это предопределялось именно тем полнейшим же отсутствием на должном месте какой-либо вполне вот светлой головы.
И это как раз эдакая «вопиюще болезненная заноза исключительно спешного сокрушения всего того нечестивого зла» и несла в своем чреве именно тот еще смертоносный заряд, коим извечно-то всегда и были напичканы (начинены) мозги сколь многих из тех уж тогдашних крамольников Раскольниковых.

А начинены они были собственно той до чего еще изощренной жестокостью, причем буквально ко всему тому издревле родному и до чего давно, кстати, им вконец ныне навеки совсем так обрыдшему.
Причем то никак не пустые и праздные слова, следствие крайне недалекого ума, — вот оно то, что пишет обо всем этом великий Лев Толстой в его бессмертном романе «Анна Каренина»:
«Либеральная партия говорила, что в России все дурно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало»

А ведь и впрямь самым всеблагим задушевным настроем всех этих людей всенепременно уж стала именно та чисто европейская целесообразность, смертельным ядом всей своей лютой  ненависти вовсе-то бездумно косившая несчастных аборигенов далеких земель.
Да только вот все же в самой-то, как она есть, просвещенной Европе ее применять было доселе никак так вовсе пока вот не принято.
Но зато там, на неведомых дорожках, где и поныне толком еще никак не укрепились исключительно естественные нормы европейской цивилизации, да и весьма изрядно затасканной внешне поверхностно изящной культуры, считай ведь все было дозволено всякому тому, кто нес на щите ее мишурный и призрачный свет.
Причем он изумительно ярок и ласков, но разве что в самой первоначальной своей самой уж полностью естественной сути.
Да только ведь, будучи до чего еще островерхо взят на вооружение отчаянно хищной внешней политикой, все его тонкие струны разом вот становились необычайно жестче и все англоманы Белинские сколь яро несли над собою абстрактный огонь от которого вместо тепла разносился по стране один лишь нестерпимый жар испепеляющих все прежнее праздных мечтаний.   
А между тем когда тот безумно старый и ветхий уклад вдруг ни с того ни с сего уступает место чему-либо весьма очаровывающе идейному, то именно как раз тогда и надо бы сколь пристальнее поглядеть, а не сулит ли — это горе, страданья и смерть для столь еще многих простых людей?

Причем вовсе-то не для всех она затем на деле станет довольно-то ПРОСТОЙ И ОБЫДЕННО БИОЛОГИЧЕСКОЙ, зато для скольких тех обезличенно многих она ведь явно окажется непременной кончиной духовной и будет — это вполне естественным следствием самой непременной же «имплантации в уме и сердце народа» совершенно чуждых ему идеалов.
И то само собою неизбежно проистекает именно от всякой той безмерно «великой» идеи чисто совсем же безотрадно революционного общественного переустройства.
Да и вообще от подобного рода благодушных веяний и впрямь безмерно так и разило холодком самого безбрежного океана леденящей логической правоты безо всяческих признаков хоть какого-либо доброго человеческого сердца.
А, кроме того, революция еще изначально задумывалась именно для тех мест, где пролетариат был хоть как-либо развит, дабы вполне ответственно иметь чисто теоретически верную возможность действительно же проникнуться духом идеи, а не всего-то, что взять да сходу словить, столь быстро тающую на губах сахарную вату той самой несбыточно светлой мечты.

А впрочем и сама та идея была весьма ведь омерзительно догматичной, да и окрылялась она одной лишь кабинетной фантазией академика от опричных наук Карла Маркса, который украл все свои блестящие кораллы из мифов и снов порою излишне же воинствующе либеральничающей левой интеллигенции.
Мысль Маркса, как и понятно, вьется и вьется вьюнком вокруг древа всеобщих наработок социологии его времени, но главные ее координаты – это как раз ведь тот еще деспотизм на гребне совершенно пустой фантазии о некоем чисто земном рае после и впрямь-таки явного и столь полноценного уничтожения всецело мнимых внешних цепей.
«Демосфен новых времен» язвил, как он мог, дабы людям и впрямь еще оказалось бы дано самим вот забрать себе все то, чего им не дал Бог!
А либералы «светлейших идей» просвещенного радикализма были уж в сущем щенячьем восторге как от него самого, да так и от всего того самого безрассудного переиначивания общечеловеческих ценностей во всех тех псевдоинтеллектуальных потугах Маркса привнести в экономику вящие философские постулаты.
Маркс, он вообще в этом вопросе неизменно походил на всех тех других философов, в сущих более чем утонченных думах своих так и живущих очень даже далече от всей той корыстной и эгоистичной братии полнейших невежд, что столь бездумно жуют и жуют хлеб всей той неизменно своевольной их повседневности.

Ну а те чересчур либерально настроенные радикалы, по всей на то видимости, считай, сходу разом вот возжелали весьма уж стремительно всячески околдовать всю окружающую их жизнь суровыми чарами помпезно возвышенных своих словопрений.
Причем тотальное разрушение всего минувшего никак не представлялось им довольно же существенным фактором риска вскоре вот явно так оказаться на совершенно выжженной земле, где ничего нового точно уж никак затем вовсе не приживется.
Да только между тем для довольно многих российских радикалов считай вот отродясь никогда не бывало того самого края бездны, за который скатиться никак ведь нельзя не растеряв при этом по ходу пьесы все свои изначальные мысли и самые наилучшие намерения.   
А впрочем и лютую смерть многих представителей высших классов, как и вакханалию всеобщего дикого насилия эти люди более чем откровенно воспринимали, разве что, словно бы то и впрямь была самая так вовсе неизбежная плата за тот исключительно всеобъемлющий, самых же гигантских масштабов духовный прогресс.
Да и как то вообще могло быть хоть как-либо иначе действительно уж еще выйти у тех самых лютых сподвижников единственно праведных перемен, что и близко не ведают никакого искреннего и глубокого чувства сострадания.
Причем именно вот ни сердцем и ни душой они никогда уж должным образом не воспринимают боль и стенания буквально-то всякого человеческого существа.
Поскольку для них всякое простонародье явно так совсем другой породы, а не точно такое как и они, разве что только потому, что тоже ведь оно передвигается в точности на тех же двух ногах.
Однако сам по себе тот чисто общечеловеческий двигательный аппарат, российских радикалов вовсе-то никак совершенно не волновал.
А все — это прежде всего потому что для них всякий обыкновенный человек неизменно олицетворял собой один лишь тот особый вид социального животного, одиноко и бесцельно бредущего вслед за всеми своими столь обыденно отягощающими ему душу благостями и горестями.
Облегчить его тяжкие страдания, дать ему свет, а также и мысль (разумеется, что единую) и было до чего стародавней «розовой мечтой» всех тех, кто совсем сходу погряз во всем том совершенно безучастном «грызении всяческих тех еще философских абстрактов».
И главное, все — это именно потому, что уж слишком те люди на редкость во многом довольно-то далеко отошли от всяческой той и по сей день осоловело унылой - кое-кому из них чисто на зубах почти от самого рождения приевшейся повседневности.
А, кроме того, в те наипоследние два-три века сколь немыслимо много поразвелось всех-то, значиться тех, кто попросту весьма вот отчаянно, считай уж горою стоял и стоит за все, то немыслимо спешное продвижение строго вперед, а следовательно вполне готов сходу же принести те самые чисто языческие жертвы на алтарь безумно светлого грядущего.
Да и вообще таким людям было вовсе никак недосуг хоть сколько-то повнимательнее поглядеть под те самые необъятно большие и широкие колеса технического прогресса.
И все — это как раз-таки потому, что у тех светлой души интеллектуалов слишком-то многое теперь до чего спешно будет решать один лишь тот более чем непогрешимо безликий математический расчет, что был отныне безмерно же всемогущ во всей его отчаянно бесцеремонной и чисто сверхъестественной власти над буквально всяческим реальным житием-бытием.
Ну, а некие те самые отдельные люди в смете «усовершенствования всеобщего нынешнего мироздания», как вполне отдельные самостоятельно мыслящие индивидуумы хоть как-либо в том участвовать и близко так вовсе отныне не будут.
Ведь нет их (в качестве каких-либо отдельных разумных существ) на всем белом свете…
И вот уж чего обо всем этом пишет Федор Михайлович Достоевский в его великой книге «Преступление и наказание»:
«…Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства - и только, и ничего больше, и никаких причин больше не допускается, - и ничего!..
— Вот и соврал! - крикнул Порфирий Петрович. Он видимо оживлялся и поминутно смеялся, смотря на Разумихина, чем еще более поджигал его.
- Н-ничего не допускается! - с жаром перебил Разумихин, - не вру!.. Я тебе книжки ихние покажу: все у них потому, что "среда заела", - и ничего больше! Любимая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! У них не человечество, резвившись историческим, живым путем до конца, само собою обратится, наконец, в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит все человечество и в один миг сделает его же праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути! Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю: "безобразия одни в ней да глупости" - и все одною только глупостью объясняется! Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой души! Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна! А тут хоть и мертвечинкой припахивает, из каучука сделать можно, - зато не живая, зато без воли, зато рабская, не взбунтуется! И выходит в результате, что все на одну только кладку кирпичиков да на расположение коридоров и комнат в фаланстере свели!
Фаланстера-то и готова, да натура-то у вас для фаланстеры еще не готова, жизни хочет, жизненного процесса еще не завершила, рано на кладбище! С одной логикой нельзя через натуру перескочить! Логика предугадает три случая, а их миллион! Отрезать весь миллион и все на один вопрос о комфорте свести! Самое легкое разрешение задачи! Соблазнительно ясно, и думать не надо! Главное - думать не надо! Вся жизненная тайна на двух печатных листках умещается!»

И эта именно та буквально все на этом свете совсем бесспорно и бесслезно умертвляющая целесообразность и есть самое всесильное порождение нынешней западноевропейской цивилизации.
Однако вот все же во всей своей более-менее настоящей полноте применение данных исключительно четких и ясных тезисов всего того сколь глобального же мировоззрения имело место исключительно в одних ее до чего обширно разбросанных по всему миру колониальных владениях.
Однако Россия - чем вот она не будущая западноевропейская колония, только и надо было ее бескомпромиссно как бы между делом, что есть силы расчленить на всевозможные самые отдельные ее составляющие части. Ну, а затем почему бы и не колонизировать?
И вот он всему тому изумительно яркий пример, изысканный автором посреди слов, сказанных на редкость ярым идеалистом из числа наиболее так отчаянных декабристов…
Святослав Рыбас, «Похищение генерала Кутепова»:
«Николай Трубецкой, словно заглядывая в наше "демократическое" время, написал: "Будущая Россия - колониальная страна, подобная Индии, Марокко или Египту". Правда, тут же добавил: "Азиатская ориентация становится единственно возможной для настоящего русского националиста"».

А между тем все те сколь строго сверкавшие очечками своих пенсне немецкие инженеры, что довольно-таки многие русские железные дороги в том еще самом позапрошлом веке более чем усердно же повсюду ведь понастроили…
И дело — вот тут как на ладони фактически ясное, обильно проливая свой интеллектуальный пот, не в самых-то легких топографических условиях (вдали от фатерлянда) сооружая тысячекилометровое железнодорожное полотно те инженеры, при всем том сколь точно ведь весьма благонравно заглядывались на широчайшие российские просторы.
Да еще и именно как на свою в некоем последующем времени явственно уж только грядущую германскую вотчину.

А впрочем, этакие планы совсем и близко не то чтобы у всех их имелись, и лишь у некоторых из европейских правителей они и вправду могли вызывать в душе хоть сколько-то безупречно значимый ответный отклик.
Да, и вообще коли тот и имел тогда место, то вот совсем безосновательно будет затем еще явно так разом предполагать, что как-никак, а было в нем, хоть чего-либо весьма полновесно же до конца во всем действительно заранее вполне так действительно определенное…
Нет, нисколько не надо бы думать, что буквально все в этом мире само собою идет именно по тому кем-либо четко и именно сколь еще строго спланированному плану, а как раз потому и до чего сходу оно ведь загодя на деле полностью так заранее предрешено.
А между тем до чего необычайно же много во всем этом политическом мире довольно-то часто сменяющихся игроков и сила их влияния все время, безусловно, меняется, чтобы уж было возможно разом так смело заговорить о некой той доподлинно долговременной и, кстати, более чем реально и единодушно продолжительной последовательности.
Ну, а что уж на деле будет сходу так касаемо именно того некоего чисто ведь исключительно пресловутого еврейского заговора, то тут и говорить, собственно попросту нечего…
Практически всегда и среди политиков подчас попадаются всяческие те или иные свои дураки-неудачники, ну, а тупым особям рода людского самих себя было ни в чем вовсе так никак не обвинить уж по крайне мере без целого моря слез и сурового тыканья пальцем в кого-либо значит совсем вот другого.

И надо бы вместо того никогда на деле никак не существовавшего еврейского заговора всенепременно узреть весь тот суеверный страх пред ужасающе быстро вширь разрастающейся Российской империей, а также и твердое нежелание иных «настоящих» европейских держав действительно ей предоставить, тот совершенно для нее новый геополитический статус по окончанию Первой Мировой Войны.
И тут как раз и будет нечто, что вне всяких сомнений, было ведь, вполне заранее оговорено промеж тех весьма вальяжных чопорных западных европейцев.
И весь тот сущий развал Российской империи некогда произошел как раз именно по воле двуличного и коварного Запада или точнее никак не скажешь, а был он им сколь щедро и тщательно всячески профинансирован.
Но все это явно произошло чисто же ситуационно.
При большом переделе Россию решили оставить совершенно никак не у дел.
Никаких вековых тенденций по уничтожению России не было и нет!
Был и остается принцип хватай все что плохо лежит.
Именно так была растаскана на куски та же Польша.
Причем несмотря на всю злую и безразмерную хищность политических кланов они вовсе не людоеды.
Они готовы впитать и ассимилировать неких чужих действительно со временем сделав из их грядущих потомков самых так настоящих родных братьев.
Вот и Россию западные европейцы хотели бы да и по сей день точно также хотят всецело преобразить и переделать на свой собственный единственно верный лад.
То есть во всей экспансии НАТО на восток вовсе ведь нет ничего и впрямь сколь изначально чего-либо на редкость осатанело зловредного.
Еще в конца 19 века Россию попросту уж захотели (подобно Африке) расчленить на несколько маленьких царств, каждому из которых затем и должно было раз и навсегда более чем беспрестанно находиться под самым неусыпным оком одного из западноевропейских государств.
Тут надо бы вполне до конца учесть самую так до чего явную территориальную близость.
Да и климат в России тот же, что и во всей остальной Европе, никаких тебе лихорадок и сам мозг выедающей жары.
А надо бы тут еще и учесть, что кондиционеров в самом начале 20-го столетия никак вот пока не было даже в помине!

Ну а в те сколь чудовищно страшные времена Второй мировой войны речь до чего, несомненно, уж сходу так и пошла именно о почти ведь самом полнейшем тотальном уничтожении абсолютного большинства россиян, чтобы обязательно затем еще заселить Россию всяческими западноевропейскими (или недобровольно) восточноевропейскими колонистами.
Однако как-никак, а за всем этим вовсе не следует искать хоть какой-либо злокозненно священнодействующей и крайне ведь таинственной руки безудержно дергающей всех политиков за какие-то никакому глазу невидимые ниточки.
А некогда вот и впрямь явно имелись те самые довольно-то боязливые опасения, всецело базирующиеся на том будто бы неминуемо лишь затем только грядущем сценарии развития событий.
А именно том при котором не далее чем завтра в России весьма уж поспешно сменится правительство и место царя займет радикально настроенный блок ярых националистов.
Ну а этакие люди сколь безупречно до чего браво и поведут российских солдат на вовсе не столь хорошо укрепленные бастионы западноевропейской культуры.
И при этом еще и надо бы уж на деле так явно учесть и всю ту донельзя существенную разницу между достаточно изнеженным цивилизацией европейским солдатом и ею пока никак не избалованным солдатом российским.
Атомного оружия тогда нисколько ведь пока не было даже в помине, да и никто и близко не мог заранее предсказать, что довольно-то вскоре оно уж и будет произведено на свет порою излишне не в меру всемогущим человеческим интеллектом.
А именно потому тут сам собою наглядно проглядывает сущий же факт того, что старушке Европе было, отчего в начале 20-го столетия и впрямь-таки мелко подрагивать при одном упоминании о том великом властелине, что неизменно располагался на востоке от ее довольно-то часто и обильно помеченной российской кровью территории.
Да только все те сколь долгоиграющие имперские планы были вполне естественно крайне так вовсе никак совершенно неопределенными…
Европейские правители и близко никогда не были чисто ведь разом лоб в лоб за что-либо и впрямь всецело одно!

Да и сами российские либералы тоже не столь уж и всегда вполне осознанно ведали, а чего это им самим от всей этой жизни было вот как-никак и в самом-то деле собственно надобно.
То ли самой полнейшей и вовсе бесшабашной свободы или как есть всеобъемлюще окрыляющего их души ощущения полностью безгрешной жизни безо всякой совсем безотрадной русской волынки, да и той всегдашне так безыдейной скуки.
Бездумное подражательство Западу или самое пренебрежительное отрицание всех его безнадежно утопических ценностей буквально рвало страну на куски, причем почище самых грязных и алчных планов каких-либо неведомых сил, что (для кое-кого весьма определенно) и крутят все свое кино за спинами всех уж имеющихся в этом мире политических элит.
Да еще, между тем, им это, как оно оказывается, и впрямь свойственно делать во всякое время, да и во всяком-то месте.
И уж в России, дело ясное, в самую ту первую значится очередь…
А между тем русский народ очень уж долго, хотя и бессознательно, рвался и рвался к великим благам всех общественных свобод, но его никто и никогда и не пытался возглавить, поскольку чего-либо подобного никак не дозволила та считай повседневно существовавшая сумятица и сущая разобщенность.
Да и главное не только сугубо внешняя, но в том числе зачастую и в самых глубинах души тех еще самых отдельных людей…
…а уж она-то никак не оставляла даже и самой малейшей возможности безупречно настоящего могучего лидерства.
Да и Федор Достоевский, тоже, зачастую только и метался промеж двух огней, как между той чисто ведь средневековой российской дикостью, да точно так несомненно, порою вот доводилось ему обретаться как раз-таки близ той же весьма утонченной своими своекорыстными помыслами сущей целесообразности тех еще самых новых времен.
Его многолетняя скитальческая жизнь с семьей заграницей…
Он смешал все это в некое единое никак неразделимое целое, и вот этот вящий сумбур и был, собственно, прозван людьми «достоевщиной».
Причем похуже всего она проявила себя в его величайшем романе «Бесы».
Если взять самые разные речи большевистских вождей и сравнить их со строками великого романа, то тут сразу станет вполне так объективно понятно, что большевики сколь необычайно же тщательно проштудировали роман Достоевского.
А те бесы между тем и сами никак пока не знали, каковыми именно им следует быть для вполне удачного удержания ими всей той сугубо палаческой политической власти.
Ну так великий классик им до чего многое явно уж расписал в самых ярких красках и господам товарищам только и оставалось, что сходу освоить на чисто житейской практике все те полученные ими знания.
Ну а все эти совершенно пустые и праздные слова о том, что Достоевский, мол, кого-то там весьма же яростно предупреждал…
Разве нельзя вот загодя предупредить как раз о том, что кто-то и где-то будет совсем в одиночку фланировать с той еще весьма увесистой и приличной суммой денег?
И главное — это ведь тоже при этом будет тем самым до чего явным же «предупреждением»?
Да и коли Достоевский хоть сколько-то посильно намеривался очистить весь этот мир от скверны, то вот все эти его планы были сколь еще чудовищно безо всякой меры идеалистичны…
То есть, та довольно зыбкая почва, на которую некогда в сущем бессилии разом же упали свежие семена светлых помыслов Федора Михайловича Достоевского, была до чего беспробудно проникнута той чисто всеобщей вековой тьмой, а потому и представляла она из себя тот еще самый до чего редкостный омут с весело и резво так и копошащимися в нем бестиями-чертями.
Да и Антон Чехов, пусть и не злонамеренно, но тоже ведь некогда обронил некое зерно во всем, безусловно, весьма вот сомнительной истины.
А оно между тем затем так и проросло, причем нашло оно свое место как раз уж в виде колосьев на гербе новоявленного, рабовладельческого государства.
Все те его пьесы и вообще сколь многие поздние произведения столь весьма доверху полны дикой пропагандой социализма.
Да и отчаянно черного нигилизма буквально напрочь отрицающего и проклинающего все то доселе бывшее прошлое в них тоже довольно-таки явно весьма ведь немало разом так ныне действительно чувствуется.
Один — вот «Дом с мезонином» чего еще только на деле уж стоит.   
И это именно русские классики общемировой литературы, как-никак явно ведь породили на свет слишком так много мишурного блеска более чем безмерно благих идей.
Причем, надо бы тут чисто ведь сходу до чего еще невозмутимо разом заметить, что все эти их словесные излияния, обильно и яростно порицающие буквально-то всеобщую и всеобъемлющую безыдейность того самого дореволюционного бытия, его сущую аморфность и скуку, всенепременно при всем том издавали бесподобно пряный дух.
И ТО БЫЛ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО СЛАДОСТНЫЙ ЗАПАХ на редкость же семимильными шагами столь резво несущейся к нам и впрямь будто бы близкой свободы.
Да вот, однако, в конечном-то счете, и оказалось то чудное сияние звезд на чисто воображаемом грядущем политическом небосклоне явной предтечей века, во времена которого гнет общественной совести настолько ослаб, что иногда могло показаться, что он работает в обратном направлении, еще поболее растравляя явно жаждущие чьей-то крови отчаянно стадные людские инстинкты.
То есть, и впрямь тогда стала та на все и вся исключительно неординарное вконец опсовевшая эпоха весьма на редкость уж значимым оплотом до чего так беспредельно яростного фанатизма.   
Причем всему тому самым-то явным прологом, да и вполне зрело весомым нравственным обоснованием, сколь, несомненно, разом же послужили именно те самой несбыточной красоты мечтания, что начисто подчас с самым ведь корнем отрывают, от всей естественной почвы довольно многозначительный пласт о чем-либо более-менее трезво думающей интеллигенции.
И это именно как раз тогда под вскрывшейся «почвой серой обыденности» действительно начинают весьма резво шевелиться самые всевозможные подземные черви, сколь активно и раздольно при всем том до чего сходу выползающие оттуда на весь уж тот до чего чудный белый свет.

Ну, а вслед затем лучи дневного светила и станут совсем безнадежно затмеваться яростным сверканием в грозных очах, и тогда днем с огнем окажется попросту никак невозможно найти себе хотя бы одного более-менее вполне же безупречно здравомыслящего человека.
Причем тех самых исключительно простоватых людей при таких делах весьма запросто будет возможно сходу заставить со всею ответственностью поверить даже и в то, что солнце неизменно восходит на западе, ну а заходит оно, как и понятно никак не иначе, а только лишь на востоке.
Да и вообще чего-либо подобное тому верно же провернуть и впрямь-таки ведь окажется проще пареной репы.
И так оно будет именно исходя из того, что святая простота доверчивости ко всем тем, кто безбожно несет всевозможнейшую чудовищную ахинею, более чем сходу становится самой неотъемлемой аксиомой всеобъемлющего восприятия столь зловредно нас нынче обступающей, осатанело революционной действительности.
Народ, он всегда бежит никак не за правдой, а за краюхой хлеба, которую ему можно, в принципе, весьма мастерски сколь торжественно и клятвенно более чем толково сколь еще клятвенно разве что именно наобещать.
Только лишь изумительно же ярко и празднично заранее предоставив всем и каждому самое форменное благополучие в том самом до чего блекло освященном светом истины, сладком, словно тот удивительно яркий и дивный же сон, будто бы и впрямь-то на деле самом наилучшем грядущем.
Ну, а восторженно и угловато мыслящая интеллигенция при всем том явно может довольно-то искренне радоваться всему тому наконец-таки будто бы ныне вернувшемуся сколь еще безмятежно наглядному общему былому распорядку.
Ну да красная агитация везде где только возможно, однако на каждом углу больше уж среди бела дня людей ныне не грабят и женщин в очередь не насилуют…
Ну, а кроме того, всеми теми необычайно спешными темпами только ведь и строится то самое на редкость безупречное социалистическое общество.
То есть именно то весьма славное обустройство чисто нового бытия о котором им невероятно долго в розовых снах некогда ранее «впотьмах гиблого и злосчастного царизма», разве что втайне лишь сколь томно мечталось.
Лапша она разве что в мирное и спокойное время довольно-то быстро вниз с ушей сама собой оседает, а во время бурное и неспокойное она с них слазит медленно и крайне болезненно.
И это, кстати, вполне одинаково касается абсолютно всех тех или иных слоев общества.
Народ и интеллигенция, варясь в одном котле колоссального социального потрясения, с чудовищной силой разом уж столь ведь безвременно встряхнувшего буквально-то все те или иные доселе незыблемо существовавшие основы, полностью одинаково сколь безрадостно выживают и видят при этом кошмарные сны, да и считай еще именно так вполне наяву.
А сны те целиком при всем том и будут разве что вот состоять из тех самых до чего безнадежных революционных явей.
И уж явно представляло нечто подобное из себя самое естественное следствие именно того бешеного энтузиазма, вырвавшегося наружу как раз-таки в связи с тем, что была буквально враз сходу «свыше» обретена та самая более чем беспардонно дармовая свобода.
Ну, а ею исключительно всласть и смогли на редкость ловко воспользоваться разве что те, кто всею черной своею душой только и жаждал одного лишь безвластия и полной безнаказанности за абсолютно все проявления буквально всякого своего яростного своеволия.
Причем — это как раз-таки довольно малое наличие грамотных людей из своих, то есть именно тех, кому и впрямь доверять было на деле действительно можно, и привело, считай уж к тому, что большевистская агитация и взяла вверх над всяческим хоть сколько-то иным здравым смыслом.
Ну, а те чертовски самоуверенные «великограмотные правители», видать не столь и многое вполне так до конца явно ведь осознавали, свершая те или иные свои действия.
Ну а как раз чисто потому и до чего властно, они всеми теми беспрекословными распоряжениями (к их уж только последующему самому незамедлительному исполнению) более чем бесцеремонно в то самое время так и разбрасывались.

В принципе, природа данного явления, безусловно, была заключена также и в самом же беспрецедентно насильственном отмирании всей той доселе существовавшей прежде, нынче чисто напрочь отринутой веры, как и самой явной необходимости поиска, ей весьма полноценно достойной замены, что отныне и будет, куда значительно поболее соответствовать духу данной новой эпохи.
Причем зародилось нечто подобное никак и близко не в России, а в той самой крайне агностически настроенной Западной Европе.
Ну, а оттуда затем с попутным ветром все – это, в конце концов, донеслось и до того весьма далекого российского берега.
А заодно и великие русские классики 19-го столетия явно ведь захотели до чего еще посильно приблизить интеллигенцию к своему народу, а потому и приложили они все вот старания, дабы через созданную ими перемычку вовнутрь средневекового российского общества и впрямь еще полилось широчайшей рекой суровое безверие буквально ни во что, хоть сколько-то ранее истинно святое.

Европа им довольно-таки быстро и легко с грехом пополам явно переболела, ну а Россия посредством данного недуга и заразилась же самой ужаснейшим видом «общественной чахотки».
Причем наиболее наглядной всему тому первопричиной и послужило именно то, что европейская цивилизация с самого начала своего существования сколь еще искусственно стушевывала и упраздняла многие прежние (дикие) представления обо всем этом мире.
Уж столь при всем том бессердечно обезличивая отдельного человека, ставя во главу угла, прежде всего его, чрезмерно возвышенные жизненные приоритеты и идеалы.
И при всем своем самом наглядном перерождении религиозный фанатизм, став фанатизмом высокоидейным, только-то присовокупил в потемках душ своих адептов самое уж безмерное множество свежих сил для того самого весьма безнадежного преумножения сущего стародавнего мракобесья в его вновь ведь до конца обновленном виде и форме.

Еще вот так называемый просвещенный 19-й век до чего безнадежно же породил абсолютное безверие в высшие силы, разом как есть, наделив человеческий разум вовсе-то изначально ему нисколько несвойственной самой уж безупречно полной непогрешимостью.
Причем все — это произошло разве что из-за всего того полностью безотчетного самовозвышения культуры на некий «Эверест», где лишь избранным и было дано… и впрямь-то на деле предоставлялось никем и нечем неоспоримое право безвозмездно (в силу одних-то свойств своей возвышенной души) денно и нощно всласть употреблять весь ее сколь живительный кислород.
Да только чего при всем том могло быть на деле предоставлено всем тем остальным - простым смертным?
Ну так им для самого полнейшего счастья только и надо было сходу предоставить одно на всех исключительно широкое общее корыто, ну, а кроме того и весьма простенькое массовое искусство.
Причем потребовалось довольно-то длительное время, да и самый конкретный и совершенно уж наглядно зримый пример, дабы духовная элита и власть предержащие, безусловно-то, до конца осознали, что как следует, до самых краев его не наполнив, они весьма неизбежно многим при этом явно рискуют.
Однако как раз-таки во имя того, дабы господа капиталисты более-менее вполне полноценно пришли к пониманию данного факта, их ведь явно так надобно было до самых еще чертиков, считай беспрецедентно почти до самой смерти действительно напугать.
Да только, как то весьма наглядно же видится автору этих строк для хоть сколько-то стоящей полноценности эффекта непременно бы хватило и очень даже многих относительно мирных забастовок.
Так, что и близко тут не было какой-либо явной необходимости в том самом безнадежно уродливом создании некоего великого псевдосоциалистического монстра.
Причем чисто теоретическая база для всего его, считай замогильного жития-небытия, была как есть, еще первоначально ведь создана именно теми-то широкими кругами общественной мысли, и лишь затем она до чего беззастенчиво оказалась всецело так узурпирована довольно-то малой группкой псевдосоциалистических монстров во главе с Ильичом.

И это именно те, кто и ныне желают буквально все народное добро, считай по-своему сходу перераспределить, лучше уж всего, затем и поделят все ими на самую скорую руку  безжалостно награбленное у тех еще самых господ буржуев.
И никто из них — это теперь сразу вполне естественно, считай вот снова чье-либо личное добро в то самое чисто абстрактное народное пользование никак и никогда ни в жизнь не отдаст - вовсе не та это людская порода.
Да уж как-никак, а данных чисто житейских качеств у них и близко при всем том большом желании совсем ни в едином глазу попросту никак явно совсем вот не наблюдалось!
Зато про всякие те будто бы до чего еще легко достижимые общественные блага, они исключительно так мужественно и стойко и вправду умеют языком своим безо всяких костей, попросту на редкость до чего безостановочно все время без конца и края только лишь молоть и молоть.
Да вот, однако, при всем том и близко ни суждено им будет преумножать их при помощи каких-либо чисто своих действительно стоящих того интеллектуальных усилий.   
               
Многим из них, куда поважнее было сколь до конца выразить мысли и чувства во всех тех вполне веских и праведных словах, нежели чем сдвинуть хоть один тяжкий камень на пути к самому доподлинному духовному прогрессу масс.
А массы те совершенно инертны и пассивны, но разве что от всеобщего своего явного незнания и невежества, а вовсе не от всей своей чрезвычайно неизменной природы.
Да вот уж, однако, никакие те непомерно обширные и большие знания никогда не спасают от безверия в силы разума сотворить нечто, что будет исключительно же полезно всем и каждому.
Причем серые и бесформенные массы народа могут при этом кем-то явно до чего наскоро обожествляться, а именно поэтому это как раз-таки им некогда и будет вполне и впрямь должно же создать некую новую материю духа…
И, так оно или не так, а российскую интеллигенцию некогда до чего откровенно весьма подкупал весь тот изумительно пламенный революционный дух…
А именно потому она и близко никак не сопротивлялась всей той до чего радикально же либеральной этике, причем, прежде всего, считай так в силу всех тех чисто собственных до чего еще острейше безжалостных убеждений.
И ведь главное все — это именно потому, что над чьим-либо большим и светлым разумом сколь безраздельно преобладала одна та весьма откровенно куцая правда книжных истин.
Да вот, однако, были все те задушевно душистые аксиомы сколь же крайне безответственно далеки от тех чисто обыденных реалий быта почти повсеместно невежественного народа.
И он, кстати, никак не был способен проснуться, раз он нисколько не спал, а только жил тем, чем он жил, а спала и дифирамбы сама себе под нос в сладком сне пела именно та дивно восторженная интеллигенция, и этот ее сон и обернулся для всего народа вековым кошмаром жутко осатанелого, идеологического маразма.
И главное — все это предстало именно в данном виде исключительно же  потому, что по представлениям всех тех ревностно и революционно настроенных демагогов, богатство неизменно находится в руках сильных, что только и делают, что до чего беззастенчиво и беспрестанно угнетают всех тех слабых и немощных.
Ну, а из всего того явно следует, что у них все то богатство и впрямь-то полагалось буквально с ходу, считай навек отобрать, дабы максимально справедливо промеж всех сирых и обиженных на скорую руку уж вполне верно впоследствии его перераспределить.

Явственного понимания того, что подобным путем лишь всецело растравливаются наиболее кровожадные стадные инстинкты, у тех самых удивительно благодушных дореволюционных доброхотов поистине не было даже в помине…
Они хотели разве что одного безумно светлого счастья, причем сразу для всех и каждого.
Ну а именно, дабы всеми силами более чем радостно его достичь они весьма бесцеремонно намеривались до чего сходу же вымазать простонародные массы в безудержно обильной крови всех их давнишних вековых угнетателей.
И главное, ох уж то самое немыслимо цепкое до всяческих мелких фактиков на редкость напыщенное лицемерие, вполне незыблемо заключавшееся именно в том совершенно бездумном братании с идеалами, выношенными на щите еще теми кое-кем до чего  идиллически воспеваемыми историческими личностями, а именно Робеспьером, а ранее Кромвелем.
И это ведь как раз оно и сослужило России самую ужасную службу, собственно, уж, оказавшись одним из тех важнейших факторов на деле, превративших ее пенаты в некий новый Египет.
И это при том, что она всегда искренне жила светлой мечтой являть собой лик Третьего Рима, то есть попросту быть наиболее естественным продолжением стародавней Византии.

И это ее самое весьма наглядное перерождение как-никак, а явно проистекало лишь оттого крайне на редкость непритязательного обстоятельства…
А именно, сколь откровенно же заключавшегося собственно в том, что серые массы целиком состоящие из самых отдельных людей вполне ведь всерьез некогда возжелали возглавить, взнуздать и отправить по всему тому крайне нужному кому-либо навеки вечные безупречно «правильному» пути.
И, ясное дело, что подобная безоглядно и безапелляционно идейная тенденция ничего хорошего… кроме чего-либо совсем беспредельно плохого, в самой уж себе нисколько так явно совсем не несла…
И вот бы на деле понять всяческим тем горе-воякам до чего отчаянно сражающихся с тем самым безумно великим общественным злом, ту самую так неимоверную разницу между добром всецело вот верно отлаженным и подогнанным к действительности и его самым полнейшим антиподом, наилучшим из всех орудий Сатаны ВЕЛИКОЙ ЛЮТОСТИ благом, сплошь доверху нашпигованным лихостью и ухарством.
Ну а главное, заранее же предначертанном всем и каждому безо всякого на то должного разбора…

А между тем писатели гуманисты, такие, например, как Сергей Довлатов неизменно же стремятся донести до нашего сведения на страницах своих книг ту столь ярко искрящуюся собственным светом мысль о том, что в принципе-то явно невозможно, обустроить наше житейское бытие на той самой крайне зыбкой основе излишне прекраснодушных, аморфно праведных логических доктрин.
На чистой от буквально всяческой житейской грязи бумаге они, может, и вправду выглядят на редкость заманчиво, но жизнь — это река, а вовсе не костер и уж тем более не доменная печь.
А именно потому чем оно и впрямь будет явно поближе ко всему тому, так и сверкающему в ночи искрами очистительному огню, тем оно вполне соответствующе и окажется, куда только на редкость подалее от всех тех доселе полностью естественных норм никак и близко веками неизменной общественной жизни.
Она ведь хоть сколько-то многозначительно изменяется разве что чисто по неким своим очень так даже невозмутимо строгим законам, а до чего грубо «подшпорить» ее и близко никак никому вот совсем не удастся.
Да и коли вполне еще додуматься сравнить нынче существующую общественную жизнь с довольно колоритным образом норовистой лошади, то ведь ясно же, чего это только будет коли ей вместо того действительно питательного овса от всей вот души насыпать целую горсть красивых обещаний.
Нет уж она тогда в точности вскоре разом так явно попросту околеет.
Правда человек он как-никак сколь намного выносливее и терпеливее, но и ему тоже явно придется совсем несладко. 
Светлые идеалы весьма знатно хороши разве что, как те довольно отдаленные маяки, к которым, надобно бы идти не на всех парусах, а крайне медленно пуще всего при этом страшась, мелей и бурь.
Ну а та излишне дикая спешка всех нас только и приведет к грозным рифам всеобщей житейской разрухи.
А впрочем, да мы живем, и свой хлеб жуем никак не на море, а на суше.
Да вот, однако те самые безнадежно утяжеляющие ходьбу по слякоти повседневных невзгод вериги идеалистически будто бы единственно верного восприятия жизни, безусловно-то, в конечном итоге утянут нас за собой во всепоглощающую бездну безумно осатанелого зла.
Причем, наиболее главной первоосновой буквально всех подобного рода довольно-то сомнительных общественных начинаний являются именно те чисто бесполые порывы чьих-либо безудержно благонравственных душ, что всеми силами устремились сходу так пошатнуть еще издревле устоявшееся основы доселе незыблемо существовавшей социальной вселенной.

Однако — это один лишь тот безупречно высокий ум и будет способен со временем ниспослать всему этому миру безвременно великое и всеобщее последующее благоденствие.
И это разве что этакого рода (коллективный) разум, собственно, и создаст предпосылки для светлого пути общественных перемен, а не одну ту ни с чем, что было ранее никак несопоставимую разруху, и прежде-то всего в тех и без того еще изначально пустых головах.
То есть, как тут не крути, а именно данного рода яркий проблеск в черных тучах крайне слепой же обыденности затем и претворит в жизнь именно то, что и станет некогда после самыми наиглавнейшими составляющими элементами, куда только поболее справедливого общества.
Ну а в то же ведь время кем-либо до чего грубо спровоцированная война классов фактически отбрасывает человеческое общество - обратно в животный мир.
Причем никто тут c тем никак вовсе не спорит, люди до чего беспрестанно страдают, потому что мир скроен плохо, но его плоть и кровь, однако совсем нельзя же резать, считай по живому.
Нет коли чего и будет возможно так это только лишь весьма старательно взращивать новые и новые поколения в некоем принципиально ином духе при этом, не отрицая старое, а целиком во всем всячески так твердо на него опираясь.
А еще уж будет крайне важно хоть сколько-то осознавать отчего — это именно все страдания всякого того или иного человека на деле берут весь свой наиболее главный исток.
Причем и тогда никак нельзя будет сходу рубить с плеча, обрубая канаты, от века, связывающие общественную жизнь со всем тем сколь надежным причалом, на котором, кстати, и зиждется всякая законная власть.
Ее недостатки зачастую хотя бы отчасти нивелируются всеми теми весьма существенными до чего только явными ее достоинствами.
Да и вообще всю ту крайне бессердечную несправедливость совершенно вот неправого общественного мироустройства полностью извести сможет одно только вполне всестороннее просвещение, и именно потому его до того уж неистово опасались буквально-то все вездесущие мракобесы той самой, давно ныне, как бы это, ни было печально, навеки-то ныне бывшей Российской империи.
Ну а что с той или иной стороны на деле могло быть касаемо именно тех, считай вот мгновенных и молниеносных перемен, то тут уж, те адски жаркие, словно угли глаза всех тех лютых невежд, чьи сердца были полностью изъедены пламенем бесовской революции…
Нет, то вот далее были никак не настоящие люди, а одни лишь черные тени былых людей.
Все то, что они неспешно и заправски самоуверенно сотворили со всею своею страной, и близко не имело никакого касательства к каким-либо весьма надежно новообретенным житейским свободам.
Нет уж только-то к тому самому безусловному закабалению граждан извечно опричной державы, именно теми самыми, считай же разве что дополнительными, тяжелейшими оковами безукоризненно во всем адски деконструктивной идеи.
Причем буквально все в ее откровенно гнилом нутре еще ведь изначально было, ну совершенно так схоластически мертворожденное.
Причем то, и поныне в точности также сколь делово осуществляемое дальневосточное воплощение идей Карла Маркса всею своей живучестью явно обязано как раз уж тому, что сама та идея была создана именно в расчете на некий удивительно большой общечеловеческий муравейник.
И главное, всему тому вышеизложенному вполне ведь возможно будет отыскать и впрямь самое полноценное подтверждение, причем именно в той на редкость достойной самого многократного прочтения и почтения художественной литературе.
И, конечно же, такие писатели как Сергей Довлатов, да и другие, подходят к описанию, некогда произошедших в стране событий несколько сколь своеобразно вовсе иначе.
Однако сама суть явлений человеческой природы - она ВСЕГДА ВОТ ТОЛЬКО ОДНА, и разве что было как-никак дано большой души авторам ее раскрыть не в одной же «Иностранке» Довлатова, но и буквально во всем их изумительно распрекрасном творчестве.
Далее цитата из классика эмигрантской литературы Сергея Довлатова «Иностранка»:
«Так что же выше справедливости?
- Да что угодно, - отвечаю.
- Ну, а если более конкретно?
- Если более конкретно – милосердие…»

Милосердие - отнюдь не поповское слово, ему только-то и должно бы проявляться именно к людям того вполне до конца достойным, скажем так, к будущим жертвам кровавого маньяка, если тот, не дай Бог, возьмет да сбежит.
И это как раз в эдаком случае очень даже необычайно доброе за чей-либо совсем вот чужой счет общество и может проявить сущее ханжество: оно, мол, против всякого убийства, как такового.
Однако все — это, в свою очередь, должно бы обозначать, в том числе и его самое обязательное предотвращение, пусть и ценой крови того, кто был явно ведь всецело достоин именно подобной, далеко не худшей участи.

И как уж оно только само собой разом понятно всех тех политических смутьянов в той еще старой России и впрямь сходу следовало, считай повсеместно выкашивать, словно сорную траву, для буквально всеобщего счастья и благоденствия всей той ныне навеки полностью былой империи.
Эдвард Радзинский в книге «Наполеон, Жизнь после смерти» цитирует слова этого доблестного полководца, который более чем искренне рассуждает о том, чего — это вообще происходит, когда правители из-за одной той весьма рьяной сердечной своей мягкотелости и близко-то того никак совершенно не делают.
А между тем речь тут идет никак не о России, а о той якобы вполне достойно просвещенной европейской стране с многовековым опытом цивилизации и культуры.
И вот они те истины, что попросту сами собой так и выскакивают чертиком из табакерки из всей той европейской, а не только-то исключительно же чисто российской истории:
«В революции есть всего два сорта вождей — те, кто ее совершают, и те, кто пользуются ее плодами…
Пришло время срывать плоды с дерева революции, и к власти пришли воры и негодяи. Началась "охота на ведьм". Под радостные крики толпа разбивала статуи великих революционеров, которым еще вчера поклонялась».

А впрочем, надо бы тут, считай сразу весьма безапелляционно как раз именно про то более чем строго и взвешенно заметить…
Раз вот как тут, собственно, не крути, а в некотором смысле все те чисто западноевропейские представления о том, что кто, мол, победитель тот, и свят, светел и прав…
Нет уж, все этакого рода их довольно-таки добропорядочные воззрения вполне ведь, во всей своей сущности, сколь безоблачно глубочайше так искренни…
Да только в России подобного рода конформизма и близко никак попросту никогда не бывало, однако при всем том на всех ее широченных просторах более чем неизменно имелось то самое удивительно странное и полумистическое устремление буквально всегда быть за родину, каковой бы она нынче теперь уж ни стала…
А, кроме того, явно существовал и тот довольно-то хорошо прижившийся на российской почве европейский стиль духовной жизни высших классов.
И это он всегда и во всем сколь строго и церемониально всячески уж еще издали подавлял всю ту чисто издавна по-своему сложившуюся пасторальную российскую действительность.
А впрочем и само, то довольно-то «премилое» сочетание самой простой «домотканой обыденности» и логических абстракций совсем же вычурного вида и толка на редкость отрицательно сказывалось на буквально всеобщем-то духе той самой никак небезызвестной предсталинской эпохи.
Да светлые мечтания той поры вселили яркие надежды, в конечном итоге, ставшие, однако одним лишь фиговым листочком для всей той ранее именно что никогда уж совсем вовсе небывалой тирании…
И ведь все — это самое наглядное производное до чего откровенно пафосного энтузиазма и впрямь в те времена разом без году неделя явно уж вознамерившегося сходу так низвести на нет всякую несносную темень и гнусь довольно-то недавнего Средневековья.
Или с точностью до наоборот можно было до чего всесторонне создать всему тому стародавнему образ некой наивысшей святейшей святости.
А именно сущего же духовного единства всего того нынче да и всегда именно подобным образом, считай ведь чисто же повседневно нынче существующего общества.
Ну а затем и пришли те самые чертовы бесы-большевики да и вымели все подчистую, никак не оставив никакого места для каких-либо существенных разногласий.
А то уж и было на вящую радость всей той более-менее полноценно просвещенной прослойки всего тогдашнего образованного общества.
А все потому, что кое-кому никак вовсе нелегко живется без некой до чего так беспристрастно указывающей весь тот дальнейший путь отчаянно твердой руки.
Да уж именно в том вся и беда, что нисколько-то не привыкла российская интеллигенция куда-либо довольно же далеко вышагивать именно сама, а всегда вот она предпочитала быть кем-либо под руку слепо ведомой…

А чисто потому сущим бестиям безликого террора большевикам и удалось сходу вытеснить все и вся, сколь еще славно объединив славянофильство с западничеством, заодно и придав деланного пафоса всей той до чего несусветно вымученной великорусскости…

И вот нет, чтобы той весьма исключительно ныне стародавней интеллигенции именно самой, считай еще заранее обо всем том на редкость ответственнее позаботиться, воспользовавшись для того своим чувством меры, духовностью, разумом…
И вот тогда никак и близко не было бы на российской земле этакого сверхкрепостного строя, который и шепотом с женой в постели было теперь ругать попросту, уж на деле именно что вовсе совсемнебезопасно.
Причем надо бы тут со всею значительно возросшей горечью чисто на ходу сколь на деле весьма мимоходом заметить, что совсем не аморфно и прянично, а именно во всем по-деловому взявшись за дело, российская интеллектуальная элита могла бы коснуться всех бед отечественной глубинки еще в конце ныне вовсе-то навеки позапрошлого 19-го века.
Однако сколь еще многим из ее представителей всегда было никак не до того, раз наиболее во всей этой жизни главным для них, безгрешных и праведных, всенепременно было, как раз-таки только и всего вполне уж оказаться на редкость откровенно превыше тех самых сточных вод исключительно вот чересчур зловонной общественной клоаки!
То есть, при всем том, что они и вправду могли в чем-либо этаком чисто по молодости совсем вот ненароком увязнуть, из-за всего того юношеского ветра в голове.
То есть, попросту явно могли они сколь откровенно метаться из стороны в сторону и близко пока толком не зная, как это, собственно, повлиять на все те мрачно происходящие вокруг них события, а разве что ласково желая все сходу до самого конца в единый миг явно переменить…
Да только некогда затем, с возрастом довольно во многое вдумчиво вникнув, а как раз-таки потому сколь надлежаще вполне полноценно прозрев…
А впрочем и вообще более-менее стояще во всей этой жизни на редкость обстоятельно обустроившись и остепенившись, эти бывшие ярые радикалы, безусловно, затем становились достопочтенными отцами семейств, со всеми теми довольно ретроградными взглядами касательно буквально всего на этом свете где-либо и когда-либо вполне же прозаически ныне происходящего…
Однако то наиболее главное в их душах всегда было полностью неизменно, а именно - только-то и могли они сыпать и сыпать пустыми словесами, и ничего иного в их уме никак и не могло хоть как-либо действительно зародиться.
А между тем всякий тот, кто на деле возымеет весьма твердое желание найти свое место в большой политике, дабы нисколько не мешкая затем прийти, до чего посильно на помощь ко всему своему извечно претерпевающему дикие невзгоды простому народу…
Причем дело то само собой заранее ясное, что вот, как есть буквально всякому интеллектуалу, решившему нырнуть в самое жерло вулкана политической жизни, надо было, считай еще заранее перед тем научиться именно той практической сметке.
Ну а все те совершенно пустые, светлые мечтания разом и позабыть на самом пороге любого государственного учреждения.
Поскольку вот находясь на службе у государства надо бы всегда уж на деле действительно помнить, чего это именно движет все большие и малые колеса общества.
А они между тем движутся именно за счет одних тех сугубо личных амбиций и правильных разумных союзов с теми, у кого те же амбиции сколь неизменно направлены в точно ту сторону.
Ну а всякие благоглупости и слепые идеалы надо бы при этом сходу забыть, как тот еще вовсе-то бесполезный, вчерашний сон.
А точно также надо бы никак не в едином глазу явно ведь при этом нисколько не бояться чертовски грязного лика всей этой нашей нынешней действительности.
Ну так мало того следовало же всячески совсем ничем при всем том, не брезгуя до чего старательно его всячески чистить.
Причем понятное дело, что нечто подобное никому и никогда не будет сулить ни безукоризненно белых рук, ни кристально чистой совести.
И вот степенно, и обстоятельно начав с самой головы уж как есть вдоволь при всем том разом перепачкавшись во всех видах грязи, и можно будет со временем вполне еще затем обеспечить несколько лучшее будущее всей своей и поныне многострадальной державы.
А если кому все – это никак не по нраву, то пусть вот займется он тогда чем-либо другим, а в политику носа своего никогда и близко ведь не сует.
Нет, уж попросту, считай обязан всякий тот, кто решил стать государственным человеком до чего наскоро приучиться, сколь достойно соизмерять все свои собственные действия со всеми теми весьма давними обычаями.
Они ведь возникли никак не за неделю другую, а в течении всех тех безнадежно щекотливых утряхиваний и самых тщательных длительных согласований.
А как раз потому все те грубые и вязкие устои общественной жизни, считай уж мертвым узлом и были увязаны с долгими веками исторически до чего прочно сложившихся канонов.
А следовательно снова тут следует еще и еще явно же повториться.
Коли не хочешь руки марать, так и сиди себе тихо в тени и нечего того лишнего без дела попусту никак не болтай!
И вот именно поскольку было оно совсем уж явно иначе российское общество в начале 20 века, и впрямь оказалось лишь разве что временно возглавлено…
Ну а предварительно полностью обезглавлено лицами, совершенно так ему чужеродными, и близко ничего о нем явно не знающими вследствие самой полнейшей своей отрешенности о всей исключительно выпуклой сути каких-либо доподлинных политических явей.
И это полностью же во всем абсолютно бесспорно!
Раз уж были все те как один члены Временного правительства, считай во всем до чего безнадежно ведь далеки от любых тех или иных никак не вычурно обрисованных, а вполне так доподлинно настоящих событий всей вот общественной жизни.
А как раз потому пышно и красочно, рассуждая обо всех тех наспех произведенных ими нововведениях, они только лишь и заносили руку над всякой вообще в их стране более-менее строгой законностью.
Да и само собой разумеется, что нечто подобное уж явно тогда касалось и права каждого отдельного гражданина на его жизнь и всякое его движимое и недвижимое имущество.
Причем самые ярые и чудовищные последствия революции сколь так отчетливо полагалось же видеть именно до чего задолго до того как она действительно так вполне приключилась по всех нашу душу!
Однако слишком вот многие из людей некогда принадлежащих к российской просвещенной элите жили и не тужили находясь под сенью чисто абстрактных знаний.
Да и вообще сколь весьма уморительно они так и нежились в чисто искусственном свете исключительной доблести славных книжных грез!
И уж прежде большевиков именно они и удостоились изумительных высот государственной власти.
И все эти чисто  временные правители только лишь, до чего ведь заново начали сколь так вальяжно изобретать велосипед.
Только вот уж более чем яростно так и пытаясь чисто с нуля построить нечто доселе нигде и никогда вовсе так ранее никак доселе не существовавшее.
А нечто подобное и было до чего еще вскоре чревато исключительно резким и совсем как-никак вовсе ведь неминуемым грядущим скольжением всего и вся строго назад в самую жуткую глубину ушедших веков.
А следовательно, при всем том лишь дальнейшем же безудержно стремительном развитии исторических событий тот никак явно не на недобрую половину и без того полуразложившийся общественный организм лишь значительно поболее вскоре погрязнет в сущем разгуле извечной коррупции.
Но сами размеры ее, да и аппетиты тех, кто будет отныне править, вполне уж окажутся, считай так на деле ведь явно другими…
Безупречно чистая от любых неправо кровавых оттенков свобода плод разума, а не сколь рьяно никак не в меру разгулявшихся чувств.
Смерть прежнего зла сходу так разом вот явно захлебнется в той до чего же широкой рекой пролитой невинной крови.
Причем да у всяких тех или иных простых людей некоторое время на деле вот можно будет затем наблюдать ярый восторг, так и играющий всеми отблесками зари на лицах.
Однако вот данное упоение будет совсем же крайне недолгим.
И любая держава, до чего безвольно так пребывая в состоянии революционной агонии, вполне вдоволь непременно еще переживет, как есть до чего краткий период осатанело бесшабашной свободы…
Да только явно будет она, прежде всего, выражаться в одном лишь сущем раздолье для всей той отчаянно склизкой царицы анархии.
Да и тот безоговорочно жесточайший на свете порядок, что разом воцарится в стране при том сколь незапамятном Отце всех народов, был абсолютно так чисто житейски липовым.
Раз вот буквально повсюду тогда царили восторженная ахинея и полнейший разброд лишь извне скованный внешними одеждами циклопичной и как есть, чисто уж считай одноглазой тирании.
Та власть довольно же зорко поглядывала на всю имеющуюся картину (с ее личной точки зрения) идейно во всем и впрямь праведно выдержанного духа, стремительно подавляя буквально любые, какие только при ней вообще на деле были возможны политические поползновения, даже если и заключались они в одних двух нечаянно кем-либо наспех оброненных словах.

Свобода слова и дела после уничтожения несносных оков, она ведь разве что на самый короткий срок.
Ну а затем все гайки государственного аппарата вновь уж окажутся, вовсе так намертво сходу приварены, и всякая мысль о своем личном волеизъявлении станет тогда сущей крамолой и неизменной ересью,  противопоставляющей себя нашему единственно светлому вероучению.
Однако вот многие представители российской интеллигенции всего этого до сих самых пор явно не поняли.
А все потому, что делать подобные выводы обо всей той былой своей истории никак не их, болезных, сколь безнадежно во всем на редкость правое дело.

Им ведь непременно ведь сколь так толково потребуется, чтобы все то светлое и чистое разом возникло до чего именно как есть полностью само по себе исключительно автоматически.
Причем фактически в единый миг, разом зародившись чисто подобным путем, оно всенепременно и будет, куда чище, выше и явно так справедливее.
И главное — это и впрямь-то, считай уж насупленное мнение абсолютного большинства.
Причем у автора в глубине души весьма ведь давно сложилось именно этакое, пусть и довольно субъективное мнение, что и Льва Толстого только уж начисто вот унесло рекой буквально-то всеобщих предрассудков.
Ну а потому он самым тщательнейшим образом до чего своекорыстно скрывал все свои доподлинно искренние взгляды на данный вполне насущно осмысленный счет.
Естественный ум этого великого классика кое-где явно проступает сквозь сущую тьму диких суеверий, да только надо бы сразу оговориться, что уж, скорее всего было ему до чего еще весьма существенно поважнее во всем ведь являться именно тем широко известным, популярным писателем, нежели чем действительно быть совсем не в меру (среди невежд) довольно-таки зрелым мыслителем.
И, кстати, это как раз чьи-то обольстительно льстивые и приторно слащавые восхваления и могли сколь окончательно убить во Льве Толстом всякий тот на редкость естественный для всякого развитого интеллекта довольно-то самый обыденный здравый смысл.
Да и вообще весьма самоотверженно воевать за всякую ту мелкую житейскую правду, ему чисто так искренне вовсе-то явно что попросту уж никак совсем не желалось.
И так оно есть и будет чисто вот потому, что от всего того никак не в меру оголтелого критиканства только и окажется возможно себе заработать одни те до чего болезненные шишки на лбу.
Ну уж точно никак не большое уважение как и тот весьма безмерно же величественный и сколь так откровенно проникающий затем во все уголки чьей-либо светлой души более чем весьма бесподобный почет.
Да и вообще до чего невероятно «гигантская волна всеобщих общественных настроений» того безупречно великого писателя Льва Толстого попросту точно ведь до чего явственно же подхватила, а затем и понесла в сторону брега нежно сладких мечтаний…
То есть, это сам по себе ветер той безмерно от всего того прежнего полностью отрешенной, безудержно вольнодумной эпохи неизменно дул в одну ту до чего только вовсе неправую сторону.
А именно сколь вот еще весьма наглядно полнейшего душевного отрешения от всего того, что было некогда, собственно, ранее…
И раз все, то доселе прежнее и было тем наиболее наглядным образцом сущего мракобесья, а нынче у нас, как оказывается и впрямь-то эпоха неизбежной переоценки всех тех до чего давно отживших свое прежних и отчаянно допотопных общественных ценностей…
Ну, так разве, что именно поэтому тогдашняя духовная элита, и заняла позицию самого же наглядного самосозерцания в зеркале всяческой вовсе вот чересчур утонченной литературы.
И все бы ничего, да только в этом зеркале слишком ведь многое зачастую отображается чересчур вычурно и схематично, а потому и лишено оно всякой той самой ведь вполне настоящей плоти жизни.
А, следовательно, сколь чересчур резво пытаясь до чего откровенно навязывать грязной и неумытой действительности именно те чисто воображаемые качества, лишь всячески же усилишь дьявольски хитрую темень и ложь.
И так — это именно потому, что люди до самой глубины нутра проникнутые демагогическим злом попросту спят и видят как бы — это под сенью чистейшего, но крайне наивного добра им бы сколь сходу вполне удалось действительно примостить, считай то самое лично свое безмерно эгоистичное я.
Причем у них, кстати, при всем том было как есть действительно уж много общего со всеми теми, кто до чего искренне хотел создать более-менее полноценно справедливое общество.
Всего-то, что полностью так до самого конца изничтожив всякое доселе уж только существовавшее социальное неравенство.
И все — это явно лишь потому, что те же российские недотепы-западники нисколько никак не в едином глазу вовсе ведь явно не собирались и впрямь на самом-то деле хоть как-то от чего-либо затем на деле отказываться.
А именно от той-то весьма ведь стародавней «палки погонялки» для их и без того (безо всяких светлых идей) долгими веками сколь уж порядком забитого народа.
И вся та разница между их представлениями и воззрениями славянофилов заключалась, собственно, говоря, только лишь в том, а для чего это вообще, уж снова ведь разом вполне собирались ее тогда от всей вот души применять?
Ради добра и счастья, как и торжества либерализма, или с точностью до наоборот как оно неизменно было у всех тех ультраправых сил.

И тот самый до чего еще длинной и кривой трещиной, прошедший раскол промеж двух совершенно диаметрально различных (по всему своему мировоззрению и мироощущению) сил российских интеллектуалов, в своем конечном итоге как раз, и привел к сущей же смерти всей государственности как таковой, а также и к той чисто всеобщей совсем несусветной анархии.
Ну а та весьма полноценно толковая во всей своей доподлинной разумности борьба с общественными язвами должна была носить никак не тот вполне однотонно до чего ведь ярко выраженный нигилистический характер.
А как раз-таки наоборот могла бы она совсем (задолго до всякой революции), безусловно, ведь заключаться именно в тех-то до чего дерзновенных высказываниях, причем как в прессе, да и в сугубо личных кулуарных беседах…
Ну а метать гром и молнии при этом надо было вовсе никак не во всю ту так или иначе имеющуюся систему государственности как таковую, а только лишь в то, что в ней и вправду было наиболее до конца действительно отрицательным…
То есть, коли кому и стоило весьма уж сурово выступать никак небезосновательно против тех или иных еще дореволюционных беззаконий, то речь тут могла идти разве что о самом-то принципиально суровом противостоянии супротив всего того безнадежного засилья лживого корыстолюбия священников, взяточничества чиновников, непосильных условий труда для рабочих и все такое прочее.
И яснее ясного, что жаркие дискуссии как раз-таки подобного рода и стали бы тем краеугольным камнем, на котором и могла быть, сколь ведь посильно воздвигнута та самая до чего уж явственно иная действительность и близко-то при всем том никак не переполненная всяческих ядовитых химер.
Однако люди испускающие лучи слепящего света нисколько не душевное тепло при всем том разом создают, а тот самый вычурный обман чувственно благих иллюзий.
Их добро слишком так аморфно, поскольку всецело оно совсем же разом оторвано от грязной почвы, что у всех у нас где-то ведь разве что под ногами.
И именно поэтому таким людям будет всегда как-никак до чего гораздо удобнее строить воздушные замки, а не создавать в житейском болоте весьма прочный фундамент чисто того некогда только грядущего действительно лучшего бытия.
Причем легче-то всего этаким деятелям добра и в дореволюционное время было сколь вот смачно, а также и более чем воинственно лишь только вот и поругивать нынче существующую власть, которая (в личных разговорах) этого делать никому совсем явно не запрещала.
Однако вальяжные царские чиновники, день за днем ловя слухи распускаемые по ветру той так и давящейся злобой людской молвой при всем том вполне уж и становились морально во многом слабее и всецело низменнее и деспотичнее.
Причем случилось нечто подобное сколь задолго до той наиболее первой революции 1905 года.
А вот кабы в тех широко распространяемых листовках речь, собственно, уж явно так шла никак не про окаянного царя, а говорилось бы в них обо всех тех до чего многочисленных грехах всякого местного руководства со всем тем доподлинно подробным их последующим довольно-то пространным перечислением…
Нет, именно как раз при данном раскладе вместо разбуженного от глубокого сна народа порядок в стране наводили бы именно те, кому оно и впрямь ведь от века уж и было сколь еще и впрямь изначально положено.
И главное случится всему этому вполне вот еще должно было, весьма вот сколь задолго до бесславного падения в пропасть небытия всего царствующего дома Романовых.
То есть, еще за долгие десятилетия до того и надо было явно вот начинать действительно создавать фонды для нуждающегося населения, а не бубнить чего ни попадя про безудержно лютую власть самодержавия, как и ржавые цепи, которые надо бы спешно разорвать, дабы достичь никому доселе неведомого всеобщего счастья.

А чего только и впрямь непомерно ужасного, собственно, так некогда было?
Неужели одно лишь самое беспрестанное унижение, боль и смерть?
Да нет, до чего уж сколь на то оно более чем явно похоже, что речь в подобном духе можно будет вести лишь о том, что в результате всех тех наиблагих намерений и усилий и пришло всему тому «проклятому прошлому» до чего посильно и резко затем ведь на смену.
Но почему — это вместо долгожданного света к нам до чего сходу нагрянула сущая тьма египетская?
Ну, так, наверное, все это, приключилось никак не иначе, а в связи с тем, что подпольные и подвальные типографии одни только те еще непомерно большие деньжищи жрали, словно свинья помои, ну а сеяли при всем том разве что лютую смуту и разобщенность во всем просвещенном, а уж тем паче вовсе так совсем непросвещенном обществе.
И это как раз чисто в этом и заключается тот ведь самый «хлеб насущный» для всяческого рода политических авантюристов.
Поскольку той наиболее главной их задачей (а скорее даже и совсем же беззаветной и своекорыстной дремой) всегдашне являлась одна лишь та самая непосредственная надобность войти бы силой во власть в их непомерно пока так донельзя отсталом, аграрном государстве.
То есть, тем до чего безупречно главным для большевиков как раз и было сколь сходу ведь вознесясь в самом яростном вихре восторженного популизма до чего резво прибрать все, то общественное именно что лично себе, оставив народу одни те никак неосуществимые на житейской практике светлые мечты о безумно скорых переменах в его более чем извечно безотрадной участи.

Да только при всем том совсем ведь и близко нельзя забывать, что обиженные жизнью благодушные исполнители чьей-либо явно чужой воли, в действительности болели душой за те безупречно величайшие на все те последующие времена небесные блага для того как он есть совсем уж безликого (в их глазах) простого народа.
И ведь всеми ими двигало нисколько неистребимое желание - отомстить бы самодержавию за все беды и несчастья их личной жизни, кои они вольно или даже невольно приписывали всему своему доселе промозгло унылому существованию под его тяжкой пятой.
До чего еще попросту разом, увязывая всякое его единоличное правление со всем тем крайне так доселе неудавшимся своим бытом.
И надо бы тут довольно же горько и едко заметить, что подобного рода люди нередко деконструктивны во всем своем чисто обиходном подходе по отношению к той из века в век неизменно окружающей их суровой действительности.
Ну а потому от них и нельзя было ожидать ничего хоть сколько-то весьма путного и вполне созидательного.
Но от них, однако, ничего подобного и не ожидалось, а куда скорее, наоборот - от них еще изначально разом потребовали одного лишь безмерно слепого разрушения всего того, ясное дело, никак не ими некогда разом ведь созданного.
И это исключительно ради этого революционеры верхнего яруса демагогического крыла до чего беспрестанно сражались со всем тем невероятно треклятым прошлым, безусловно, же, исходя, как тот старый паровоз (с прохудившимся котлом) паром, лютым пылом борьбы со всякого рода от века, и поныне существующей в России осатанело дикой социальной несправедливостью.
Но сами-то они не в Якутии тем временем в ссылке вовсе-то несчастливо тогда обитали, а в эмиграции щи лаптем хлебали, аж за ушами у них сколь оглушительно тогда ведь так и трещало.
Причем именно тот свирепый бандит, что их там в свое время поил да кормил за счет беспрестанных экспроприаций в конце концов, и оказался их до чего безжалостным мясником.
Раз вот он никак явно уж не питал ни малейших иллюзий относительно их неподкупности и ничем неукротимого аскетичного фанатизма.
И совсем неспроста очень даже многие из тех самых ранних большевиков чисто еще ленинской формации сами, как есть, в конце концов, и пошли в котел людоеда, когда тот полностью и окончательно пришел к безудержной и абсолютной власти.

Однако были и те другие, кто прежнюю власть вовсе не прокламациями расшатывал, и шли те люди прямо-таки на самую верную погибель.
И те боевики-эсеры, были ярыми и стойкими борцами «праведного народного мщения», и, как практически всегда оно ведь при этом случается, они сколь определенно уж мстили совсем так непонятно кому и за что.
Потому как та самая чисто метафизическая вина перед всем своим вконец разнесчастным народом, как и абстрактными идеями добра, очень вот крайне малопонятная субстанция, и ее может быть буквально сколько угодно.
Да только, то безупречно настоящее черное зло никогда и близко не испускало дух даже и при самой сколь безупречно удачной ему мести, если, конечно, не была она и впрямь вполне достойно настояна на невинно пролитой крови кем-либо вполне полностью О-С-О-З-Н-А-Н-Н-О загубленного, близкого человека.
Глупость всяческого рода иной беззаконной и истово кровавой мести попросту совершенно очевидна, поскольку, мстя за свое, неизбежно отомстишь и за все то чужое.
Ну, а потом — это тем, кто об этом до чего ведь слезно просил лишь вдесятеро, затем дороже выльется, раз именно таков он общий для всех нас закон человеческой природы.

Деятели серой толпы со всем тем чудовищным неистовством, разом уж отомстив всему тому крайне прискорбному прошлому в конце концов, создадут кроваво красное неистово несветлое будущее.
Причем — это будет совсем так никакое не отклонение от того единственно верного пути, а самое вот до чего изначальное следствие никак совсем неправового воздействия на общество, которое остро нуждается в защите, но точно уж никак не в виде откровенно разбойного нападения на всю ту власть предержащую когорту.
То есть, ликуя и радуясь совсем неожиданному своему всесилию, сколь еще упоенно оптом и в розницу, одного за другим пуская в расход царских чиновников, народные мстители явственно подготавливали захват власти людьми с чрезвычайно твердыми и несгибаемыми, словно гвозди, безапелляционно фанатическими убеждениями.
Да и вообще буквально всяческое кем-либо вполне осмысленно и беспощадно организованное насилие в своем-то собственном отечестве неизбежно подразумевает одно лишь, куда значительно большее его затем усиление.
А заодно еще и именно в том наиболее ближайшем же будущем!
И это как раз, поэтому одной из наиболее важных исторических вех в истории России и стали те самые еврейские погромы, сколь безнравственно подстрекаемые царским правительством.
Причем — это именно они отчасти, собственно, и привели, в конечном итоге, к тому совсем так неудержимому в каких-либо более-менее пристойных рамках весьма вот откровенно дикому бунту.
Раз вовсе и близко нельзя полностью уж сходу прижать целый народ к ногтю, и это вполне во всем одинаково касаемо буквально любого действительно уважающего себя национального меньшинства.
Раз уж в конечном своем итоге оно всенепременно еще затем отреагирует всевозможными ответными насильственными действиями.
И вот он тот до чего яркий всему тому пример из книги Игоря Губермана «Прогулки вокруг барака».
«А поляки?! Неужели вы думаете, что насильственное присоединение, разделы, всяческие унижения, подавление любого шевеления в стране — это все они простили России? А кого Достоевский, этот нерв души российской, — он кого не любил? Тех же евреев и поляков. Почему же вы поляков сбрасываете со счетов, когда говорите о тех, кто осуществлял российский геноцид? Я вам два имени сразу назову: Дзержинский и Менжинский».

К данному на редкость удручающему списку вполне бы возможно присовокупить еще и кавказцев, которым, тоже в составе Российской империи нисколько так явно невесело некогда жилось.
Ну а заодно и прибалтов, они-то точно в революцию, как только смогли, всею своей кровавой лютостью весьма ведь безумно же тогда отличились.
Ну, а наиболее вящей всему тому первопричиной и стало как раз именно то, что царская власть вообще вот терпеть не могла попросту же никаких инородцев, и всяческого спуску им не давать она и впрямь-то считала безупречно великой и святой своей более чем верной обязанностью.
Да и своих она тоже вовсе-то явно совсем так нисколько не жаловала, всегда их по струнке в единый ряд ставила, чуть ли не седло на них надевала.
Ну а потому и было, куда новому сатрапу весьма же ловко так тогда примоститься, а как раз потому он и взнуздал «кобылу новоявленной российской тирании».
Ну, а наиболее главное, оно именно, в том, что Сталин (Джугашвили) никак не до конца использовал все, так или иначе имеющееся у него всевозможные средства по закабалению народа, поскольку все могло быть и впрямь, куда явно похуже, чем оно уж, собственно, было порою в той беспросветно серой революционной российской действительности.
И в более чем самое надежное подтверждение своих слов автор может привести слова величайшего на свете поэта Александра Сергеевича Пушкина.
Леонид Ляшенко. «Александр II, или История трех одиночеств»
Прислушаемся, например, к А. С. Пушкину, который в свое время писал: "Не могу не заметить, что со времени восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образовательности и просвещения… правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависит стать во сто крат хуже».

Что есть, то есть, и главное тут было только лишь сразу все и везде, безусловно-то, разом местным руководителям до чего сходу слишком уж многое вполне так дозволить.
Причем времена на самом-то деле почти ведь никак не меняются, меняются одни лишь рожи нынче власть предержащих.
Да и как есть неизменным уж в точности далее, так и останется в веках их весьма всеобъемлюще пренебрежительное отношение к своему исключительно и поныне до чего так непроглядно невежественному (а в особенности в осознании всех своих человеческих прав) считай, что от века беспросветно нищему народу.
И главное, до чего многое ведь будет зависеть именно от того наиболее первого и над всем и вся откровенно главенствующего начальственного лица в той многоступенчатой иерархии российского государства.
То есть, нисколько вот оно не иначе, а речь тут неизменно будет идти как раз о том главном лице, чей сколь сурово же над всем и вся надзирающий лик, до чего неизменно и можно будет вполне лицезреть на самом почетном месте в буквально-то любом маломальски значимом начальственном кабинете.
Вот и при Сталине и близко не в едином глазу вовсе так явно не было той еще сколь доподлинно настоящей безудержно неуправляемой вольницы, которая и вправду дозволила бы тот абсолютный же произвол на местах.
Поскольку тот наиболее, главный и, кстати, за все и вся безо всякого сна и покоя денно и нощно ответственный вождь никогда бы никому ни в жизнь не дозволил всех тех величайших зверств, до которых вполне бы могли снизойти его чересчур ретивые приспешники на местах.
Вот и Деникин в его «Очерках русской смуты» пишет о том же:
«Московская власть кроила по живому телу страны новые, небывалые формы организации, издавала и отменяла декреты и одновременно вела борьбу против всех. Борьбу против самовластия мест, где комиссары, комитеты, советы с их чрезвычайными комиссиями расхищали власть центра, проявляя нетерпимый областной, местный партикуляризм. Где, по выражению Ленина, правила не коммунистическая партия, а просто трехвостка. Откуда с низов общественной иерархии, из волости доносился вопль: "Члены советов губят нас, насилуют нашу волю. Над нами издеваются, как над бессмысленными скотами"».

Местные деятели, так и не пробившиеся на самый «главковерх», были, куда и впрямь значительно похуже ЕГО, у них только той всеобъемлюще настоящей власти никогда в руках попросту вот никак никогда не бывало.
Ну а задушевные палаческие качества, что кое-кому из их числа вполне бы дозволили стать сколь безнадежно чудовищным российским Пол Потом у них в действительности на деле явно так были, причем в том еще самом до чего чрезвычайном переизбытке.
А у того безумно подозрительного кровавого диктатора разве что страна «Камбоджи» чересчур маловатой вовсе-то некстати, как уж на грех вполне оказалась, разойтись, по существу, ему было попросту фактически негде.
Ну а иначе бы этакий тонкий знаток французской поэзии, каким был Пол Пот, мог бы и полтора, а то и два миллиарда людей в самые кратчайшие сроки запросто извести именно под тот еще корень.
И разве никак не было посреди наиболее усердных деятелей НКВД как раз этакого рода бесславных гробокопателей?
А именно тех бесславных деятелей, что вполне бы на деле действительно уж явно смогли раз и навсегда ликвидировать в до чего многих и без того бессердечных людях все то хоть сколько-то оставшееся в них еще изначально же человеческим…
Причем вот имея к тому самую полноценную возможность почти любой из их числа мог бы до чего сходу заткнуть товарища Сталина довольно-то далеко за пояс.
И само количество загнанных еще живьем в могилу могло бы на деле быть выше в целые разы кабы у власти оказался не уголовник Коба, а тот или иной ярый фанатик…   
Да и сами расстрелы могли быть фактически полностью явно упразднены именно как мера слишком уж несоразмерно мягкая для «выродков рода людского».
И вот тот другой вполне мог в виде наивысшей меры социальной защиты избрать нечто гораздо более суровое в виде куда так поболее достойного наказания для лютых врагов своей богомерзкой власти.
И разве не могли в СССР, как оно было некогда в ту ныне уж до чего седую старину - людей безо всякого зазрения совести, считай сходу начать длинными рядами на кол за политические преступления без всякого счета начать же сажать?
И ясное дело, что бывали и будут в России, в том числе и подобного рода беззастенчивые ваятели по всенародной крови, что вполне еще могли и чего-нибудь этакое весьма многозначительное новое сколь безумно весьма зверски разом на деле удумать.
Да вот, однако, на все ее до чего, безусловно, самое величайшее счастье, пока еще были они нисколько так никак явно не у дел.
То есть, никогда и близко не было в их в руках той безупречно настоящей политической власти!
Хотя в некотором совсем уж сколь незамысловатом смысле советский военно-промышленный комплекс, неизменно имел в своих рядах этаких лютых недочеловеков, что до чего запросто с ледяным хладнокровием на деле могли бы разом угробить всю планету в одну угоду чисто своих никак неуемных, имперских и идеологических амбиций.
А впрочем, революция — это тот же ядерный взрыв после того самого более-менее полноценного накопления критической массы, да только не между частицами, а как раз-таки между живыми людьми во всем том и без того никак не то чтобы совсем бесконфликтно существующем человеческом сообществе.
Да только зачем — это кому-то было столь импульсивно нагнетать и нагнетать отчаянно скотские людские страсти, чтобы далее так и довелось им на редкость сходу вырваться наружу, а еще и в виде сколь невообразимо гибельного социального взрыва в единый миг так и разнесшего в клочья все, что ранее создавалось столетиями великого творческого труда.
Причем может быть кто-либо некогда явно захотел именно на деле произвести на свет божий чего-либо вполне так безупречно на деле хорошее, и только с инструментами он ненароком явно ошибся…
А между тем всякая , коли не была она той еще верную рукой в меру обуздана, получив должное образование, затем вот становится, только поболее весомой и кичливой.
И уж взвешивать все свои последующие единственно верные шаги она будет так и, размахивая при этом дубиной и будет она деревянная или ядерная, то вот окажется одним делом чистого случая.
Тем более, что безликие вожди советского (отвратительно надуманного красной пропагандой) народа до чего грозно и громогласно потворствовали именно эдакому ослепительно искрометному финалу далее для них никак неприемлемого существования всего того доселе существовавшего старого мира.
А тот для всего их нутра был никак не в едином глазу никак не светел, раз и близко не довелось ему быть туго обтянутым, считай с головы и до пят красными стягами.
Да и вообще главным их верным уделом было бы только лишь всеми теми пустозвонными словесами совсем безостановочно и непрерывно залихватски же громыхать.
Ну а вполне всерьез подумать, как именно будут никак не гордо затем полыхать во времена ядерной войны города и веси по всей территории России, то уж точно было совсем не их чисто служебное, собачье же дело!
А между тем тот удивительно славный траурный марш по всему безнадежно злодейски злосчастному капитализму без всякой в том тени сомнения явно ведь мог, в конце-то концов, и предстать именно в виде, обездолено же безлюдной гражданской панихиды по всей той ранее имевшейся жизни на этой нашей ПОЛНОСТЬЮ единой и НЕДЕЛИМО общей Земле.
И никак иначе тому и не быть!
И ведь и в те нынче вконец отжившие свое старинные времена, когда никак вовсе еще не было тех чудовищно всемогущих технических средств для истребления людей целыми миллионами простым нажатием кнопки, разом-то замыкающей собой некий электрический контакт…
Нет, как-никак и тогда кое-кто из тех власть всесильно предержащих по повелению барской прихоти вполне перестал лицезреть в виде наиболее верной и окончательной цели всякого военного противостояния самое мирное и более чем отныне неразрывно общее последующее же людское сосуществование.
Только и всего, что под неким другим флагом после всего того безумно радостного окончания чисто вот доселе бывших совершенно неизбежными крайне тягостных битв.
И ведь подобного рода взгляды власть предержащих начали главенствовать явно так никак несмотря на то, что полностью по-прежнему буквально каждый из числа правителей всеми силами души столь же твердо, что и ранее стоял за все, то чисто свое самое наилучшее грядущее завтра.
И попросту вот эти до чего наспех вышедшие в люди сподвижники славных идей приобрели себе новое виденье мира, и оно было всецело основано на яром уничтожении зла в самом том еще изначальном его зародыше.
Причем вполне верно осуществить нечто подобное разом уж еще следовало именно таким путем, дабы оно более никогда не могло бы хоть как-то вернуться с того света назад, дабы и далее до чего скверно досаждать всем тем несчастным и сирым им доселе столь страшно обиженным.
А между тем именем очищения и насаждалась та самая наиболее худшая в истории людская клоака, где страх бессовестно властвовал над душами превращая в пепел всю их вполне искреннею страсть к свету и добру.
И это как раз те самые, так и витийствующие, как тетерева на току господа идеалисты и постелили кроваво алый коврик на пути к власти злобным фанатикам красно-серпастой химеры.
А те вообще попросту далее и не представляли себе совсем никакой обыденной, мирной жизни, и главное, только-то потому, что их судьбой неизбежно стало высокое пламя восстания.
Ну а каково им и их народу вообще вот на деле будет еще жить после его до чего постепенного угасания, они вот совсем вовсе-то и не думали.
Знаний у них было с гулькин нос
Зато амбиций целый груженый навозом воз.
Однако именно для того, чтобы сколь безответственно выдавать на-гора все те незамысловато ярые возгласы типа «все долой»…
Нет уж для всего того чересчур много знать было, пожалуй что, сколь безнадежно до чего еще вредно, а то и, считай вот никак непотребно.
Ну а значится, стоило до чего неистово переполниться все вокруг дотла испепеляющей верой…
Ну, а далее ею родимой все, что угодно и будет возможно сколь достойно само собой, верно же оправдать.
И то и впрямь весьма безупречно так полностью верно, что вот все те более чем несносные деятели вселенского добра и всеобщего счастья были настолько неукротимы и огненосны очами, что от их так и сверкающих пламенем речей сколь ненароком, вполне уж могли воспламениться ковры в чертогах иуд-буржуев и помещиков.
Что вот, собственно, затем и произошло, не принеся при всем том ни малейшей пользы всему тому в поте лица своего изо дня в день беспрестанно же кропотливо трудящемуся пролетариату.
И, в конце концов, все ведь еще вышло, с точностью наоборот – та, самая явная дурь, а не доподлинно большая вера в человека и самое лучшее в нем безудержно переполнила всю его душу истым инстинктом лютого собственничества.
Ну а точно также именно идеология социализма и послужила причиной отсутствия у простонародного населения всякого страха пред Господом Богом, а также судом собственной совести.
И стало это так именно потому, что все те духовные ценности внутри сердца прежнего еще дореволюционного россиянина сколь зачастую во многом были переплетены с величавым духом, что был издревле создаваем чистым и славным православием.
Ну а точно также и тем до чего только зазывным колокольным звоном всех тех золоченных куполами церквей.
Ну а при Советской власти, они были, повсеместно либо порушены, либо осквернены, а вместе с ними оказалось втоптано в грязь и все вообще человеческое в точно тех никак не просветленных идеалами революции совершенно же праздных умом обывателях.
Простых граждан именно, что вообще никак нельзя было не лишить всего-то их еще изначального духовного начала безо всяческих затей, дикою силою отобрав у них все то, во что необразованное и целыми веками забитое и забытое проведением население действительно верило всю свою никак порою и неосознаваемую ими сознательную жизнь.
И уж тем людям точно вот надо было только лишь прав как можно поболее дать при действительно твердо стоящей за закон, а не над законом, власти, а не всех тех абсолютно ненужных нищим духом благ чисто же во всем липовой свободы!
И именно из-за этакой всеосвобождающей лихости и несусветной вседозволенности люди и стали бояться даже и нос свой на улицу высунуть, а то еще вдруг ограбят, изнасилуют или убьют за один только тот медный грошик.
Причем на ряду многих иных причин это и есть весьма же суровое производное как раз того, что вместе с религией отмерла и мораль, и ее нисколько нельзя было возродить на основе чисто же формально до чего наспех переиначенных общественных взаимоотношений.
Раз те самые наиболее заглавные постулаты общественного поведения неизменно зиждутся глубоко, глубоко внутри каждого отдельного человека.
И уж точно никак так не создаются они всеми теми крайне отдаленными от всякой весьма доподлинной повседневности исключительно во всем надуманными внешними факторами.
То есть, всякое внутреннее естество каждой отдельной индивидуальности всецело состоит из того, что было заронено в нем еще в детстве и отрочестве.
Причем если в эдаком безупречно праведном духе весьма ведь деятельно воспитать некое новое более-менее здравомыслящее поколение, то, пожалуй, именно этаким путем и взаправду будет возможно со временем хоть как-либо склонить чашу весов во вполне определенную и нужную сторону.
А именно на деле создать весьма прочное изнутри государство твердо стоящее на принципах законности, а не своеволия любого даже и крайне мелкого начальства.
И, конечно, было бы довольно-то хорошо нечто подобное чисто так со временем раз за разом еще превратить из праздных мечтаний в ту доподлинно настоящую быль всякого, пусть даже и некогда уж только затем грядущего общественного существования.
Однако осуществить — это будет возможно разве что коли взвешенно и до конца весьма обдуманно и осторожно, вполне так начать посильно трансформировать те чисто абстрактные идеи в нечто именно вот общечеловеческое.
Причем внушать новое можно одним только новым людям старым надо оставить считай уж все то с чем они более чем неизменно всегда только жили.
Обольстить народ можно, но он крайне падок на слова, а вот дела он может осуществлять разве что лишь на основе личной и чисто эгоистической заинтересованности.
А как раз потому и все воззвания к всеобщему энтузиазму остались фактически втуне.   
То есть, все те броские лозунги о всемерной пользе и свободе, в конце концов, оказались сладострастными призывами о самом еще полноправном освобождении масс от буквально всяческой житейской совести.
Что во время великой гражданской резни и привело в конечном итоге ко всеобщей пользе для одних лишь тех полностью бездушных грабителей и насильников.
И вот они тогда сколь раздольно всячески разгулялись по всей матушке России!
А главные разбойники у народа заодно и душу его ничтоже сумняшеся, взяли да выкрали, выдав ему на сменку грязное белье так вот и состоящее из отвратительно блеклых и одноцветных иллюзий.
Их снизу, как есть весьма старательно поддержали «благородные фанатики», пожелавшие разом до чего благодушно отнять у богатеев ими от века бесстыдно зверски награбленное, чтобы затем без тени сомнения явно так его на деле хватило считай уж именно всемогуще на всех.
То есть дабы на деле досталось вот всего того добра и впрямь-то, значится каждому и поровну!
Что те, что другие, как правило, никаких материальных ценностей вовсе ведь никогда за всю свою жизнь явно не создавали, поскольку слишком были они весьма непосредственно заняты разве что той исключительно взбаламошенной борьбой за некую до чего невозмутимо мнимую социальную справедливость.
А как раз потому от всех их чересчур воспоренных синим пламенем словопрений, и впрямь явно могло бы сходу так вспыхнуть, да и в том самом гиблом пламени раз и навсегда дотла же навеки сгореть буквально всякое насилие над каждым-то в отдельности человеческим «я».
А все ж таки то были одни лишь невозмутимо глупые, никчемные слова совсем беспечно и иступлено верующих во всю ту невообразимо мутную, да и совсем несусветную ахинею…
Причем бравые мысли добрейшей души мечтателей и впрямь-то готовых сходу перевернуть буквально все с ног на голову на этой планете разве что только и крутились вокруг их собственного носа.
И им, пожалуй, было никак невдомек как это планета Земля вполне самостоятельно четыре с половиной миллиарда лет столь бестолково (без их прямого в том руководящего участия) свершала витки вокруг некогда абсолютно безымянного Солнца,
Причем буквально все их мировоззрение было предельно узким, прямолинейным и на редкость двухмерным.
Причем буквально все их до самого предела человеческих чувств яростно же обостренное мировоззрение было предельно узким, прямолинейным и на редкость двухмерным.
А как оно вообще могло быть на деле еще оказаться сколь ведь явно так разом иначе?
Книжные и высокоморальные этические постулаты чересчур громоздки и крайне аморфны.
А, следовательно, вполне еще надобно бы никак не всю ту ныне существующую жизнь со всею основательностью под их прокрустово ложе сколь еще смело п всячески так подгонять.
Нет, скорее явно наоборот вполне надобно бы изыскивать способы разумно и деятельно наращивать на скелете абстрактных рассуждений реальные мышцы способные, куда-либо сдвинуть весь тот ныне существующий общественный организм.
И прежде всего, именно в сторону всеобъемлюще славных грядущих свершений.
Ну, а коли наоборот отчаянно резать по живому, чтобы сколь вот глубоко вонзившись в саму плоть всех жизненных неурядиц обнажить же твердые кости, дабы до чего старательно и вправду затем вырезать все, то вконец омертвевшее, гнилое и лишнее…
Нет, уж идя именно подобным навеки проклятым путем, и можно будет сходу лишить свой народ всяческой вообще надежды на какое-либо до чего и впрямь неподдельно славное грядущее.
Раз ничто подобное никак не могло во всем том дальнейшем действительно уж на деле еще предстать именно в виде самой доподлинно реальной картины всякого того невообразимо благодатного и исключительно отрадного развития всего того человечества, как единого целого.
Да и вообще все книжные теории могут породить одну лишь остро звенящую в ушах пустоту, а потому и совершенно не могло какое-либо их применение и управлению оказаться самой безупречно настоящей и вполне достойной предтечей гораздо лучшего грядущего миропорядка.
Да только весьма грубая убедительность общественно признанной глупости неизменно состоит именно из столь огромного множества мелких шажков центральной тоталитарной власти, что в конечном своем итоге и становиться именно так уж почти безвозвратным путем в трясину всякого идеологически половозрелого маразма.
Причем — это как раз именно те, кто тем чересчур беспечным массам туда ведь наиболее первыми дорогу прокладывал и были весьма безнадежно, считай ведь чисто житейски изумительно искренни.
И прежде так всего в том самом своем до чего чудовищном самоослеплении всеми-то теми будто бы разве что только грядущими вселенскими благами, которые они и вправду на деле хотели подарить всем тем еще народам земли.
И это как раз из-за той более чем глубочайшей искренности им и впрямь вполне удалось не мытьем так катанием явно же заразить людские толпы идеями, как бы это им сходу взять все то черное зло да буквально-то в единый миг раз и навсегда его полностью извести.

А между тем сам вот душевный настрой всех этих почти бестелесно худых и хмурых зачинателей революции был как есть, словно у тех же узников, что вдруг до чего внезапно разом вырвались из темного подземелья на столь ими издавна вожделенную и долгожданную свободу.
И это как раз-таки им и довелось в качестве заклятого врага всего того ныне существующего общественного спокойствия как-никак на деле ведь явно включиться в ту сколь необычайно активную борьбу, сыпя и сыпя при этом всякими пустозвонными словами.
И ведь довольно мало кто из общего числа представителей интеллигенции хоть как-то некогда помешал сколь  беспрепятственно распространять хулу о сущей безрадостности серой нынешней (еще дореволюционной) обыденности, как можно подалее, шире и раздольнее.
И это как раз-таки тем всяческим «маститым реформаторам» и довелось сеять же семена всех тех сплошь до чего наскоро надуманных в угаре винных паров и спертого воздуха чисто анархических идей.
Причем все те безнадежно мечтательные радетели грядущих несметных благ были чересчур уж так явно расхристанны и разношерстны во всей своей, пожалуй, что именно как есть чисто скоморошьей красе.
Ну, а также и сколь без конца и края были они до чего взбаламошенно чертовски разнообразны во всей своей исключительно многоплановой цветовой гамме.
Причем в том самом чисто российском нисколько не черновом варианте событий все те былые тени французской революции лишь вот поболее до чего основательнее разом сгустились…
Все-таки якобинцы, при всем своем моральном уродстве и безнадежно фанатичном изуверстве, желали одного лишь очищения, света вместо вековой тьмы, а вовсе-то не разрушения всех до единого устоев совсем так разве что ненароком единовременно с ними существовавшего общества.
Ну, а господа большевики смотрели на весь окружающий их мир в некотором смысле, совершенно уж как есть безупречно во всем явно иначе.
Поскольку, им ведь собственно как-никак еще надо было все, то прежнее, считай в единый миг раз и навсегда до чего безоговорочно сколь же яростно вполне сокрушить.
Деникин в его книге «Очерки русской смуты» пишет об этом так:
«Этот упрощенный большевизм - с типичными чертами русского бунта - проводить было тем легче, что он отрешился от всяких сдерживающих моральных начал, поставив целью первоначальной своей деятельности одно чистое разрушение, не останавливаясь при этом перед угрозой военного разгрома и разорения страны».

И главное все это разве что лишь оттого, что, они себя на место Господа Бога вовсе вот не единожды тогда разом поставили.
И все — это потому что Его по их исключительно передовым представлениям никогда и не существовало в той до чего как есть чисто ведь изначальной природе вещей.
Ну, а более ранние пташки «народной воли» были во всей основной своей массе явными сторонниками деизма - учения считавшего, что Бог - Он, конечно, есть, да только никак не вмешивается Он в управление этим миром.
Раз вот сидит тот сколь недалекий создатель всего сущего где-либо совсем в сторонке, попросту на завалинке.
Ну, а что касаемо тех, кто стал на путь самого отъявленного обличения рабского и господского быта, который между тем так и покрылся копотью из-за до чего незапамятного от глубины веков чисто, как есть исключительно житейского людского существования…
То вот как-никак, а эти самые люди были со всею отчаянной целеустремленностью вполне готовы сколь еще беззастенчиво драться за свою голую правду, уничтожая при этом сами основы всего того минувшего, а не только постепенно уж преобразуя его несколько так совсем по иному и исключительно по своему.
И главное, буквально всем им была свойственна святая вера в блаженное бытие, считай заранее сколь еще надежно гарантированное каждому после славной победы их бравых идей…
Ну, разве что исключая, быть может, лишь тех отпетых кровопийц и подлых душителей свободы.
И главное совсем — это никак не в ту потустороннюю и загробную светлую жизнь они до чего немедля совсем беспечно всею душою до чего только сходу уверовали…
Нет, уж именно в ней они раз и навсегда совершенно так окончательно отныне полностью разуверились.
То есть, и близко не осталось в них какой-либо веры в чудесное бытие, что в том самом навеки былом и ушедшем весьма сладострастно и было им всем некогда сколь еще всерьез явно так наобещано сладкоречивым поповским речитативом.
Поскольку теперича им всем был нужен один лишь тот ее вполне земной, как есть чисто «по воде вилами писаный» аналог.
Ну, а во имя самого последовательного воплощения в жизнь данного великого всеобщего блага всего-то и надо было до чего еще многое, считай ведь полностью на редкость заново перекроить.
Уж как есть безусловно, так сходу переделав абсолютно все в этом мире явно лишь всецело по-своему.
Ну а затем и великое счастье само к нам тогда всенепременно вскоре разом еще точно нагрянет.
Да только весьма своевременному и насущному его приходу в наш век образования и культуры, безусловно, так воспрепятствует одно лишь самое безмерное засилье чертовски стародавнего рабства и замшелого варварства всевозможных унижений и лакейского лизоблюдства.
ДА только уж как бы, не так!
И дело тут было совсем не в самом по себе атеизме, как таковом, а именно в чьей-либо исключительно слепой убежденности, что весь этот мир скроен очень даже крайне неказисто же плохо, а потому его и надо бы на самую скорую руку всеми силами до чего незамедлительно разом так весьма ответственно переиначить.
Причем в той самой до чего абсолютной и впрямь-то никак незатейливой схожести именно с тем, как то ему и самому явно ведь затем пойдет на одну только самую великую пользу.
А между тем никак нельзя было бы — это окрестить хоть сколько-то иначе, нежели чем чисто так ведь вовсе пустоголовым и сколь пространно же суровым мудрствованием.
А все — это потому, что в чем-либо подобном и близко так никогда не было хоть сколько-то поболее вполне ведь настоящего здравого смысла, нежели чем в любой народной сказке с тем самым на редкость бесподобно счастливым концом.
И уж действительно главным тут будет именно то что, во всех тех сколь непосредственно назревших книжных реалиях все было исключительно просто и ясно, как впрочем, и то немыслимо радикальное и скоротечное лечение мигрени, путем безоговорочного усекновения чьей-либо еще изначально непутевой головы.
А между тем как раз именно подобными делами всякая революция, собственно, и занимается.
Да еще и с самым что ни на есть весьма небывалым размахом, сколь судорожно при всем том отчаянно благословляя и боготворя всех своих ничтожных вождей.
Раз уж это как раз они и наделили ее подобным великим, можно даже сказать эпохально же суверенным правом.
Хотя что, правда, то, правда, жизнь, она сколь неизменно тяжка под сущим гнетом до чего не в меру зловредных народных эксплуататоров!
Да, так оно и есть, а потому и, говоря, обо всем том весьма откровенно а, кстати, и безо всякого никому ненужного пафоса, капиталистическое, а некогда ранее феодальное угнетение действительно являло собой самый откровенный дикий мрак.
А впрочем и вообще имело оно самый явный образ лютого врага буквально-то всякого духовного прогресса.
Однако при этом надо бы тут явно намекнуть именно на то, что исключительно так крайне жестокое подавление воли и закабаление человека человеком столь всевластною рукой невообразимо же давно пришло со всем исподним в людской натуре в те вовсе незыблемые, можно даже сказать, закостенелые формы…
Ну а потому и какие-либо существенные изменения во всем том и близко никак ведь пока не предвидятся.
И можно именно о том духе разом как есть еще, собственно, высказаться, что вот как тут только не крути, а попросту явно сжилось оно с нами… словно те кандалы, что некогда влитую срастались с несчастными узниками старинных подземелий.
И от всего этого никаким необычайно суровым насилием было и близко-то считай так ни в жизнь совсем ведь никак попросту не избавиться!
А точно также следует же держать строго в уме, что всякое, то или иное чисто внешнее, лютое и вызывающее сильнейшее чувственное отторжение недобро закабаления одних людей другими, безусловно-то никак не проистекает от самой сути чисто животного происхождения человека.
Института рабства, в самом так доподлинно его теперешнем понимании некогда, в том весьма отдаленном от нас первобытном прошлом явно уж не существовало даже в помине.
Жестокая эксплуатация человека человеком – это сколь явное суровое новообретение современной зрелой цивилизации, а потому ничто подобное попросту и близко вовсе-то не являлось вполне же естественным и первородным олицетворением того самого первоначального человека-зверя.
И это разве что со всеми теми наиболее животными проявлениями всей той до чего многоликой человеческой сущности можно и нужно бороться при помощи самого сурового и беспощадного насилия.
А вот с сущими огрехами недостаточной цивилизованности нужно бы разбираться медленно и культурно, а главное, очень ведь даже предельно во всем крайне так до чего еще осторожно.
Причем всякое гиблое угнетение, и вовсе не только в его современной интерпретации, — это куда вернее явный продукт самой конкретной надстройки над всею той до чего еще примитивной и убогой дикостью.
Ну, а как раз, потому это и есть, до самого так конца наиболее естественное следствие иерархически довольно во многом на редкость же многослойно обустроенного цивилизованного бытия.
А из всего того вполне однозначно само собой разом и следует, что это – всего-то навсего наиболее темная сторона общечеловеческой культурной действительности.
Ну, а потому и представляет оно из себя явный же шлак всего того возвышенного величия, каковое можно подчас лицезреть воочию, посещая великие исторические места.

При этом ведь нет совсем ничего, что было бы яснее и безукоризненно проще…
Несомненно, данное сколь до чего прискорбное положение вещей, действительно, так весьма вот недвусмысленно во всем до конца на деле противоречит, тем самым безупречно наилучшим человеческим чувствам, ну а посему всякому тому достойному сердцу от всего этого явно уж бывает совсем нестерпимо подчас так вполне вот исключительно больно.
И кстати, именно как раз в связи с этим разум культурных и просвещенных людей и впрямь-то сколь агрессивно и совсем безутешно же воинственно противопоставил все свои изумительно возвышенные принципы тому крайне плачевному, однако, при всем том на целые века прочно и поныне так до конца устоявшемуся, социальному положению общества.

Однако нашлись же умники, что безо всяких долгих и совершенно излишних прений, наспех так яростно вооружившись до самых зубов тяжеленым, что твой булыжник «Капиталом», до чего еще делово и впрямь вознамерились привести весь этот многоликий, никак не бесплотно окружающий нас мир во вполне надлежаще полностью должное соответствие чьему-либо столь лучезарно сияющему необычайно возвышенному облику и подобию.

А между тем этакому социальному эксперименту, попросту вот беззастенчиво взявшему на щит совершенно бесплотные надежды на самые скорые и многозначительные перемены, попросту как есть, заранее была уготована та самая кромешная тьма всех полностью беспочвенных, однако в принципе еще изначально же всеблагих (на одну только великую людскую беду) начинаний.
Попросту никак ничего хорошего вовсе-то пока явно не выходило из всех тех совсем наспех, бездумно и скороспело осуществленных прожектов.
А все это именно потому, что они разве что сколь еще бестрепетно были основаны на одних тех до чего многозначительно наилучших славных и весьма взвешенно, считай абстрактно же здравых намерениях.
Безо всяческой соответствующей сметки, да и весьма многолетней обкатки на сколь до того весьма необычайно суровой практике бытия, такие вещи до добра никого и никак явно не доведут, даже если бы речь пошла разве что вот о создании некой той чисто доморощенной артели на каких-либо никогда ранее никем пока не испытанных, экспериментальных принципах производства.

И этакому величайше великому (от всех радужных иллюзий) почину уж на роду, видать, было сразу так и написано взять, да сколь еще наскоро возродить некогда повсеместно же процветавшее в той еще седой древности идолопоклонство, да и со всеми его внешними атрибутами и прежде всего человеческими жертвоприношениями во имя некоего самого наилучшего, «светлого» будущего.
И вот чего пишет обо всем этом Савинков в своей книге «То, чего не было»:
«Только тот делает революцию, только тот поистине творит будущее, кто готов за други своя положить душу свою.
Слышите? Душу… Все то, что вы говорите, очень верно, очень благоразумно, но совесть моя не может принять ваших слов. Понимаете, совесть… Надо отдать все, уметь отдать все. Только в смерти - ценная жертва…»

А между тем никак не от старости умереть во имя революции или, что однозначно так будет, куда ведь явно намного логичнее, за свою горячо же любимую родину голову сложить можно было, и в те абсолютно как есть, считай ведь любые прошлые лета.
Однако действительно праведным — это окажется разве что лишь именно так тогда, когда ко всему тому человека более чем сколь ответственно побуждает чисто внутренняя, а никак не всеобъемлюще внешняя первопричина.
А уж принять подобную жертву от других со всем тем на редкость необычайно великим олимпийским спокойствием, стоя при всем том где-либо до чего ведь отрешенно явно так в стороне…
Нет, на что-либо подобное вполне были способны разве что те и впрямь исключительно предприимчивые и самовлюбленные негодяи, совсем ни во что существенное вовсе не ставящие всякую ту ЧУЖУЮ человеческую жизнь.

А ведь те прощелыги, что сколь немыслимо взъелись на буквально всеобщее катастрофическое бесправие не одних отдельных людей, отчаянно слали на верную погибель во имя некоего чисто абстрактного всеобщего блага, но и вообще, то никак неродное им поколение, недолго думая возжелали возложить на «плаху достижения только-то некогда последующего всеобщего процветания».
И уж ради безупречно единоличного на этом поприще лично как есть именно так своего преуспеяния, они на деле были готовы пообещать хоть Луну с неба сколь незамедлительно тут же мигом буквально разом сходу достать.
Точно так пылкий любовник, склонявший девушку к физической близости, в тот самый момент был готов ей наобещать, чего это ей будет только угодно, однако, после ее грехопадения, будучи на редкость низменным и злым проходимцем, вполне он мог с нею обойтись как угодно подло и сколь отвратительно же жестоко.
Автор имеет в виду те нравы, ни в коей мере никак не теперешние.
Деникин в своей книге «Очерки русской смуты» сумрачно пишет о том, как серая и никчемная толпа крайне бестолково и слепо прямо ведь, так и пошла тогда за большевистскими полумистическими обещаниями.
Да вот, однако, такова она, в сущности, суть буквально-то всякого обезумевшего от всех тех прошлых невзгод простого народа.
Он всегдашне до чего искренне жаждет быть сколь наскоро обманутым фактически любым, даже и самым слабым лучиком светлой надежды, ну а те, кто жрал и жрал от пуза на тех и впрямь чересчур привольных и вольных швейцарских хлебах, на обещания тогда совсем уж никак явно так не скупились.
И вот они те весьма ведь проникновенные слова Деникина, что сколь сурово же соотносятся как раз-таки на данный счет.
«Хотя суровая действительность стояла в разительном, вопиющем противоречии с обольстительными посулами большевистской пропаганды, но она имела действительный известный успех. И не только в силу ошибок, проявленных противниками советской власти, но и потому, что не встречала равноценных по демагогической сущности обещаний с другой стороны. Потому что не улеглась еще вырвавшаяся из берегов народная стихия. Народ жил еще миражами, хотел быть обманутым и поддавался соблазну».

Некие добрые люди, пусть и неуклюже, а все-таки и впрямь до чего резво явно ведь некогда попытались хоть чего-либо более-менее стоящее сделать, дабы всем сразу жить стало, куда значительно лучше, однако опыта у них было как-то, безо всякого в том сомнения несколько ведь пока еще попросту совсем маловато…
Да только откуда это ему было, собственно, у них хоть как-либо и близко так собственно разом уж взяться?
Большевики, всегдашне обитали, а лучше бы прямо - сказать с жиру бесились в крайне далеких от всех тех российских реалий эмиграциях, ну а эсеров боевого крыла больное насилием время довольно-то серьезно совсем неслабо тогда разом повыкосило…
О… они смело рвались в бой с царизмом, а не тупым языком безликих терминов перемалывали косточки всей той некогда вполне правоверно существовавшей никак так явно не худшей власти.
Однако почему бы — это большевикам было сколь вдосталь не потрепать своим длиннющим языком, да и слюнями во все стороны не побрызгать, до чего обильно при всем том всяческие яства  самодостаточно и безостановочно на редкость разом-то поглощая?
Уж как есть, находясь при всем том где-либо весьма вот далече от родного дома, а именно более чем явственно пребывая в той еще почти добровольной своей эмиграции в сколь пожалуй и по сей день совсем так чересчур гостеприимных пенатах старушки Европы.
А то между тем, и было наиболее главным большевистским средством по достижению вовсе вот немыслимых же высот грядущего переустройства буквально-то всех пределов вселенной.

И ведь то фактически единственное, что все те кривобокие деятели и вправду умели безгрешно же делать во всеобщее то чисто разве что грядущее благо, так это совсем беспутно и самоуверенно всячески разглагольствовать, всесторонне при этом затрагивая тонкие струны души до чего многих простых и наивных обывателей.
И вот, несмотря на то, что были они исключительно, как есть бесконечно же далеки (во всяком духовном смысле) от каких-либо вообще народных масс, им явно так вскоре удалось на деле овладеть безраздельно собственническим простонародным сознанием.
Ну а те, кто против царской власти всеми силами бунтовал, а не при помощи одних тех обличительных и страстных воззваний с нею боролся, шибко сыпать чужеродными словесами никак не умел, поскольку лозунгом этих борцов было дело, а не самая что ни на есть отъявленная демагогия.
Ну а некогда затем они как раз на то за что им до того довелось бескомпромиссно  бороться… вот именно на то всем-то брюхом своим и напоролись.
И надо же, всех тех, кого царская власть, помиловав, не казнила, тех Коба - новый царь - жизни или свободы попросту мимоходом лишил.
Ну, а где, собственно, первопричина всей этой их чертовски же взъерошенной лютой дикости?
И в том ли тут все было дело, что в старом диване узурпаторства в великом множестве завелись донельзя алчные до рабоче-крестьянской крови клопы?
Да вот, однако, при всем том чрезвычайно развитом социализме их только лишь поболее разом-то стало…
Так что и близко никакого житья от них считай, никому попросту ведь тогда далее не было, да и стали они куда только пуще всячески заедать, куда уж отныне лишь поболее нищее население.
Те внешние исключительно лицемерные перемены одной лишь той самой безудержной болтологии более чем сходу бесславно разом же прибавляют!
Да и вообще чего — это именно могло бы хоть сколько-то еще в единый миг действительно перемениться?
А ответ он между тем сам собою необычайно же прост и полностью ясен.
Ну, никак вот ничего такого на деле и вправду всецело существенного!
И это так следуя как раз тому вполне ведь естественному жизненному постулату, что посреди всех прочих в большой барабан войны с великим общественным злом всенепременно так всего усерднее бьют именно те, кому до самой крайности было, сколь явно охота играть роль главной скрипки во всяческом и близко неважно каком общественном оркестре.
А коли чего — это тут вообще ведь попишешь, раз никак не сподобилось оно при всем том к тому чисто так исступленно непокорном совсем безвестной своей судьбе считай вовсе совсем неудержимом своем хотении…
Причем — это тем более будет собственно так, коли все это стало ведь таковым лишь из-за одного того чьего-либо совсем  изначально на редкость низменного общественного положения…
Ну, а чего тогда этакому умнику, собственно, делать?
Не сидеть же и плакать у разбитого корыта всей-то своей мелкой, корыстной и крайне так не в меру амбициозной тщеславности?!
Да уж понятное дело, идею в зубы, и на свой рыцарский щит, а затем и запросто марш вперед за правое дело!
Так что то самое сколь многозначительно веское аристократическое происхождение вполне вот могла всецело же заменить «довольно крепкая лиана фальшивой и воинственно демагогической идеологии».

И это как раз только, поэтому та вконец облезлая, взлохмаченная обезьянка, единственное, что столь вот довольно-то стояще (а можно сказать, и виртуозно) умеющая делать, так это во всей своей крайне остервенелой запальчивости строить и строить рожи всему своему вконец обнищавшему немецкому народу…
Нет, совсем, никак и близко не иначе, а наиболее главным достоинством Гитлера было разве что одно то весьма бесподобно толковое его умение сколь вот искусно же бесовски кривляться самыми отвратительными ужимками так и, изображая из себя само Проведение, что в виде наиболее щедрого дара и впрямь-то было ниспослано всему многомиллионному германскому народу.

Ну а той до чего бесподобно яркой ко всему тому первопричиной, вполне возможно, и стал как раз-таки именно страх германской буржуазии пред вовсе-то совсем нисколько не бескровной возможностью самого всенепременного когда-нибудь еще затем повторения русского сценария, причем на сей раз именно на той исконно немецкой земле.
И эти опасения носили весьма справедливый и более чем объективный характер.
Другое дело, что пастух у того стада оказался дико же волчьей породы…
И вот ведь чего и вправду может на деле выйти от одного того на редкость беспрецедентно большого и до самого конца всею душою донельзя прочувствованного желания досадить бы пришлому злу при помощи его-то собственных, разве что лишь исключительно местных вволю окрылившихся сатанинских сил.

Однако все те бестрепетно чистые и благие изначальные намерения были самыми, что ни на есть, всецело как есть сколь еще явно хорошими, – вполне возможно отчаянно завопит какой-нибудь безрассудный и весьма благонадежно потомственный либерал-утопист.
Ну, что же, и впрямь-то, явно вот допустимо, что все — это было именно так, а никак и близко совсем не иначе.
Однако как раз та самая считай вот бездонная пропасть неизменно так всегдашне разом и разверзается промеж двух дальних берегов совершенно различных подходов мышления низов общества и пресловутых деспотичных верхов.
А кроме того этот немыслимо глубокий провал как есть до чего безмерно же всеобъемлющ по всем-то своим формам и проявлениям, а прежде всего именно в плане всей той довольно обыденной и повседневной житейской логики.
А как-либо по-иному то и быть вовсе-то никак явно вот попросту так и не может!
Причем как-никак, а чисто уж только поскольку, что в том самом строго социальном плане внутри довольно приземленного сознания самых различных социальных групп человеческого сообщества, в каком-либо ином ключе все — это могло бы себя проявить в одних лишь никак не на ночь рассказываемых сказках лучезарно настроенной, литературной и окололитературной братии.

Причем все их родоначальное древо явно вот никак не является хоть сколько-то доподлинно аристократическим в некоем том сколь многозначительно духовном смысле, а куда скорее было оно считай совсем безнадежно опричным – и разве что чисто так несколько переиначенным в свете и духе всепоглощающего европейского либерализма.
И это как раз именно в связи, с этим все те Герцены, Белинские, Чернышевские и ополчились всем тем сколь промозгло сиплым кагалом на ту совершенно безликую истину, столь тяжким усилием радостно разрывая ее при этом зубами на самые те считай так наиболее мелкие всевозможные частности.
И обо всем этом еще Чехов в своей повести «Дуэль» до чего остро некогда написал:
« — Вот они каковы, макаки… - начал фон Корен, кутаясь в плащ и закрывая глаза. - Ты слышал, она не хотела бы заниматься букашками и козявками, потому что страдает народ. Так судят нашего брата все макаки.
Племя рабское, лукавое, в десяти поколениях запуганное кнутом и кулаком; оно трепещет, умиляется и курит фимиамы только перед насилием, но впусти макаку в свободную область, где ее некому брать за шиворот, там она развертывается и дает себя знать. Посмотри, как она смела на картинных выставках, в музеях, в театрах или когда судит о науке: она топорщится, становится на дыбы, ругается, критикует…»

И ведь как раз эдак оно и есть, причем буквально-то при любом раскладе, если до чего всячески во всем вполне следовать именно доводам разума, а не на редкость прытко идти самым наилегчайшим путем, считай так доведенных до самого так необычайно чувственного экстаза, безусловно-то само собою сколь еще очаровательно прелестных, изысканных чувств…
И куда это вообще от всего этого нам, собственно, деться, раз уж сходу бы надо безо всякой утайки разом признать, что вот вовсе-то не было ни малейшей связи между процессами мышления, у всяческих любителей сладко позевывая помечтать, вкусно отобедав и простого люда, прозябающего в болоте сущей оскуделости и вопиющей нищеты.

И попросту донельзя же тупо с жиру беситься вполне вот свойственно, пожалуй, буквально-то всем, кому его интеллектуальная лень никак не дозволяет изыскивать исторические примеры развития общества несколько иным, а не только-то беспардонно жесточайшим путем и близко вот никак неправого и дикого насилия.
А между тем действительно были именно те более-менее праведные пути-дороги, и их надо было разве что лишь как следует до чего надежно адаптировать, дабы по ним было бы затем и вправду еще возможно совсем вот неспешно, разом и двинуться в путь.
Однако, вот оставаясь при этом исключительно так на своей родной РОССИЙСКОЙ почве.
Уж вовсе-то и близко при всем том, никак не пытаясь до чего весьма откровенно насильственным путем всецело так приподнять довольно существенным образом вверх, весь тот и по сей день крайне невежественный и простоватый народ.
Поскольку до всего своего собственного титанически необъятного духовного величия никакая интеллигенция его ведь ни в жизнь и близко-то явно никогда не подымет.
Да оно и при всем том сколь безмерно так и вовсе-то именно вот совершенно излишне.
Раз на самом-то деле наиболее главным тут будет как раз безо всяческих лишних слов сколь еще незатейливо вывести в люди именно тех самых отдельных из его представителей, что и впрямь до чего полноценно затем окажутся хоть как-либо на деле того и вправду достойны.
Причем сколь ответственно дав именно им вполне полноценное образование, да и самые что ни на есть более чем действенные бразды правления и можно будет постепенно приобщить простой народ к бремени власти.

Ну а коли ту крайне невежественную, серую толпу как-никак вот сходу чересчур же деятельно приучить, самою собою со всей ответственностью трезво управлять, то вот тогда тот так и возникший вслед затем общественной строй более всего и будет собою напоминать чудовищной же величины муравейник и более ничего собственно ведь вовсе иное.
Причем как оно и понятно представители всякого простого народа, низведенные до положения муравьев, не станут уж тогда хозяевами жизни, а окажутся они разве что совсем безликими исполнителями чисто чужой барской воли.
Правда, те, кто еще загодя создавали условия для страшного социального взрыва, думали при этом о чем-то явно совершенно так вовсе другом…
Ну а в конечном итоге - одно лишь безбожно короткое время самой безостановочной чехарды смены некоей той и впрямь окаянной и беспутной власти всяческой той как есть самой наихудшей другой…
Причем даже и само, то и впрямь до чего бесноватое время вполне как есть, при всем том сколь еще неизбежно ославилось вовсе бесчеловечной, кем-либо чисто совсем извне привитой дикой анархией…
Ну, а затем как-то почти сразу и наступила на редкость чудовищная эпоха практически полного забвения всяческого здравого смысла в чудовищно ярком свете отныне вот вовсе безгрешной грядущей жизни в том сколь еще наскоро обновленном и подкрашенном атеистической идеологией (коммунистическом) раю.
Ну а пока суд да дело, пусть себе всякое нынешнее племя хоть совсем с голоду буквально-то все как некогда мамонты фактически полностью вымрет, раз вот оно никак не более, нежели чем мелкий уголь в топке мировой революции.

И нынешний «ничтожный люд» вполне должен был именно в ней, словно та еще свечка сгореть, причем именно только ради сколь еще безоговорочного счастья тех самых призрачно надуманных грядущих поколений (существующих в одних-то мозгах ревностно чтущих свою теорию, чрезмерно прямодушных благодетелей всего того чисто абстрактного рода человеческого).
Причем этаким отчаянно бравым теоретикам и впрямь пришло в голову полностью разом переступить через нынешних людей, дабы от всей великой щедрости своей души более чем достойно облагодетельствовать неких людей вовсе ведь из иного и куда поболее чем ныне светлого будущего.
Да только между тем жили все те так уж и осчастливленные новой судьбой грядущие пролетарии всею той самой полновесной жизнью в одном лишь том никак не в меру растравленном и всеблагом воображении ярых охотников за неким тем исключительно пресловутым всеобщим счастьем и благополучием.

А тем временем вконец обнищавшая от войн и воровства Россия фактически разом увязла по самый лоб в зыбучем песке лживых иллюзий, сотканных из сизого дыма, до чего обильно выделяемого сырыми дровами социальной печи построенной из малых кирпичей большого террора.
ПРИЧЕМ ГЛАВНОЕ ТУТ ИМЕННО, ТО, ЧТО НАЧАЛО СВОЕ ВСЕ ЭТО БРАЛО как раз из всех тех отчаянно бравых усилий крайне левых и бесовски басовитых радикалов.
Они хотели чрезвычайно широкой власти народа, но сам народ для них при всем том был одной лишь тягловой силой, а главным для них была разве что сама идея…
Они ей одной верно служили и именно перед нею склоняли колени, а народ их интересовал при этом как та самая лошадь, которую можно вконец уж и до смерти загнать все-таки достигнув главной цели, а именно построения величавого здания общемирового коммунизма.
Пророки вездесущего грядущего счастья нисколько не стремились буквально разом облегчить рабочим жизнь, а только лишь явно ведь они всячески расстарались весьма изощренно замусолить и засорить простому люду мозги до чего верно зомбирующей их никак вовсе недалекий интеллект отчаянной пропагандой об их, значится, самой непомерно великой собственной значимости.

И ведь все это разве что лишь сходу захламляет людское сознание безнадежно блажными иллюзиями, а люди, пришедшие в этот мир уже вслед за тем первым легковерным поколением непременно утратят веру в сколь многое из того, что доселе так или иначе составляло моральный костяк всего того довольно-таки монолитно существующего общества.
Причем наиболее бесправным племенем при всем том окажутся именно люди наиболее близкие к сырой земле, и их безымянными могилами и будет весьма ведь верно разом утоптан тот самый бескрайний путь в то самое беспросветное светлое некуда…
И коли тому уж, будто бы отныне сколь доморощенно правящему рабочему классу, большевики, считай ведь чисто с самого начала своего правления хоть и совсем-то немного, но кое в чем явно вот разом потрафили…
Но то были именно те самые городские труженики, они хоть и грамоту толком никак не знали, да только о правах своих, какое-никакое, пусть и самое туманное, представление все-таки явно вполне на деле имели.
В то самое время как всякий простой крестьянин был от века забит и невежественен, а потому его ничтоже сумняшеся и было возможно совсем в бараний рог безо всякого промедления разом скрутить.
Правда тот был на деле способен, считай, что почти добровольно согнувшись, до самой земли вдруг совсем же внезапно спружинив, во весь рост сколь еще воинственно вот распрямится, да только существовал ли какой-либо во всем том смысл, коли все силовые рычаги в государстве были вовсе не в его мозолистых руках.
Да тот крестьянин и расписаться толком за себя никак не умел кроме как тем еще кривым крестиком, зачастую никак не вскользь и обозначавшим его последующий (при большевиках), заранее предопределенный, весьма ведь печальный удел.
А все-таки как раз именно ради этакой босоногой бедноты, насколько — это вообще небезызвестно автору этих строк, и была некогда в великих муках бесчестья довольно-то наспех сотворена та самая весьма незатейливо ВЕЛИКАЯ ОКТЯБРЬСКАЯ революция.
Причем она вот целое десятилетие затем серо и скромно именовалась «Октябрьским переворотом».
Однако на тех самых бесчисленных и безымянных крестьянских могилах никто из большевиков крестов тогда никак не удосужился поставить.
А между тем бывало и такое, что и родным и близким тоже сие было никак вовсе ведь совсем тогда не по силам.
И поневоле они гнили душевно рядом с трупами наиболее близких им людей, раз они явно уж вовсе не были в состоянии их хоть сколько-то вовремя разом придать той еще извечно сырой от дождей и слез земле.
И вот оно, то сколь великое и безумное счастье с голоду разом опухнуть за всю ту откровенно демонически бесноватую советскую власть!
Осчастливленные ею толпами отправились прямиком в рай, как оно вроде и было положено всем тем, кто до чего много и совершенно безвинно страдал при всей той своей честной и безо всяких обиняков открытой жизни!
Ну, так может, эти «заморенные голодом массы» должны были сколь слезно отблагодарить господ товарищей за то самое, что те всеми теми своими палаческими действиями, безусловно, так полностью уж «достойно» обеспечили им вечное блаженство в некоем ином мире?
А впрочем, автор именно в том сколь еще глубоко убежден, что когда комиссары их черную, словно грозовая туча душу Богу на закланье действительно отдали, до тех пор, явно живя всю свою жизнь в самом полнейшем сытом довольствии и благоденствии, они эту самую «благодарность» и получили сполна и сторицей!
Причем никакого того более-менее достойно, живущего государства действительно пребывающего в том истинно настоящем, а не десять раз липовом достатке, они, в каком-либо том или ином конечном итоге, нисколько так явно не создали.
И главное — это все при том, что вполне нам современные акулы-капиталисты свои народы более чем достойно же ныне кормят.
А вот в Америке 19 века немалая часть белого бедного населения, жило фактически на бобах, а то и попросту голодало.
Достаточно вспомнить рассказы О.генри о тех временах.
Причем точно то же самое происходило буквально везде во всем этом мире.
Но зато когда весь тот капитализм действительно со временем все-таки выбрался из всех своих тесных пеленок совершенно как-никак простые рабочие люди стали жить буквально везде полностью на редкость вовсе иначе.
Ну а тот сколь давно ныне никак не прискорбно покойный СССР, и был самым наилучшим образцом нравственного и экономического тупика за всю ту довольно-то ныне весьма и весьма длинную и пеструю историю всего человечества.
А нисколько так вовсе недобрая память об наиболее ужасных и неправедных делах этого кровавого режима всенепременно поможет всем нам хоть как-то очиститься от липкой грязи прошлых и крайне так весьма гиблых иллюзий.
Ведь надо бы хотя бы теперь, раз уж опомнились, и впрямь, что есть сил начинать сколь еще неспешно возводить храмы за упокой души всех тех безвинно убиенных антихристом, изошедшим из ада в этот наш и без того во многом сколь пока без всякой меры мучительно жестокий мир.
А Советская власть – это именно тот еще Люцифер в одном из самых наиболее омерзительных из хоть когда-либо вообще возможных его обликов!
Зло, объявив себя, добром при этом творит неимоверно чудовищную разруху, и прежде всего - в головах.
И сколь беззаветно извратив все те сколь невообразимо долгими веками до той поры, почти безо всяких изменений просуществовавшие моральные принципы вполне возможно было чисто так со временем на редкость беззастенчиво вздыбить к самым небесам всю ту доселе чисто бытовую темень и ложь.
И вот те самые бездушно прямолинейные простачки и будут затем всею своею мелкой и недалекою душою всецело стремиться как-никак, а до чего всемогуще всею силою мысли достичь неких далеких звезд.
Ну и понятное дело, что эти темные душой, но зато всем тем марксистским вероучением доверху же пропитанные неучи, так и, мечтая о чем-то более чем явно несбыточном, при всем том чисто ведь до конца разом пренебрегали тем, что ныне у них находилось прямо-таки, как есть попросту, считай под ногами.
О да, они более чем явственно захотели разом сходу достичь призрачного света далекого грядущего!
Но в их головах при всем том было место разве что именно для аляповато наглядных аспектов более чем закостенело неистовой веры, в некий тот немыслимо алый коммунистический рай.
И уж для его вполне успешного построения большевики готовы были на любые жертвы среди того с грехом пополам им и впрямь в наследство доставшегося народонаселения.
Они его вообще никак не воспринимали как нечто живое, а только как строительный материал для лишь затем вот только последующего построения всего своего нового мира.
Правда господа товарищи неизменно хотели одного лишь большого и радостного добра, да вот, однако хотели он его никак не для людей, а во имя некоего экстракта философского толка, которого им и впрямь еще предстояло слепить из глины всего того осатанело несветлого прошлого.
Для этаких херувимов грядущего чисто земного эдема некий отдельный индивидуум был попросту явно никем и ничем…
И это только лишь ради того девственно и невинно до чего разве что совсем абстрактно обведенного кружочком сколь совсем так безликого человечества, они и готовы были все и вся незамедлительно сходу так разом сокрушить и разрушить в самые мелкие щепы.
А между тем нечто слишком уж общее никак не обхватишь, а если и обхватишь, то улучшить в нем чего-то точно ведь никому и никак явно вот не удастся.
Вместо того замшело старого в единый миг ныне до самого основания разрушенного царского острога народ вскоре всеми силами возведет разве что некую другую тюрьму, да и, кстати, значительно при этом сколь еще вовсе совсем наихудшую.
Потому как безудержное разрушение основ всегда касается, прежде всего того наиболее ажурного и хрупкого, а сам тот весьма грубый остов общественной жизни все что хочешь еще переживет и все то новое будет затем разом воздвигнуто именно на нем и не на чем уж вовсе явно ином.
Ну а сам по себе более-менее праведный процесс создания нового бытия может продвигаться куда-либо строго вперед лишь во всем параллельно на редкость так искреннему желанию сколь еще многих просвещенных и знающих толк в науке людей сотворить бы тех несколько других не столь безликих персон из того самого ныне подрастающего поколения.
Причем нечто новое должно было оказаться, совсем же неразрывно связано со всем тем старым, и оно может разом еще стать на деле сильнее, разумнее и светлее только лишь именно на его основе, а иначе все это окажется полностью напрочь дутым, беспочвенным и аморфным…   
То есть, вполне может быть, что первое поколение и будет искренне увлеченно идеей, но поколения последующие будут воспринимать все ее постулаты, как заведомо лживую и тягучую сколь извечную же тягомотину.
Правда таковым оно будет далеко не для всех, но даже истово и последовательно верующие в торжество коммунизма рвать жилы, работая за гроши вовсе ведь никак нисколько не станут.
Да и вообще нигде и никогда не в едином глазу не суждено будет случиться до чего многозначительно большему подъему общего уровня интеллигентности народа именно лишь в свете всей той относительно большей его образованности.
Как-никак, а внутри того общества, что было чисто так напрочь взорвано революцией серые массы став в целом грамотнее при всем том могут остаться, столь же невежественны, как и ранее.
А все, потому что кроме груза полезных знаний есть еще и чисто этические аспекты, а они явно могли проникнуть в гущу простонародья, только вот коли бы нисколько, так не были представители высших классов частично вырезаны, частично изгнаны, ну а другие разве что вконец уж явно затравлены…
И тут, прежде всего, имеются в виду не некие сытые нахлебники, а те, кто неизменно же и являют собой именно так ту самую болезненную совесть всякой нации.
Ну а после революции она была почти изжита как некий тот еще вовсе и ненужный и достаточно древний пережиток.
Да и всякое откровенно невежественное население было большевиками фактически превращено из настоящих живых людей просто в скотину, которую никто не о чем вообще ведь отныне попросту и не спрашивает.
Хотя между тем и надо бы скрепя сердце все же признать, что эти самые до чего незадачливые люди и вправду подчас, несомненно, нуждаются именно в том на редкость постепенном и вполне до конца взвешенном развитии всех их искренне задушевных, а никак не вычурно выпяченных человеческих качеств.
И фактически само собой оно попросту разом так ясно, что никак ничего подобного и близко-то нельзя будет сделать, взбивая, словно сливки вертикально верх чье-либо более чем верное пролетарское чутье, да и всячески шлифуя свое на редкость политически зрелое классовое сознание.
Но чего тут попишешь раз те самые и поныне по точно той же стезе во всей этой жизни, слепо бредущие прямодушные идеалисты всегда будут истово и безудержно петь самим-то себе глубокомысленные дифирамбы по поводу именно всеобщего великого подвига масс, сделавшего их державу бравой, всепобеждающе развитой и несокрушимо сильной.
Да только черную и липкую, словно сажа правду о той весьма уж беспримерно неимоверной цене и впрямь будто бы великим разумом сходу достигнутых сиюминутных свершений и достижений они всенепременно сколь еще сурово сходу упрячут куда-либо до чего надежнейше, считай под сукно.
Ну а все те варварски чудовищные сталинские преступления были, как оно оказывается, именно так чисто дьявольски вполне позарез нужны родной отчизне для самого максимально быстрого ее индустриального развития, вот и весь сказ.
Ну, а все те люди, безвинно погибшие на великих стройках (а проще говоря, помойках) развитого социализма, они-то как оказывается всего лишь совсем несущественные жертвы временных трудностей, переживаемых страной во время само собой уж оправданного перехода бывшей аграрной страны на некие новые индустриальные рельсы?
Однако и впрямь плохо струганными шпалами той, считай попросту бесконечной железной дороги, вовсе ведь беспрестанно служили как раз-таки скелеты неправедным судом осужденных, а затем и сложивших головы на тех нисколько ранее и не бывалых (по их объемам) лесосплавах.
Причем еще и запросто гнили те бревна по берегам рек, раз никакой хозяйской руки вовсе-то тогда вот явно и не было, а значит и какого-либо ущерба никто и близко никак попросту так именно что совсем вот нисколько не чувствовал…
Для того единственного во всей стране «свободного человека» главное было не прибыль, а убыль весьма так чересчур никак неблагонадежного населения в самые отдаленные края, а еще лучше - и вообще на тот свет, и при подобном раскладе оно ведь было только-то во всем на деле разом надежнее…
Причем убыль эта носила совершенно необратимый, можно даже сказать, многовековой (с дальним прицелом в грядущее) исключительно так отрицательный характер…
Все ее последствия будут столетиями до чего негативно сказываться на том самом общественном и экономическом укладе страны.
Все трудности постперестроечного периода выросли совсем не на голом месте – корни их в истовом разбазаривании общенациональных ресурсов, причем как в сталинскую, да точно так и в брежневскую эпоху.
В старые времена жизнь была построена на самом так самобытном житейском разуме и православной вере, а не на тех издали завезенных лживых и бесноватых теориях.

И есть еще и та довольно-то весьма значительная разница между пшеницей, которая каждый год вырастает совершенно так новая, и величественными кедрами, которые вовсе не каждый век на ту же высоту вновь свои колючие ветви к самому верху могуче возносят.

Причем всеми теми вовсе непоправимо некогда свершенными великими историческими ошибками мы вполне ведь обязаны именно тому самому крайне так незабвенному Владимиру Ильичу…
Раз это он Владимир Ульянов и привел весь свой народ, словно же Иван Сусанин поляков, в гиблое болото сколь многозначительно эпохального кризиса, коий и останется в памяти поколений на многие века.
Причем именно в качестве самого еще сурового назидания всем тем лишь грядущим потомкам.
А тот настоящий капитализм в России был да зачах на корню, а между тем сегодняшняя Россия могла бы жить ничуть не хуже Японии, если бы ее, конечно, до чего сходу не увели со вполне действительно верного исторического маршрута в серую мглу сколь еще новоявленного большевистского средневековья.
Господин Ульянов протянул вдаль руку, а все страна потом чуть ли и впрямь-то ноги с голода сходу ведь чуть было не протянула…
И давно бы пора хоть что-нибудь сделать дабы незабвенный Ильич свою вдаль простертую длань более так нигде и никогда вовсе ведь совсем уж отсель не протягивал.
Со всех центральных площадей российских городов должны быть напрочь сметены все те заводским способом наскоро же варварски наштампованные статуи.
Правда, кто-то, конечно, скажет, что это никак не сам Ильич был до чего доподлинно во всем виноват – блекло светлую идейку, мол, не он, а его ужасный последователь и новоявленный узурпатор Сталин до чего вконец извратил чуть ли не до полной ее неузнаваемости, однако все это не более чем досужие домыслы.

Поскольку еще с самого начала своего злосчастного глумления над Россией большевики-ленинцы повели себя несравнимо похуже любых монгольских ханов-завоевателей.
Вот он тот самый конкретный пример их палаческих действий.
Пишет писатель Сергей Алексеев в своей книге «Крамола»
«— Большевики применили систему заложников! Бесчеловечный прием!
— Замолчи, иуда! — оборвал Бартов. — От хорошей жизни применили! Республика на грани смерти!..»

Как говорится, если уж республика на грани своей «безвременной кончины» ведет себя этаким именно что вовсе бесчеловечным образом, коему попросту никак нет никого названия во всем человеческом языке, то каковой это при ней затем еще, в конце концов, непременно окажется жизнь, пусть даже и для самых наиболее послушных ее граждан?
Зачинателем всего этого зверства был как раз-таки тот всем ведь никак небезызвестный картавый ирод рода людского.
Вот как в самых-то живых, попросту надо сказать, до чего еще ведь весьма безукоризненно жизненных красках его некогда на редкость выразительно описал большой писатель Александр Куприн, и надо бы сразу заметить, что он нисколько не был одним из тех, кто тут же сбежал из России, как только там повеял первый ветер неимоверно пламенной революции.
Его маленький рассказ «Ленин. Моментальная фотография» - яркая иллюстрация ко всему тому чудовищному балу сатаны!
«В сущности, - подумал я, - этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же - нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И при том - подумайте! - камень, в силу какого-то волшебства - мыслящий!
Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая – уничтожаю».

И ведь до сих самых пор этот чертов «камень» так и возвышается над центральными улицами многих городов бывшего Советского Союза.
Причем совершенно так ныне вот ясно, что раз и навсегда столь легендарно же будет овеян этот камень в сколь многих грядущих веках мраком до чего еще чудовищно красноглазого бесчестия.
А между тем именно на ЕГО ленинских постаментах и должны быть, в сущности, установлены сколь величественные монументы, ярко живописующие все, то беспросветно несветлое прошлое, стоившие жизни и здоровья всем тем совершенно неисчислимым жертвам бесовской и антипролетарской революции!
Причем памятники эти должны быть самыми что ни на есть различными, учитывая как местный колорит, да так и события, имевшие место именно в этом, собственно, городе.
Однако затем, когда уж явно пройдут невообразимо многие лета все, то неимоверное нагромождение чисто «временных трудностей» явно так еще можно будет и впрямь-то начать весьма первостатейно рассматривать именно как нечто сугубо понятное и вполне легко объяснимое.
Причем нечто подобное всего-то лишь в связи с тем, что процесс становления новой жизни всегда довольно труден и сколь невероятно так трудоемок.
А как раз потому и у всякого того самого так первоначального и крайне вот наивного вершителя революции, который сколь еще беспрестанно только лишь и барахтался в тех до чего неумело им выговариваемым латинизмах никакого заранее до конца накатанного пути вовсе ведь и не было даже в помине.   
Да и сами те на редкость вычурно и горько изрекаемые слова в устах подобных людей разве что более чем явственно и напоминали некие языческие заклинания.
О да они так и сыпали чудовищными проклятиями, сколь многое, припоминая всему тому сколь еще отчаянно стародавнему темному прошлому, а впрочем, никак не менее от них доставалось и всему тому ныне и близко для них совсем несветлому и крайне вот откровенно серому нынешнему настоящему.
Причем все те азбучные истины, так и пронзающие ветвистыми молниями черные небеса, что берут свой исток из самой глубины их крайне чувственного сердца только лишь и являются самым наглядным экстрактом экзальтированных чувств и эксцентричных амбиций, а более и ничего вот иного в них совсем ведь попросту вовсе и нет.
Светлый путь он светел, а потому всемогущ, а тьма скверна, а, следовательно, нисколько так далее совсем уж она нестерпима…
Ничего поболее того от подобного рода людей и близко так никогда попросту ведь явно совсем не услышишь.
А между тем та до чего безнадежно неверная и тяжкая дорога одними-то ногами вперед неизменно будет сколь неизбежно чревата весьма вот явственной гибелью всей духовности и беспросветной безнадегой вконец осоловелых от выпивки масс (и это даже от чьего-либо пола не очень и вправду на деле зависит).
Да только в том безупречно лучезарном сознании некоторых во всем остальном прекрасно развитых людей и по сей день ничего никак и на сантиметр уж никак нисколько совсем вот не сдвинулось.
Мы безнадежно бедны, потому что враги наши не дремлют, они нам все время палки в колеса вставляют, а потому мы должны, в первую очередь, укреплять державные интересы, ну а все личное - оно когда-нибудь некогда лишь разве что явно потом…
Да вот, однако, та сколь навеки окаянная американская империя и близко-то почти не заботящаяся о каком-либо личном благосостоянии своих граждан, между тем при всем том разом умудряется обеспечить абсолютное большинство из их числа всем тем им крайне, как есть более чем жизненно необходимым.
И так оно считай ведь лишь потому, что у американских граждан всегда уж до чего многое есть для той самой более-менее вполне нормальной человеческой жизни.
Ну а те чрезвычайно вот великие достижения в определенных областях общую жизнь явно так вовсе не украшают, а лишь всемерно они только крупнее подчеркивают довольно горькую утрату всего того, чего страна могла бы достигнуть, пойдя путем самого естественного своего чисто же капиталистического развития.    
О, все эти невообразимо великие успехи в освоении космоса, да и вовсе-то никак нисколько не глубокомысленного (для власти) начала атомного века…
…а между тем совершенно вот бестолковое, если не сказать безголовое руководство попросту до чего яростно выковало ядерный меч и отправило человека в космос лишь разве что потому, что именно в чем-то подобном и заключались его собственные сугубо же чисто имперские приоритеты.
В то самое время, как все, что вообще тогда с какого-либо бока вполне принципиально касалось самого доподлинно житейского обустройства всякой поистине донельзя простой человеческой жизни…
Нет, уж в тех откровенно противных разуму действиях тогдашней безупречно скотской власти и близко не наблюдалось ни малейшего хоть сколько-то искреннего желания действительно обустроить извечно тяжкий людской быт, да и всецело облегчить народу при всякой царской или не царской неволе мучительно тяжкое его и впрямь-таки самое еще повседневное существование.
Да и вообще в том самом чисто нравственном смысле какого-либо весьма твердого стержня у большевицкой напасти никогда отродясь вовсе и не было - все ее заявления носили чисто декларативный характер.
Ну а именно как раз потому то вконец заплесневевшее и завшивленное общество, что было до самой же глубины своего нутра вконец отравлено над всем и вся так и царствующей тогда коммунистической идеологией и было считай, что за нос через сущие тернии к далеким звездам совсем бездумно только ведь и ведомо…
Однако при этом никак нельзя не признать, что самые изначальные намерения неизменно были как есть самыми еще удивительно наиблагими. 
Да и вообще тот злосчастный режим беспрестанно гудел во все медные трубы о некоем общенародном благе, однако при всем том, безусловно, так пекся он разве что лишь о своих больших государственных интересах, совершенно пренебрегая народными массами, словно же пеной морской.
Раз для него они, в принципе, были ничем иным, нежели чем гужевым средством к более-менее посильному достижению неких тех еще исключительно абстрактных возвышенных целей.
Ну, а крайне приблудные восприемники всех тех бездумно преданных своей идее товарищей и близко никак попросту не верили абсолютно ни во что, кроме чисто как есть считай того самого своего собственного никак ведь не в меру неуемного и дикого проворства…
Эти сталинские выкормыши сколь же твердую рукой вполне тогда более чем всесторонне распланировали одну лишь именно что свою на редкость безбедную жизнь.
Ну а всякие те или иные простые люди для них тогда разом и превратились, считай так в литеры заглавных букв, а потому и слова из них складывались вовсе-то никак нисколько уж крайне явно неразборчивые.
Да вот зато сами так и заложенные в них основные понятия носили тогда как есть до конца довольно-то упорядоченный смысл и призыв к действию.
Ну а как раз именно потому и команды по предельно четкому распределению людского материала и имели более чем неукоснительно сколь еще беспрекословные стимулы к одному тому до чего того весьма так до чего незамедлительному своему дальнейшему же исполнению.
Причем весь тот чисто насквозь пропитанный демагогией коммунистический маразм явно имел именно тот наиболее строжайший внутренний смысл, да и был он к тому же на редкость при всем том вовсе вот именно что безумно неукротим и дьявольски упрям.
Раз и близко никак не было в нем абсолютно никакого вполне обычного бессердечия, поскольку был он вообще уж чисто как есть явно вовне всяких рамок всего того хоть сколько-то исконно даже и издали приблизительно человеческого.
Причем тем и впрямь наиболее главным в нем было как раз-таки то истинно безнравственное вытеснение самим-то собой всего того прежнего, с чьей-либо чисто так бесовской точки зрения разве что весьма ведь безыдейно же меркантильного…
Лютую смерть, всему тому темному прошлому яростно так и неся, все то будто бы и впрямь искрометно новое между тем было одним лишь никак не более чем самым до чего отъявленным восстановлением всего того давным-давно ныне минувшего, в некоей исключительно так новой безукоризненно пролетарской, а не царской оболочке.
Большевики чисто внешне изменили реалии всей той вовсе так незыблемо всегда уж единственно прежней всех и каждого из нас окружающей жизни.
И им разве что вполне вот и довелось еще полностью самым неестественным образом всецело же вывернуть ее житейские постулаты во всем, что касалось грубых основ веры во что-либо светлое чему и впрямь надо бы вполне отдавать должное, ожидая лучшей доли…
Да только та новая атеистическая вера какого-либо житейского счастья простым людям никак явно вовсе так не дала, а скорее наоборот теперь они были закованы в оковы, куда вот поболее тяжкие, чем это было некогда прежде.
Да и чисто экономически большевики сходу так разом оставили непомерно огромные народные массы в той лишь значительно большей же гиблой нищете.
Ими была весьма вот яростно провозглашена бескомпромиссная борьба как самое наилучшее средство достижения немыслимо лучезарной цели - всеблагого коммунизма.
Ну, а живые люди стали слепым орудием - кирками и лопатами, которым и вправду следовало ведь более чем скромно гордиться, что им действительно было явно же предоставлено подобное священное право сколь еще достойно послужить во имя построения светлых дней грядущего, и до чего безмерно вовсе так иного мироздания.
Причем — это как раз во имя абсолютно полного грядущего единства духа, как и явного отсутствия, всяческих и близко далее никак ненужных вопросов народные массы и были фактически обезглавлены, а не только оболванены всеми теми вычурно прекрасными большевистскими бреднями.
И не просто бедность, голод и холод стали самым обыденным явлением именно той не столь и стародавней сталинской поры…
Нет, это еще и возводилось в принцип всяческого на редкость до чего немыслимо праведного общественного бытия.
И все — это разве что потому, что именно данным исключительно же ответственным путем и было бы в конце концов на деле возможно сходу  впрямь достичь того самого наиболее главного, во имя чего и существовал весь тот чрезвычайно нелепый и невообразимый хаос исключительно безрассудного упоения всем тем чудовищно передовым социалистическим строем.
Каждый человек отныне должен был сколь безотчетно во все то удивительно светлое искренне верить, а не рассуждать логически, и дабы раз и навсегда отбить у него всякую охоту к излишним и крайне праздным размышлениям, его и морили тогда всячески голодом.
Ну а всякого, кто все-таки вполне вот пытался самостоятельно думать, незамедлительно клеймили как заклятого врага всего того великого советского народа.
И это действительно сколь полноценно тогда ведь работало, раз уж и образованные люди, безвинно отбывавшие чрезвычайно длительные и впрямь-таки отчаянно долгие сроки в тех никак попросту чудовищно невыносимых условиях сталинского ГУЛАГа…
И что разве не было все их тогдашнее мышление, куда поболее, нежели чем-либо еще, безусловно-то, вовсе уж беспрестанно так только и занято крайне привязчивыми мыслями о еде и тепле?
Причем именно как раз за этим их и отправили за колючую проволоку, обложив данью ежедневной нормы, псами с нечеловеческими лицами или с собачьими (изрыгающими злобное рычание) мордами.

А если в полный голос заговорить об том донельзя разноликом честном народе, то, несмотря на всю его хватку и довольно зоркий взгляд на все, что беспрестанно происходит в стране, - никуда ведь он сам по себе никогда не пойдет, без того поводыря, коим, собственно, и должна была быть высокая духом интеллигенция.
Причем под чем-либо подобным автор, имеет в виду истинный путь разума, а вовсе не бешенство совсем же безрассудно крушащее все вокруг, до чего вообще смогут разом еще вполне дотянуться чьи-либо на редкость нечестивые руки.
Истинный мозг нации, конечно, не ведет буквально каждого из людей в отдельности за ручку по весьма длинному пути его жизни, а фактически все необразованное население страны в некоем чисто общем аспекте, а именно в самом так обязательном на то порядке чисто общего бытия - через школу, армию и место работы.

И именно как раз там и должна была довольно-то вот основательно, и проявляться, вся та вящая забота о том, истинно, как есть наиболее простом и ни с какой это вообще стороны нисколько никак необразованном человеке.
Причем в том самом, что ни на есть и впрямь самом так естественном виде, а никак не в некоем том чисто надуманном, фальшиво-патетическом ключе.
И те самые простые люди, они ведь, даже уж, будучи считай полностью всем и вся на свете более чем белозубо довольными и сколь еще вдоволь сытыми, так между тем и останутся, сколь неизбежно до конца равнодушно пассивны и почти, в сущности, никак невосприимчивы к буквально любым позитивным поветриям в духовной сфере.

Да и чего это вообще от них, собственно, можно было ожидать, коли они разве что только и могут всецело прийти в сущее неистовство из-за того вовсе так неизменно тяжкой ноши их сущей униженности и нищеты?
Ну, а, что касаемо той сколь еще так естественно тонкой духовной сферы, их сознание воспринимает исключительно вскользь и совсем безо всякого глубоко вот осознанного восхищения, как правило, свойственного людям широко образованным, да и вполне грамотным в плане на редкость доподлинного понимания всех аспектов более чем разнолико разновременного искусства.
Простакам же свойственно восприятие разве что одной той чисто ведь сугубо внешней, пусть и тоже, между тем, весьма отрадной его формы, но никакого безупречно так глубокого соприкосновения с самой душой автора произведения в их сознании попросту явно так именно что никогда попросту не происходит.
И кто-то и впрямь может спросить, а почему?
Их что совсем не интересует вся та довольно-то глубоко сокрытая чисто моральная суть?
Нет, то именно и близко сколь явно вовсе совсем уж не так.
Однако при всем том у абсолютного большинства необразованных людей попросту еще изначально нет вовсе-то никаких вполне должных для того инструментов во всем их на редкость простоватом и неразвитом сознании, чтобы хоть сколько-то вообще чего-либо ими прочитанное - более чем глубокомысленно взвешивать и  анализировать.
Да и никак не дано было им некогда, затем до чего разумно же истинно так многое верно и зрело более чем здраво всячески сопоставлять.
Причем, прежде чем сколь бестолково и слезно донельзя осатанело кричать народу о самом, как оказывается, до чего еще бесцеремонном ущемлении всех его будто бы наиболее исконных прав, следовало бы для начала приучить массы их хоть как-либо более-менее осознанно и детально именно на деле воспринимать как нечто неотъемлемо чисто свое.
Потому как некие те до чего слащавые лозунги, так и кричащие о неких тех еще на редкость показных правах могут и впрямь более чем весьма аляповато же украшать удивительно разные стены…
Да только при всем том всякая персона, на свою беду набравшаяся смелости в те неимоверно грозные времена сталинской отчаянно немилосердной эры вовсе ведь неосторожно высунуть свой нос из строя вскоре непременно была до самой неузнаваемости на редкость старательно со всех сторон последовательно же разукрашена ни днем не ночью неутомимыми работниками НКВД.
Ну, а к чему-либо на деле безотлагательно лучшему вся эта жизнь в результате вооруженного переворота и близко так никогда не изменится, раз ее поворот при том самом наиболее естественном своем раскладе требует не всесильных желаний масс, а их глубочайшей перековки, но только не раскаленными щипцами вовсе-то немыслимого террора.
От одного того до чего безумно яростного уничтожения старых оков крылья у народа никак так и близко так явно попросту нисколько не вырастут.
Раб напрочь лишенный всяческих тех еще прежних своих ныне начисто уж проржавевших оков сходу становится явным заложником цепей внутренних, и они неизменно всею силой так и влекут его найти себя нового вполне полновластного хозяина, которому он и будет затем принадлежать всем вот своим сердцем и душой.
Да и все система государственности в России всегда была и будет заточена именно под то самое разве что почти абсолютное единовластие.
То есть, при любом раскладе в случае каких-либо чисто так судьбоносных же перемен всякая смена правления внутри российской элиты совсем так неизменно будет происходить именно по этому чисто так заранее кем-либо заданному сценарию.
Поскольку само собой сходу понятно, что исключительно так временно оставшись безо всякого предводителя, та еще старая опричнина довольно-то вскоре до чего верно разом отыщет себе нового царя, а человеческих прав у народа от всего этого ни на грош при всем том явно так никак вовсе вот не прибавится.
И разве о чем-либо подобном хоть кто-либо из числа простых граждан и сегодня хоть чего-либо на самом-то деле действительно ведает?
Да, чего — это тут вообще поделаешь раз это именно так, сколь многие российские обыватели и по сей день зачастую пребывают в том чисто полнейшем неведении относительно всего того, что с какого-либо бока могло хоть как-то же касаться всего того истинно настоящего соблюдения их и впрямь будто бы «суверенных» человеческих прав.
А впрочем, нечто подобное более чем явно во всем уж касаемо и всего их людского достоинства тоже в придачу.
Однако вся тут беда она попросту именно в том, что никак и близко не было вовсе ведь никого, кто бы их в этом весьма животрепещущем вопросе и впрямь на редкость более чем незатейливо и здраво хоть когда-либо разом вполне просвещал.
Нет уж как раз-таки с точностью до наоборот, в школе, в казарме, а впрочем и в институте всегда так сколь еще безупречно существовала система, во многом само собой явно подобная крепостническому рабству и она, кстати, в принципе, совсем беспрепятственно процветает и по сию самую пору.

И это одно разве что на редкость резвое молодое поколение и можно будет довольно-то осторожно, как есть явно так все же хоть как-либо попытаться со временем всецело перевоспитать в несколько ином, собственно, духе.
Но нечто подобное и близко не может кому-либо быть и впрямь вовсе уж бестолково до чего вот никак не в меру развязно сходу навязано, а всего-то лишь весьма вот скромно кем-либо мягко, а не строго предложено.
И главное сколь непременно считай ведь в виде абсолютно же полностью до конца свободного выбора.
И нечто подобное когда-то и было до чего еще весьма успешно осуществлено самыми первыми проповедниками христианства посреди детей язычников.
Разве воскресный день, став выходным, не облегчил все те истинно так невыносимо до того тяжкие тяготы простого народа?

Ну, а все те вовсе изначально бессмысленные попытки российской интеллигенции посеять семена европейского либерализма на великодержавной почве мелкокняжеской Руси, были порою чрезмерно грубы, однобоки, а главное, еще и бескрайне далеки от всей той реальной помощи, в которой Россия в те времена совсем отчаянно и вправду некогда явно нуждалась.
Тогдашняя интеллигенция, в принципе, вполне могла бы бить во все колокола по поводу всей той сущей безграмотности российского общества.
Да только те самые массовые походы студентов в деревню начались, как раз-таки никак уж не ранее доподлинно векового укоренения весьма отчаянно как есть закоренело бесноватой советской власти.
А вот совершенно же полностью  начисто раз и навсегда ликвидировать само, как оно есть, сущее угнетение бедноты привилегированными классами на наш сегодняшний день было бы, абсолютно никак попросту и невозможно, поскольку оно имеет слишком так вот глубокие психологические и социальные корни.
И все это как раз-таки потому, что явно зиждется оно в самой глубине души бедняка, во всем более чем явственно проистекая именно от той чисто же прямой и вовсе ведь безысходной его зависимости (в экономическом смысле) от буквально всякого работодателя, или того только пуще, хозяина.
А чего, собственно, вообще остается тому, кто беден и попросту вот обязан для всего своего пропитания в поте лица работать «на дядю», кроме как совершенно так чисто втихомолку надеяться, что этот самый власть имущий начальничек будет с ним добр, мудр и во всем достаточно же справедлив?
Однако сущее обилие ниточек властвования над сколь многими себе подобными буквально всякого постепенно до конца развращает, а как раз потому и этакие исподволь же ласкающие чьи-либо души надежды зачастую сами себя вовсе-то ни в чем никак совсем не оправдывают.
Но есть при этом разница между начальником тупым бюрократом имеющим дело только лишь с чисто бумажными директивами и начальником собственником…
Поскольку куда все же значительно лучше управится с делами именно тот, кто вполне твердо знает каждого своего работника прямо в лицо, а потому и будет он в курсе буквально всех его достоинств и недостатков.
А именно как раз ВЕДЬ поэтому и сможет он выслушать все его жалобы на те или иные зачастую до чего еще повседневно, так и встречающиеся в процессе его работы трудности и беды.

Ну, а тот, кто совсем вот безвылазно сидит у себя в высоком кабинете и если чем вообще, собственно, занят, так это разве что одной лишь на редкость до чего бессмысленно тупой волокитой, а также и весьма пространной возней со всякого рода чисто так бесконечным круговоротом всевозможных циркуляров и бесчисленных резолюций…
Нет, уж он-то как раз для такого дела, ну, нисколько никак попросту совсем никак более чем явственно не сгодится.
А как это было бы ему без них вообще хоть как-либо еще обойтись?
Когда без той самой суровой подотчетности во всех своих действиях нельзя было буквально и шагу нигде надежно ступить?
И кстати, сам по себе тот до чего необъятный бюрократический аппарат как раз и являлся именно той исключительно так крайней же необходимой опорой для сущего становления и процветания государства всех тех извечных и беспрестанных чисто сказочных обещаний.
Причем рай земной для самых отдельных людей там действительно был, но то был рай не слишком ведь чертовки же привлекательный, поскольку существовал он разве что для очень даже узкого круга лиц…   
То есть те самые особо льготные условия в сущем аду социализма предоставлялись исключительно для той самой относительно так безнадежно малой кучки большевистских олигархов.
Раз это они и были избранными партией людьми, которым явно полагалось все самое наилучшее, а остальным (простым смертным) должно было вполне уж хватать закутка в коммуналке, а плюс к тому и самой бесценной идеи вовсе небывалого счастья, когда и впрямь сгинет в небытие весь тот проклятый мир собственничества и капитала…
Мы, мол, строим собственное в корне иное мироздание и в процессе его постройки, придется пока всем претерпеть совсем до чего же совсем вот отдельные трудности и невзгоды.
Ну, а суровая подотчетность – это ведь то же более чем безупречно верное и действенное средство утрамбовки человеческой массы в некий тот единый организм.
Причем как само собой оно и понятно буквально всему в этой жизни еще уж должно было обладать разве что тем буквально за все сколь безнадежно и бездарно чисто так до конца нелепо ответственным партийным «мозговым центром».
И вот чего пишет обо всем этом истинно достойный писатель Василий Гроссман в его книге-исповеди «Жизнь и судьба».
«Централизация задушила! Изобретатель предложил директору выпускать полторы тысячи деталей вместо двухсот, директор его погнал в шею: план-то он выполняет в весовом выражении, так спокойней. И если у него остановится вся работа, а недостающий материал можно купить на базаре за тридцатку, он лучше потерпит убыток в два миллиона, но не рискнет купить материал на тридцатку».

И это как раз отсюда и берет свое начало вся та чудовищная скованность - отсутствие всяческой хозяйственной инициативы, а как следствие этого полнейший бедлам и сущее разорение.
Ну а кроме всего прочего в принципиально новых условиях нежданно-негаданно случившийся революции рабочий, а тем паче крестьянин, всего-то, что меняет одно свое стародавнее ярмо на некое другое, что сколь явно окажется ему совсем никак вовсе не на пользу.
Новые хозяева жизни – попросту явно не смогут хоть сколько-то вообще оказаться действительно на деле весьма ведь отменно получше, да и значительно честнее всех тех «бывших» и до чего многозначительно так всецело милее и краше тех самых ныне поверженных прежних.
И это так, уж исходя из того самого откровенно незатейливого факта, что вся в стране власть досталась им слишком необоснованно дешево, а также и беззаконно, а посему, дабы надежно укрепить свои жизненные позиции, доблестным комиссарам и вправду потребовалось ликвидировать всех видимых да и вовсе невидимых даже их острому глазу врагов.

Да и как оно вообще могло быть иначе, коли новые веяния попросту раз и навсегда фактически перевернули вверх дном буквально-то весь от века прочно устоявшийся менталитет, зашвырнув на самый верхний этаж общественной пирамиды именно этаких бывалых подпольщиков буквально все только и видящих в одних тех разве что черно-белых тонах.
И уж, в том самом более чем многозначительно так конечном своем итоге, они ведь и всю ту необычайно широкую общественную жизнь и начали сходу по всем тем чисто своим правилам мерить, а, именно этакими, как и понятно, чисто так подспудно почерпнутыми из их личного существования, довольно-то крайне мрачными мерками.
А как-либо иначе оно и быть совсем попросту вот уж никак не могло, поскольку никто и близко не сумеет выйти за рамки всего того прежнего полностью давно им обжитого бытия.

И вот всем тем отчаянно яростным борцам с гнилым самодержавием, доселе жившим на нелегальном положении, и был сколь еще всемогуще вполне естественно нужен как раз-таки тот истинно новоиспеченный, «идеологически подкованный» революционный быт.
Причем главной целью большевиков было тогда попросту разом еще сделать абсолютно все дабы, ясное дело, суровою и бескомпромиссной силою сходу загнать массы в некое, то высокоидейное, идеалистическое ярмо, а именно посему они его на народ столь бестрепетно всячески так более чем изощренно же разом примеривали…
Причем главным для них было его оседлать, а вот вести его к свету неких ослепительно ярких истин в их задачу вовсе-то попросту никак уж и не входило.
Большевики на месте разрушенного царства несвободы как есть на редкость воинственно соорудили плавильную печь для перековки несколько доселе весьма самобытных масс разных народов, в одну ту совершенно считай так всецело единую аморфную массу безликих люмпенов.
Они теперь должны были чисто так напрочь забыть все старое и доброе и стать единым целым, как и буквально всегда довольно же откровенно податливым для любого властного воздействия ко всему сколь еще считай заранее готовым человеческим материалом.
То есть под всеми теми чрезвычайно многозначительными революционными переменами всегда же подразумевалось разве что то самое до чего бездумное и силовое выворачивание буквально ведь всего и вся довольно-то безукоризненно фактически, что наизнанку…
Причем именно чего-либо подобное большевикам и было сколь так неотъемлемо разом и надобно, а еще и именно только-то поскольку, что они всем своим безукоризненно верным и острым нюхом, до чего прозорливо заранее же прочувствовали, всю ту сплошной стеной на них надвигающуюся вовсе так неминуемую беду…
Раз было им считай так заранее ясно, что как-никак, а весьма же значительная часть общества безо всякой в том тени сомнения явно окажется, всецело способна разом вот проявить себя исключительно полноценным и ярым врагом тех-то нисколько нежданных, а зачастую и совсем нежеланных для него всецело катастрофических перемен.
А между тем, сколь же немилосердно пахнув в сторону серых масс гнилым душком потного плебейского энтузиазма и можно было более чем спешно же их, довольно-то бойко до самых зубов вооружить разве что супротив всех тех их отчаянно «зверских» вековых угнетателей.
Но все это лишь потому, что вовсе вот беззастенчиво обмануть людей ничуточки не прожженных в больших политических интригах было ведь делом и впрямь никак уж нисколько явно нехитрым.
Да только вполне до конца осознав весь тот их безнадежно подлый большевистский обман, те люди так и воссияли бы всею душой, подняв на вилы тех буквально-то вчерашних своих кумиров, сколь и впрямь беззастенчиво объегоривших простых граждан всяческими досужими байками про тот совсем несбыточный рай на этой исконно грешной земле.
И это именно ради предотвращения любых, и вправду хоть как-либо возможных же мятежей, собственно, и нужно было, чтобы все боялись исключительно всех и не доверяли бы, в сущности, вовсе никому, а даже, в частности, порой и самим-то себе.

А точно также являлось бы до чего еще существенным и крайне необходимым делом действительно наладить систему тотального контроля, дабы все следили за всеми и совсем никому не посмели доверить какой-либо секрет, так или иначе связанный с существующей ныне государственной политикой.
А если кому и доведется, чего-либо явно нелестное про ту самую как она есть единственно правую власть до чего сходу до чего еще весьма незадачливо, никак вот ни о чем и впрямь не подумавши разом же ляпнуть…
То вот чисто житейски учитывая всю атмосферу, царившую во времена безумно грозного для своих же граждан государства, всякий тот или иной недобрый и кощунственный выпад в его сколь безупречно величественную сторону должен был без тени промедления сходу так передан верным делу истребления крамолы органам защиты власти от любой «нечестивой черни».
Ну, а самое немыслимое расширение штата всех этих пресловутых органов чувств сталинской мафии, в свою очередь, довольно-то ведь неизбежно разом и отвлекало от производственных мощностей людей, нынче занимавшихся исключительно иным, и куда поболее праведным делом, а именно самым-то непримиримым отлавливанием отлично скрывающих свою вражью сущность «врагов народа».
И эти-то злющие враги, непонятно вообще, какого народа, как правило, были людьми исключительно на деле во всем самостоятельно мыслящими, и всецело полезными обществу, да и без них ему, кстати, жить стало намного трудней и куда, несомненно, крайне на редкость явно безрадостней.
Причем постепенно, как ради должной отчетности, да так и во имя самого ревностного поощрения сверху, все эти местные следственные органы стали всех тех недругов Советской власти попросту из длинного рукава сколь откровенно извлекать, а также и всевозможнейшие заговоры из глубин всего своего нечистого нутра буквально с чистого листа беззастенчиво измышлять.

Ну, а тогдашнему центральному правительству нечто подобное было, конечно, чрезвычайно на редкость удобно, так как чем уж только поболее между делом будет навеяно на массы всякого великого страха, тем лишь ей самой и будет значительнее при всем том на редкость спокойнее, да и весьма же необъятно раздольнее.
А в точности также имелся и тот поистине наиважнейший аспект, в сущности, разом так и приведший к той самой безнадежно суровой необходимости того еще самого вездесуще и впрямь ведь более чем беспрепятственного «раздувания мехов» великого террора.

НКВД стало довольно-то самостоятельной структурой вполне способной вершить суд не только над судьбами людей, попавших в ее сети, но и на полную катушку всею своей разросшейся плотью явно-то вовсю устремились ее руководители непременно вот заполучить и тот чисто дополнительный человеческий материал ради всего его последующего усвоения в недрах северных широт.

Поскольку это, безусловно, разом давало возможность всей этой бесовской организации безмерно расширить свое «правое дело», а между тем всякий на ходу безмерно разбухающий бюрократический аппарат лишь о том и мечтает, как бы это его кипучая деятельность, и вправду процветала бы, затем значительно шире и всерьез охватывала самые дальние, заоблачные горизонты.

Ну, а ВЕЛИКОМУ вождю все это было разве что лишь явно вот именно на руку - он ведь как раз для того и выкармливал своих извечно голодных шакалов, дабы они после его сытой трапезы его добычу весьма всласть доедали до самых белых косточек ее при этом остервенело же яростно так и обгладывая.
Как политик Сталин шагал по всем необъятным просторам страны, волоча за собой дохлую коммунистическую клячу, а дутый энтузиазм в подобных делах неизменно являлся наилучшим подспорьем для успеха в этаком безнадежно подлом одурачивании самого максимального количества и без того слишком доверчивого народа.
Этот ирод рода людского сколь беззастенчиво выплясывал чечетку по сердцам своих сограждан, и его наиболее величайшей гордостью была та исключительно так несомненная переполненность весьма вот многих из их сердец истовой любовью к нему, их безжалостному поработителю и безмерно злобному угнетателю.
Резкое усиление террора было точно также вовсе-то неразрывно уж сколь отчетливо связанна еще и с тем никак немаловажным обстоятельством, а именно, что чем круче вот будет вираж тайной хитрости, всецело доказывающей, что все у нас, как всегда, хорошо, в самый явный противовес всей той до чего реально существующей донельзя невзрачной действительности…

Ну а, следовательно, лишь тем более и более должен был вовсе уж беспрестанно усиливаться процесс подавления народного гнева, причем как есть задолго до того, как он вообще бы на деле сумел полностью набрать нужные обороты для того, чтобы с великим грохотом, и вырваться затем куда-либо вполне полноценно так явно наружу.
Ну а кроме того беззастенчиво суровое единение рядов где-то сколь еще глубоко внутри недр большевистской партии до чего явственно разом потребовало самого постоянного устрашения всех тех нисколько ведь спешно совсем непокорных лиц, возомнивших, что у них, как оказывается есть право на свое собственное веское суждение.
Ну, а для вящего успеха на данном поприще как раз и надо было уничтожать всякую мятежность духа в самом-то ее зародыше, причем как-либо иначе кроме как безостановочными репрессиями нового переворота сталинской клике было никак вовсе до чего надежно попросту вот совсем не избежать.
Да и вообще во имя того, чтобы этакий авторитарный режим мог спокойно так покоиться, словно тот еще колосс на своих глиняных ногах ему и вправду нужен был тот самый глава всего и вся, что и будет держать простой народ в узде и в ежовых рукавицах свой давно иссохшейся рукой.
То есть ради той самой вполне устойчивой позиции «на коне» во главе общества попросту уж надо было фактически разом и выделить из всей той необычайно широкой и общей когорты того одного наиболее великого и истинно солнцеподобного вождя.
И именно по этой исключительно веской причине та считай навеки отныне немыслимо кощунственная попытка его переизбрания, как и любого иного его насильственного увода от того сколь беспрестанно, так и бурлящего горнила политической власти, собственно бы и выглядела бы как то самое до чего еще неописуемо вопиющее святотатство.
Ну, а вследствие того и было бы нечто подобное как есть вовсе неимоверно дерзновенным покушением на все те давным-давно уж незыблемо устоявшееся устои того самого до чего считай вот лучезарно великого и всемогущего новоявленного пролетарского строя.
Сергей Снегов в своих «Норильских рассказах» пишет об этом так:
«- Поэтому нового-то своего обряжаете чуть ли не в божество: и гений человечества, и отец родной, и спасибо за счастливую жизнь, и вождь народов всего мира… Нет, брат Виктор, если у кого и есть сейчас эсеровское понимание личности, так у вас. Взяли, взяли вы наш старый культ вождя да в такую руководительскую религию раздули - даже мы руками разводим».

И было ведь собственно отчего!
Никто из тех, сколь яростно подготавливавших почву для грядущей революции, не мог себе и вообразить, что ее прямые последствия в том-то чисто конечном своем итоге и приведут к появлению именно этакого чудовищного и кровавого деспота, каковым затем и предстал уголовник Коба на самом пике в целом довольно-то незначительного государственного переворота.

Прежняя опричная держава со всеми ее устоями и традициями, безусловно, осталась практически на точно том же многозначительно так чисто как есть именно своем вполне естественном для нее месте, переменились одни лишь лица, а вовсе не ее всегдашняя откровенно так демоническая суть.
Да и само по себе событие октябрьского переворота только лишь впоследствии было сколь искрометно прозвано именно тем величайшим именем общемирового грабежа, поскольку главной ее цели во всем том вселенском масштабе добиться на тот самый момент никак пока явно так вовсе попросту, и не удалось.
А значит, и надо было сколь вот всерьез и надолго отныне кое-как обустраиваться именно на всей той довольно-то немалой, до чего наскоро и верно разом отхваченной большевистской бульдожьей хваткой абсолютно совсем вот необъятнейшей российской территории.
А как раз-таки потому и то самое сколь еще весьма необычайное диво всего того новоявленного пролетарского царства-государства и должно было фактически начисто полностью отныне отсечь от всей той остальной человеческой цивилизации.
Ну, а затем и следовало его ведь исключительно же тяжкой пятой террора всецело так, и прижать именно как раз к тому сколь так изрядно между тем на редкость лакированному коммунистическому ногтю.
И уж как раз нечто подобное тому и было весьма прагматично осуществлено, причем только лишь ради того дабы никто и помыслить далее не посмел о том, чтобы и впрямь ненароком некогда и впрямь-то вернулись все те прежние, безбрежно безыдейные времена, на тот момент навеки ныне канувшего в лету 19-го столетия.
Так что как то и впрямь на деле вполне уж еще без тени стеснения явно выходит, в большую политику исключительно же супротив их воли и всякого знания о том действительно оказались вовлечены лица, о ней и близко никак ранее и не помышлявшие.
И главное никакая слепая преданность промозгло помпезной идее никак не могла бы при всем том, собственно, стать истинной панацеей от всех тех некогда затем как есть так возможных бед, так как данная дутая фикция безостановочно видоизменялась, а посему малообразованный человек, чтобы выжить, должен был стать бесхребетной и безынициативной единицей большого общественного механизма.
И именно как раз уж так оно и было!
Однако при всем том то буквально со всем и вся до чего исключительно бездумное согласие всецело ожидалось от одних лишь тех без году неделя получивших из рук большевиков «свободу и равенство» пролетариев, ну, а от любого представителя «народной власти» всенепременно требовалось согласие, взвешенное и обдуманное, да и идейно полностью обоснованное.
А ко всему тому прочему и экономические рычаги этакого государства были настолько ведь вовсе безнадежно слабы, что потихоньку вполне всерьез стала насущной самая явная и прямая надобность в том безнадежно безумном, как и сама та эпоха, сколь великом вот множестве совершенно бесправных каторжников.
То есть, действительно возникла нужда в самом-то попросту несметном числе рабов, которые будут безостановочно трудиться, почти безо всякого отдыха, получая при этом за то очень даже бедную калориями баланду, а иначе страна со столь неудобоваримым для человеческой психологии режимом хозяйствования довольно-то вскоре бы оказалась самым явно полнейшим банкротом.
А из кого их было, собственно, вообще еще разом набирать, чтобы разом затем и загнать их всех за Можай?
А впрочем, ясное дело, из кого, как раз из всех тех совершенно вот бесчисленных, словно звезды на небе, классовых врагов, сомневающихся, подозрительных, а также и тех, на кого «добрые» люди в письменном виде именно что как есть, до чего безапелляционно и полностью анонимно разом укажут.
Да и первозданный дивный лес валили никак не во имя совсем же нелепого освоения доселе девственной целины, а только лишь ради того, дабы совсем за бесценок его ведь затем и продать проклятым капиталистам.
Ну а тем самым хоть сколько-то почти бессильно во всем так поддержать те самые вечно падающие штаны донельзя шаткой социалистической экономики.
Россия стала экспортировать в другие страны свои природные богатства, а при царе она вывозила зерно, снятое с одних и тех посевных площадей, безо всякой существенной необходимости расчистки новых земельных участков.
А тут все разом должны были отправиться на распашку первозданной целины, будто бы и впрямь народу непомерно больше ныне стало, а потому и никак не иначе, а снятого с тех еще прежних гектаров урожая на всех прокормиться, далее и не могло хоть сколько-то на деле ведь явно хватить.
А может, все тут дело было как есть еще только-то в том, что при этаком крайне плохом хозяйствовании, чтобы своим не дать с голоду помереть, куда уж там при подобном раскладе каких-либо чужих вдоволь накормить, там, где ранее запросто хватало самого мелкого пятачка земли, теперь-то была нужда в целом колхозном поле?
Да и то разве что с трудом тогда его вполне еще на деле хватало!
А почему?
Да только лишь как раз потому, что работая, на чужого дядю, которому и впрямь неизвестно с чего разом захотелось на чьем-либо именно так чужом же горбу в рай безо всякого промедления сходу-то въехать, истинно много сил вкладывать как есть никто и близко совсем вот нисколько не станет.
Колхозник, он вообще всегда более чем безотрадно работал, считай так через силу, а кроме того, до чего многих настоящих трудолюбивых работников от родной-то земли, куда подалее на верную смерть в Сибирь вовсе вот безвозвратно в то самое время те еще изуверы господа большевики разом уж отселили…
А если кого-либо вообще и оставили в доселе родном краю, так и те тоже достаточно вот быстро про весь свой прежний и былой труд фактически начисто вскоре разом и позабыли.
Вячеслав Леонидович Кондратьев, «Искупить кровью»:
«- Была у меня своя землица, холил ее, ублажал, кажинный камешек с нее убирал, навозу завозил сколько можно. Вот она и родила, матушка. Ну, и изба была справная, сам каждое бревнышко обтесал, к другому пригнал… И что? Из этого дома родного меня к такой-то матери… А какой я был кулак, просто хозяин справный… Обидели меня? Конечно. Вроде бы эта обида должна мне мешать воевать, однако воюю…
- Меня оставили, но я сразу в счетоводы пошел. Не на своей земле - что за работа, - сказал Мачихин и сплюнул».

Вечно мятежное село попросту сходу лишили всех его наиболее естественных органов чувств, причем сделано — это было разве что, дабы всею силою избежать контрреволюционных осложнений так или иначе связанных с крепким и никак пока не надломленным костяком сельских добрых тружеников.
Те, что были добрые и хозяйственные новой власти были точно вот никак не нужны, их нужно было извести как плесень, а иначе власть большевиков могла бы в единый миг разом вот еще вполне и пошатнуться…
Причем рабочим новая пролетарская тоже не дала каких-либо новых прав, а разве что одни только сугубо новые обязанности.   
То есть и тому относительно сытому городу в те бездушно черствые времена, сколь порядком же досталось вовсе вот немало так на орехи от той власти, что народ свой даже и в гробу никак не видала, явно предпочитая людей своих хоронить без гробов и надгробий.
Да и вообще люди те отныне душой нисколько никак попросту и близко далее не обладали, а потому их и можно было считать разве что одним только самым до чего растратным материалом навроде щебенки…
ДА И ВЫВЕСТИ, СЛОВНО ТЕХ ЕЩЕ БЛОХ КАК МОЖНО УЖ БОЛЬШЕ ЛЮДЕЙ СВОЕГО, А НЕ ЧУЖОГО УМА БЫЛО БОЛЬШЕВИКАМ ВПОЛНЕ СЧИТАЙ, ЧТО ФАКТИЧЕСКИ ЖИЗНЕННО ТАК СКОЛЬ ЗАГОДЯ ЯВНО НЕОБХОДИМО…
А иначе эта власть до чего вскоре бы совсем вот безвозвратно рухнула в сущую безвестность, откуда она, собственно и соизволила до чего еще внезапно и появиться на весь белый свет…
Причем для ярого торжества развитого социализма никак не хватило бы почти уж поголовной ликвидации (часто физической) всякого праведного сельского люда.
А как раз чисто ведь потому дабы посильно и беспрецедентно все-таки выкупить из ломбарда экономического краха всю свою управленческую тупость и лень, большевики и придумали чисто всеобщий невообразимый энтузиазм нисколько нескончаемого строительства светлейших дней и ночей.
Уж того самого считай чисто сказочного бытия - вожделенного коммунистического завтра, коему попросту никогда и близко не было суждено более-менее полноценно стать вовсе так весьма многозначительно обыденным и тем самым можно сказать повседневным сегодня.
И вот в той наиболее прямой связи со всем тем, уж выше до чего искрометно вышеизложенным, самая неотложная работа в СССР и впрямь закипела в виде на редкость огромного всесильно внушаемого извне бравого энтузиазма, правда, с крайне низким, если не сказать ничтожным, итоговым КПД.

И все — это было именно так, а вовсе вот право совсем не иначе!
Восторженность в восприятии прошлых советских времен - она ведь разве что от сущей убогости их самого как есть вполне так естественного затем продолжения…
Когда-нибудь всяческое до чего поистине же изначальное идеологическое нутро должно было совсем, как есть попросту начисто окончательно выгнить, но сами принципы дружного строительства чего-либо, по всей своей сути и поныне явно вот совершенно незыблемы и до конца всецело-то сколь праведно неизменны.
Все пертурбации российского бытия - только лишь от одного самого явного преобразования общественных отношений в некие иные рамки, а их костяк между тем так и остался в точности тем же еще со времен как есть весьма стародавнего средневекового феодализма.
Причем советские времена – это разве что тот наиболее явный и сколь на редкость до чего совсем вот безусловный откат в то самое исключительно далекое прошлое под видом чисто на редкость выпукло же трафаретного построения мнимо светлого будущего.      

А потому, то абстрактно провозглашенное право на труд в Советском Союзе и стало безликим правом ничтожного раба, поскольку человек был начисто отныне лишен каких-либо иных (не показных) социальных прав и прежде всего ранее с грехом пополам существовавшей свободы организованного протеста супротив непосильных условий труда, скажем, на производстве чугуна и стали.
Ведь при СССР государство было отныне для всех пролетариев попросту в доску своим, а значит и, выступая против него, они шли против всего своего народа.
И именно там где закалялась сталь новых цепей сковавших народы шестой части суши и были наиболее невыносимые условия труда.
Людей там калечилось и гибло уйма, а все их совместные усилия уходили лишь на то, чтобы вполне бескомпромиссно и сколь достойно и выковать же меч, столь БЕЗУПРЕЧНО способный весьма вот верно защитить «великие социалистические завоевания».
И как бы странно нечто подобное ни прозвучало, а все ж таки в той еще дореволюционной России забастовщиков вовсе ведь никогда массово не ссылали и не расстреливали на месте, как это довольно-то частенько подчас случалось во времена чудовищно бедственного становления Советской власти.
За саботаж без долгих разговоров ставили к стенке, а это фактически точно та же забастовка, только лишь ныне более чем до чего спешно переименованная большевиками в некое иное, пожалуй, значительно худшее преступление против новой пролетарской опричнины, нежели чем при царе было бы убийство его сатрапов - жандармов.
За такие дела революционеров при царе приговаривали по суду после длительного и весьма тщательного следственного разбирательства, ну, а рабочего, отошедшего от станка из-за голодного обморока, зачатую ожидала пуля в висок, безо всяких долгих прений и дискуссий.
- «Раз спит гад, значит, от работы отлынивает!»

И это вовсе не пустые слова, поскольку за ними в полный рост стоят вполне конкретные люди, что были расстреляны, а также их изголодавшиеся или умершие в нищете семьи, а бывало еще и того только более чем явно как есть несравненно похуже…
Автор именно как раз в том абсолютно уверен, что некоторая часть сегодняшних озверелых уголовников — это же и есть потомки тех самых людей, что были некогда всею силой красного знамени сколь вот разом беспардонно так сброшены в эту страшную бездну социального зла.
Предки этих зверей в человеческом облике были честными тружениками, сколь наглядно являвшими собой наиболее наилучшую часть от всего того пролетариата, раз никак не были они именно теми бесправными рабами, которые и были совершенно же безропотно готовы попросту совсем без отдыха вкалывать за те самые до чего жалкие гроши.
А вот и самое явное всему тому подтверждение от сына века, видевшего все происходящее именно своими собственными глазами, а не услышавшего все это посредством чьих-либо чужих «лживых» россказней.
Сергей Снегов, «Норильские Рассказы»:
«После великого раскулачивания дети расстрелянных либо ссыльных отцов… Куда им деться?
На всех жизненных дорогах - красные огни. Можете поверить, я эту бражку-лейку хорошо знаю. Вся молодежь "воров в законе" из таких: единственный им путь - в бандиты.
- Среди ваших тоже хватает кулацких сынков.
- Даже больше. Блатной мир - социальные отходы революционных переворотов».

И вот уж оно было, тогда как, на бешеную радость кремлевскому бандиту, в стране разбойников видимо-невидимо тогда поразвелось, а стало быть, народ и льнул к центральной власти в поисках защиты от всего их донельзя чудовищного произвола.
Но никто, однако, тут вовсе совсем не говорит, что, мол, до революции все, значит, обстояло сколь чисто да гладко - кривого и без самых безбожных врагов мира и спокойствия большевиков всегда на Руси еще издревле так разом на деле хватало.
Ниже приведены только лишь три тому весьма же основательных, и вполне на редкость самых наглядных примера.
Вадим Александрович Прокофьев,
«Желябов»:
«Голод, эпидемии умерщвляют сотни тысяч людей при полном молчании образованного общества.
В газетах пишут о пирах великосветских кутил, курят фимиам новым хозяевам жизни — денежным мешкам, сплетничают о похождениях актрис, а деревня умирает. Да разве они могут написать, что при освидетельствовании новобранцев пятая часть крестьянских сынов признается «негодной к службе в армии по состоянию здоровья»? Разве напишут в газете о том, что из крестьянских изб уползают клопы, — хозяева так отощали, что насекомые недоедают. Разве осмелится кто рассказать о деревенских хатах, стоящих без соломенных крыш, скормленных скоту, и о скотине, не имеющей силы встать на ноги от такой кормежки!»

Там же.
Кто поможет сельчанину, кто спасет от смерти его детей, которые забыли все слова, кроме одного, раздирающего сердце: «Хлеба!»?
Молчит правительство, молчат земцы, молчит и «Народная воля».
Желябов сжимает до боли в суставах кулаки, скрипит зубами. Он страшен в эту минуту. В родной Султановке крестьяне, чтобы не умереть с голоду, идут на преступления. Когда им грозят тюрьмой, они отвечают односложно: «Там кормят!»

А. Толмачев «Калинин»
«Как на многих крупных заводах, на Путиловском сигнал к началу работы подавался гудком. Первый — долгий — предупреждал, что в распоряжении рабочих осталось еще десять минут. Второй — прерывистый — хлестал по сердцу опоздавших: «Штраф! Штраф! Штраф!» Он так и назывался «штрафным». После него цеховые номерные кружки убирали и ставили одну общую. Всякий, кто опускал в нее свой номер, знал: сегодня будет работать бесплатно».

И, конечно, все это само собою сколь сходу вполне подразумевает исключительно полное и вовсе вот совсем бессовестно безграничное бесправие…
Да только коли все-таки взять да наспех сравнить - один единственный день забесплатно на хозяина отработать из-за 10-минутного опоздания или так, как оно было при новом деспоте Сталине, полгода в лагере повинность отбыть, баланду хлебать из-за одного того совершенно вот вовсе нечаянного пятиминутного опоздания на работу?
При батюшке-царе жизнь была относительно дешевой,  а если рабочий люд беспрестанно страдал, то главным тут было как раз-таки то, что буквально везде, по всему миру подобная довольно убогая жизнь пролетариата тогда уж и была самой обыденной частью крайне невзрачной действительности.
И вот, какие-то те заморские страны и стали затем исключительно развитыми и экономически всецело обустроенными.
Ну, а России, по всей на то видимости, до современного состояния общеевропейского уровня жизни придется разом плестись и плестись те самые совершенно выпавшие из общеисторического процесса 70 лет социализма, а также и 10 лет его постепенного зловонного разложения.
Причем, дай только Бог, чтобы и этого хоть как-либо ей еще явно хватило!
И идеологическая составляющая всякого должного успеха при этом может быть заключена в полном и весьма же фатальном отрыве от тех до чего невообразимо стародавних кроваво красных фантомов.
А они между тем так уж и беспрестанно зловеще разве что поплетутся след в след, за новым временем сладостно идеализируя славное советское прошлое, а еще ведь и исходя при этом слезами по поводу самой так очевидной несбыточности его вполне благополучного и крайне, как есть вот до чего скорого возвращения.
А между тем ничего тут совсем никак не поделаешь, раз уж этакое крайне несветлое прошлое, ставши чем-то давно прошедшим, ныне предстало в самом низменном виде одних лишь и только времен явной утраты всякого былого гуманизма.
Ну, а точно также до чего позорно некогда ославилась данная эпоха именно теми неимоверно длиннющими тенями безмерного страха, что разом и тянулись за довольно многими выдающимися людьми.
Да и тот на все лады некогда сколь натужно прославляемый красной пропагандой простой народ разом при тех самых идеологических выдержанных панах-товарищах постепенно и стал бесцветно серой и однородной массой…
И главное весь тот и близко никуда не годный жмых восторженного энтузиазма только лишь и выжимал из населения последние соки, уж чего-его, а взамен до чего щедро давая ему разве что явное и полное безверие во что-либо как есть, истинно святое.
И во все — это как в нечто более чем полноценно верное вовсе не обязательно было бы до чего слепо так сходу попросту именно разом поверить!
Да вот если действительно взвесить, к примеру, то еще самое…
Ну как — это всякому тому на редкость сколь так доподлинному процветанию всей страны могла бы на самом деле разом вот поспособствовать та самая более чем безликая же стахановщина?
Это все чисто внешне очень даже вполне эффектно?
А между тем весь тот совсем бессмысленно утопический энтузиазм никак не мог хоть как-либо растопить арктические льды абсолютно уж никак доселе незыблемого здравого смысла!
Ну а тот истово ведь всегдашне крайне безжалостен ко всяческой той или иной убогой и воинственно восторженной тупости.
И это разве что при той более-менее полноценно нормальной системе хозяйствования вовсе-то никому будет явно попросту же ненадобно кого-либо неволить и подгонять, дабы он стал таким и впрямь до конца сознательным, взял на себя встречные обязательства, выполнил и перевыполнил пятилетний план.

До революции все средства производства были исключительно совсем беспросветно же примитивными, однако на одной той купленной у проклятых капиталистов технике довольно-то далеко никак не уедешь!
А между тем у каждого отдельного человека явно так должно было быть внутри вполне надлежащее место для того самого достаточно же серьезного и именно по-собственнически скроенного желания, как следует до чего хорошо поработать, ну а идея «все наше» сама собой незамедлительно превращается во «все, ясное дело, вовсе ничье».

А значит, само собою в запасе только ведь и оставалось одно лишь то фактически всеядное бессовестно разнузданное очковтирательство, а еще и то самое более чем беспочвенно же слащавое вранье обо всех тех буквально всеобщих нынешних успехах никем отсель и близко-то непобедимой великой страны…
Да и чего — это вообще могло хоть как-либо и впрямь весьма до чего чудодейственно выручить из беды на редкость всеобъемлюще окончательного и стопроцентного запустения закромов той и впрямь самой так необъятнейшей родины, которая при большевиках попросту явно отучилась саму себя вполне обеспечивать всем тем ей жизненно необходимым?

Сергей Снегов в своих «Норильских Рассказах» живописуя бытность сталинских лагерей, сколь красочно при этом повествует о том, как уж это именно тогдашняя интеллигенция не мытьем так катанием и вправду сколь постепенно начинала до чего только недвусмысленно прозревать, столь сиротливо при этом озираясь на всеми ныне явно позабытый здравый смысл.
И со всей безупречно отчетливой ясностью и вправду начали тогда осознавать все те необычайно высокие мыслями и чувствами люди, а чего — это именно от них теперь новой власти повседневно разом вот сходу явно сколь так жизненно потребуется для полного удовлетворения ее, считай наиболее основных и самых естественных нужд.

А главным между тем нынче стало как можно поболее всячески уж до чего тщательно создавать целое море вполне выпукло наглядной показухи, а не реального труда, ведь из-под палки силком, сколько не трудись, а все равно результат он обязательно будет, куда еще не в пример хуже, чем при той проклятущей частной собственности.
И ниже будет сколь вот наглядно так приведена непросто некая цитата из чисто художественного произведения, а самое честнейшее свидетельство и впрямь сколь безотрадно вспоминавшего прошлое очевидца.
Сергей Снегов «Норильские рассказы».
« — Вот это туфта так туфта! Почти вдесятеро! Процентов сто тридцать нормы - ручаюсь головой! Боже, какие мы кусочники в сравнении с Михаилом Георгиевичем!»

Вот оно как, а кто нас и близко совсем никак недопонял, тот у нас сразу же взял, да и не своей естественной смертью весьма вот быстренько помер!
Это ведь разве что пока тех панов было хоть отбавляй и интересовала их, прежде всего, только лишь личная своя выгода, никакого того еще восторженного вранья о всеобщих успехах никому из тех власть предержащих было и близко-то попросту явно так вовсе вот и ненужно.
Поскольку до революции богатеям был всецело нужен именно так тот доподлинно верный успех в делах, а никак не дутый энтузиазм всего того никак неимущего народа на необъятнейших просторах всей той широчайше бескрайней державы.
Причем само наличие эдакого великого множества бедняков было той самой чисто вот неразрывной цепью всецело связано как раз именно со всем тем на редкость полнейшим бесправием простаков люмпенов, а также и неуемной алчностью безбедно живущих зажиточных граждан той-то самой полностью же ныне навеки канувшей в лету великой империи.
А все-таки никак не были те богатеи и господа сплошными паразитами и грязными вралями, а точно также и самыми чудовищными поработителями всех тех трудящихся масс.
Да и на что кому-либо мог некогда еще до революции и вообще уж, собственно, так или иначе, сгодиться - этакий глупейший самообман?

Ну а сразу вослед за внезапно (словно снег на голову) приключившейся революцией точно те паны вдруг сами собой снова (из-под земли что-ли?)  до чего незамедлительно без году неделя наскоро вот считай, вновь сходу уж более чем явственно объявились.
Да еще и стали они при всем том, значительно чванливее и вздорнее тех-то некогда до этого бывших всесильными и статными весьма же осанистых господ.

Однако вот как-никак, а начинали те барчуки свою жизнь в качестве серых холопов, ну а теперича были вынуждены прикрываться фиговым листочком дурной филантропии сколь безоблачного счастья, непонятно кем в уме записываемого на счет неких грядущих поколений, а не нынешних так и надрывающихся на тяжкой работе людей.
Причем даже вот будь все это именно той именно, как она есть доподлинно распрекрасной правдой, то и тогда не все ли тут разом всецело едино…
Поскольку, с какой бы это только стороны на него не глянь, а было ли вообще хоть как-либо вполне правомочным утопить все нынешнее поколение в жутких отходах бюрократического крючкотворства, и ведь все это именно лишь ради тех, кто вообще пока попросту никак так явно еще не родился?

Но большевикам вовсе уж не было абсолютно никакого дела до какого-либо даже и самого простейшего здравого смысла, поскольку для них непререкаемым мерилом всему непременно служила одна та голая стерва идея, и все, что они безбожно и безнравственно творили со всем своим принципиально чуждым им народом, делалось исключительно ради нее!

Ну, а тем до чего вконец окаянным большевистским царем как есть, тогда оказался именно тот безумно страшный горец совсем и близко ничего не желающий знать обо всем том, что нисколько не проистекало из его сугубо личных, а также еще и более чем откровенно прытких имперских амбиций.
И при этом он весьма уж демонически властно же совсем нетрезво опирался на строго адаптированную под его индивидуальные антинародные нужды «светлую теорию» Карла Маркса.
«Если факты против нас тем хуже для фактов» – это как раз его на редкость безупречно же крылатое выражение.
Ну а до той безбрежно кровавой революции во владении зажиточного (считай работящего) крестьянства явно имелась именно та самая своя личная земля, и было, кстати, у тех людей вполне искреннее желание этот данный им Богом надел как надо и главное вовсе так безыдейно в поте лица своего обрабатывать.
И они как-то при всем том без тени сомнения сколь благополучно разом уж обходились совсем без каких-либо донельзя подробных докладов районному начальству о той самой до чего успешно и ответственно выполненной посевной…
Нет, как еще только ведь и надо, они более чем неизменно разом так успевали и безо всяческих битв за урожай, да и гневных окриков кабинетных бюрократов всегдашне же именно вовремя в срок свои поля обрабатывать, причем совсем не из-под палки и не за жалкие трудодни вместо денег.

И те работящие люди были никак не кулаками, а являлись, они наиболее крепко стоявшими на своих ногах крестьянами, умеющими жить достойно, то есть можно так сказать вполне по-людски.
Ну а та еще голь перекатная теснилась в покосившихся избах, поскольку трудиться на деле всерьез, дабы жить в достатке, попросту не могла да и нисколько того не умела.
И надо бы тут вспомнить, что при царе Россия кормила своим зерном пол-Европы.
Колхозным кнутом и мизерной платой (да и то не деньгами) Советская власть никогда бы подобных успехов вовсе ведь именно что ни в жизнь абсолютно так никогда не добилась.

Ну, а наилучшее азотное удобрение – это все-таки, как там ни крути, а тот же навоз из-под любой коровенки, и на его производство и близко так явно не было совершенно никакой до чего только крайней необходимости в каком-либо еще явном создании великих производственных мощностей.

В СССР, как то доподлинно (на личном опыте) известно автору этих строк, к коровнику и за версту было не подобраться, настолько там все было напрочь загажено этим-то самым, что ни на есть наиболее вот естественным удобрением, а в это самое время заводы производили миллионы тонн жуткой химической отравы.

Однако при всем том для производства водки и хлеба качественного зерна явно уж попросту никак тогда не хватало, а потому это былое золото широчайших российских просторов и стали в тех сколь еще необъятно больших количествах сходу же и закупать у рачительных хозяев-канадцев.
Новые времена, новые веяния, поскольку считай, до конца вовсе так начисто далее отрицать всякую закупку зерна стало нынче совсем невозможно, ему весьма обтекаемо дали именно то чрезвычайно скользкое определение, то зерно, как оказывается, было сплошь фуражным.
И покупалось, оно как то вполне очевидно именно ради удовлетворения самых насущных стратегических нужд нашей некогда всецело вот общей отечественной и крайне нужной народу оборонной промышленности.
Однако фуражным (на один корм скоту) было как раз-таки в своем абсолютном большинстве именно то самое зерно советское, и для производства хлеба и водки оно уж по всему своему качеству, совершенно никак тогда попросту и не годилось.

Власть большевиков раз и навсегда начисто избавила сельских жителей от всего того никак непосильного рабского труда на чужого дядю?
И отчего же тогда русский крестьянин ничего этого так и не оценил?
Зачем это ему в самом-то начале, 20-х годов, столь и впрямь вовсе вот непотребно оказалась потребна вся та буквально всякого безумно ужасающая (в связи с ее масштабами) невероятно же необъятная «Антоновщина»?
Землю-то ему по декрету действительно дали!
Дать ее, может, и дали, однако все, чего она родит, принадлежало кому угодно, да только не человеку, на ней в поте лица более чем весьма повседневно трудящемуся.
Да к тому же еще и безо всякого продыху и выходных…
Причем люди эти никак не имели каменных сердец, им было и близко вот совсем явно не все равно, что в городах люди нынче так и пухнут с голоду…
И вот он тот сколь откровенно так яркий отрывок из Дневников Михаила Пришвина:
«Кто может заставить нашего мужика, среднего трудового крестьянина, отдать свой хлеб последний в руки людей, которым он не доверяет, примеры ужасной расточительности, которых прошли у него перед глазами?
Мы знаем хорошо, что, если обратиться к совести этих людей, растолковать им ужасное положение наше, — они отдадут запасы: у них есть чувство родины, России, для России они отдадут.

Это народу скажет тот, кто близко, как мы здесь, вплотную стоит к крестьянской массе.
Но как отдать «человечеству», которое крестьянин совершенно не знает: он не читал Спенсера. И отдать через комитетские руки!»

А там само собой и сидели те самые люди-паразиты в единый миг, отъевшие себе весьма и весьма на редкость сдобные хари на всякой той до чего слащаво слезной демагогии.
И ведь нет в том сомнений, что у тогдашнего крестьянина все, что хоть как-либо с виду годилось в пищу, было трижды треклятой продразверсткой считай повсеместно отобрано, причем вплоть до того, что он и сам подчас не ведал, как это у него бедолаги душа в теле до сих пор еще держится.

А батрачество, а иначе говоря - сезонные работы в поле - отменить вот пока совсем вот и невозможно.
В будущем людей смогут сменить одни лишь самодвижущиеся механизмы.
И большевики то единственное, что вообще уж смогли тогда изменить, так это разве что сходу так заменить тех прежних малоимущих батраков на тех каких-либо новых, несомненно, куда поболее интеллигентных и образованных.

Надо им было фактически повсеместно разом ликвидировать ту и впрямь до чего существенную разницу между городом и той пока от него чересчур еще весьма отдаленной деревней, а это само собой подразумевает взаимное движение как в ту, да так и в полностью совсем противоположную сторону.
В советские времена при новых сатрапах этакими сезонными рабочими сходу вполне оказались именно вот студенты самых различных вузов страны.
Ну а что уж касаемо той на редкость существенной ликвидации безграмотности советской властью, то ведь это было со всею ответственностью некогда осуществлено с одной той еще единственной целью.
То есть было это сделано как раз ради того, дабы действительно стала реальностью та довольно-то веская возможность самым беспрепятственным образом беспрестанно промывать сельчанам мозги при помощи беспринципно разнообразной наглядной агитации.

Поскольку все те новые «иконы» были со здравницами партии самой разве что родимой себе, т.е. льстивыми и восторженными воззваниями и донельзя вот вздорными самовосхвалениями.
Ну а что до мнимой свободы от царской власти, то и это не более чем самая полнейшая дикая чушь.

Так как, если исключительно лишь на какое-то (как правило) довольно непродолжительное время до чего наспех и невзначай смело избавить только-то совсем вскользь затронутых цивилизацией людей от всего того нисколько непритязательного их угнетения всякими узами совести…
А как раз потому и предстояло истории всего государства идти исключительно же бесславным путем самого явственного обрушения оземь всего того, что некогда доселе согревало сердца ранее сколь еще так, будучи хоть каким-то вот едва тлеющим очагом милосердия и человечности.
А тут уж все то что когда-либо до сих самых пор вполне вот олицетворяло собой завоевания культуры во время революции мигом разом рассыпается в прах обнажая при этом самое же откровенно звериное начало всего того будто бы сколь давно ныне позабытого в прошлом.
То есть, все те культурные наслоения многих веков на заре новой эры самого еще отъявленного не милосердия и впрямь-таки разом оказываются чем-то вовсе вот далее совсем уж ненужным восставшим народным массам.
Причем для разве что некоторых из представителей простого народа тот самый путь из рабов в князи может происходить одним лишь путем самого вот яростного вытаптывания всего того, что хоть как-то даже и на единый миллиметр смело же возвышаться над их презрительно безыскусным и единственно отныне всесильно правым мировоззрением.
Причем их вполне вот искренняя вера в добро слишком многое при этом явно вот куда поболее явственно так до конца сколь еще явно усугубляла.
Да и вообще сколь откровенно разом вот сделав совсем так вовсе бесправными сами понятия чести и совести только лишь и создашь все условия для повсеместного укрепления и без того доселе существовавшей крайне пронырливой корысти.
Во времена суровой идеологической обработки и сурового окучивания каждой отдельной личности все людские недостатки становятся, куда поболее яркими и словно раковая опухоль все же общество так и пронизывают метастазы страха и покорной веры в непогрешимость государственности слепо объявившей себя властью всего народа.
Ну а для доподлинного расцвета культуры и науки нужно не тотальное разрушение всего прежнего как бы уродливо оно при этом не выглядело, а просвещение и глаз да глаз за всеми теми власть на местах в своих руках предержащими.
Причем никакие те или иные новые понятия — все это организовать вовсе уж никак явно так совсем и близко вот не помогут.
Раз за чем-либо подобным можно было обратиться, только лишь к тому замшело старому обществу, повернувшись при этом всем лицом к его совести и разуму, а вот дико растормошить людской муравейник бесовской революцией было совсем вот гиблым и полностью никчемным делом.
Давно бы пора буквально всем вот понять, что посильно же улучшать условия людского существования будет возможно, разве что лишь медленно, но верно раздувая угли внутри камина общественной жизни, но, никак так, не разбрасывая их в самые разные стороны столь опрометчиво при этом организовывая великий общественный пожар.
Да и вполне полноценные понятия постепенного очищения каких-либо устоев и обычаев от скверны минувшего в том или ином государстве могут стать стимулом к каким-либо широким переменам коли им довелось быть основанными на любви к ближнему, а не на ненависти к тем, кто живет лучше всех остальных и прочих.
Да и спешная подмена знамен и понятий вносят один разве что явный сумбур в сколь еще невообразимо широкое общественное сознание.
И все это именно что как раз потому, что всякое его благоразумие и совесть зиждутся на чисто как есть всеблагом спокойствии и нерушимости всех его нравственных и этических начал.
Правда уж все, то как оно есть слепое разрушение прежних оков всегда и впрямь более чем неизменно довольно-то недвусмысленно сопровождается пароксизмом дикого восторга серой массы, безумно радующейся самому бесславному крушению принципов всего того прежнего будто бы исключительно так безыдейного старорежимного существования.
Однако все это очень даже весьма вот ненадолго раз новые оковы оказываются намного крепче прежних, а жизнь при этом сразу становится, куда поболее серой и вовсе безынтересной…
А коли, это было так не для всех и каждого, то уж тем самым будущим потомкам еще на деле стоило по этому поводу сколь явственно разом вполне пригорюниться.
Они ведь могли бы сейчас летать на дешевых вертолетах, никогда не застревая в пробках и, кстати, их же и продавать всему тому остальному миру.
Да вот всякие те и впрямь до чего весьма идейные убийцы попросту опустошили Россию матушку от тех еще самых наиболее талантливых людей.
Ну а скажем при том принципиально другом бы раскладе те вот самые безграмотные следователи НКВД разве что как есть самую черную работу - день за днем чертыхаясь на весь белый свет только и выполняли на всеобщее благо, но революция дала им самое безапелляционное право отфильтровать общество от наиболее изобретательных и инициативных людей.
То есть теперь благодаря грубой общественной встряске этакие бравые людишки до чего смело вооружившись светлым именем отменно бредовой идеи, и могли разом творить буквально-то все, что чьей-либо черной душонке и впрямь окажется ныне угодно.

Правда что есть, то есть загодя так заранее предположить данное развитие событий, было вот будто бы никак и близко вовсе-то совсем нельзя.
Всякие возвышенные личности, «бездумно благоухавшие» мечтами о всеобщей грядущей революции, попросту блаженно вот спали на ходу и видели при этом розовые сны, буквально из ничего разом создав бесклассовое, вполне справедливое общество безо всяческих нищих и полностью совсем же безропотных рабов.
Да только чего тут вообще же попишешь - насущная действительность далеко не всегда бывает сколь целеустремленно соразмерна исключительно наилучшим нашим пожеланиям, а кроме того она вообще может упереться рогом в землю и весьма сурово воспротивиться до чего деятельному своему преображению, в нечто и вправду отныне абсолютно вот вовсе значит иное…
И все это может случиться разве уж только, поскольку, что всяческим нашим идеалистическим духовным запросам ее законы нисколько никак совершенно так попросту явно не подчиняются…
А все это как раз потому, что вящие ее постулаты вполне соответствуют одному лишь не столь и широкому фарватеру истинно объективных жизненных обстоятельств, а никак не всей той вере в силы беспричинно взъерошенных серых масс простого народа разом внести самые коренные изменения в ту от века весьма несчастливую свою судьбину.
И это именно те ведь сколь так многозначительные экономические рычаги, что сколь реально могут постепенно изменить жизнь всего общества хоть сколько-то к чему-либо безупречно так самому еще наилучшему, более чем строго подчинены довольно длинной цепочке следствий и обстоятельств, основанных на той как-никак и впрямь же неумолимой практической сметке.
А именно потому и близко там не было места для всяческих полубредовых теоретических выкладок, враз превращающих вещество слепого и наивного духа в массу пустопорожних и совершенно беспочвенных аргументов.
Да и сам тот заклятый дух суровой и прогоркло идейной всеобщности, фактически разом и создавал из полностью надуманного общественного блага одно лишь то более чем подобострастно только-то к самому себе безумно же льстивое черное недобро…
А впрочем, были и посреди братии большевиков, конечно, так и те безупречно настоящие всею душой верующие в свою миссию фанатики…
И это они до чего яростно вот блистали эрудицией на редкость высушенного схоластикой заумного разума, совсем при этом, не понимая, что все его смачные выкладки - только лишь сладкий сон сущей отрешенности от всех тех вполне доподлинных реалий ныне существующего века.   
Буквально сразу все видоизменяя никак вот нельзя было сходу не подавиться всеми теми более чем немыслимо страшными пережитками всего того осатанело несветлого прошлого…
И это разве что, загодя еще начав с чего-либо действительно малого, и можно было постепенно так еще реформировать чего-либо необъятно-исполински непомерно большое.
И эта заклятая истина принципиально во всем разом же отличается от всех тех всеблагих начинаний, ведущих самой прямой дорогой во всеобщий ад, безусловно-то, никак не беспочвенно лишь затем ведь разом по всех нашу душу весьма беспросветно последовавшего сталинского безвременья.
Причем все, то неисповедимо верное следование в самые глубины багровой мглы новых времен вполне могло быть и сколь считай уж полностью так националистически противоположным интернационал социализму правым, а никак не левым…
И все тут дело было разве что в том, как — это именно затем на деле еще уж сложатся все те более чем безмерно разнообразные исторические обстоятельства.
Но при абсолютно любом раскладе довольно-то резко добиться буквально всеобщего процветания без самого что ни на есть постепенного насаждения основ настоящей демократии вовсе вот ни у кого попросту именно что никак так нигде и близко не выйдет.
То есть, как есть исключительно вот совсем ничего хорошего явно не может разом так явно случиться вследствие совершенно бестолковой и полностью безнравственной попытки до чего мгновенно же сходу преобразовать общество в нечто, куда и впрямь более светлое и глубокомысленно праведное…

И кстати, само по себе на редкость безалаберное хирургическое вмешательство, сколь произвольно производимое над почти бездыханным (во время революции) телом всего общественного организма, безусловно-то, заранее было обречено на безукоризненно полнейшую и вот совсем еще неизбежную неудачу.
Или удачу весьма вот явно чреватую безнадежно мнимым и чисто так вовсе блажным же успехом.
Поскольку тот вот, к примеру, бывший пес Шариков в профессорской квартире - это и есть та наиболее емкая аллегория, что до сих самых пор и не понята в ее самом-то, как есть безупречно простом и крайне житейском смысле.
Можно ведь фактически сколько угодно говорить о том самом варварском и ничтожном существе, что и впрямь-таки до чего беспардонно разом испортило жизнь двум культурным и образованным людям…
Однако точно тем никак незыблемым фактом так и останется именно то отчаянно немаловажное обстоятельство, что это как раз им и довелось послужить самой изначальной первопричиной для появления Шарикова на свет в квартире всемирно известного профессора, а не сам он туда проник, найдя себе защиту под крылышком управдома Швондера.
Да и вообще Шариков не в едином глазу и близко вот не был именно тем еще наиболее главным общественным злом, а разве что оказался он вынут из своей собственной, вполне для него естественной среды обитания, совсем ненароком появившись там, где ему быть было совсем никак не положено.
Бессовестная спекуляция его образом — это не более чем самооправдание для всей той чисто своей полнейшей же отстраненности от всяких тех больших общественно полезных дел.
И вот, на наш сегодняшний день вовсе нет ни малейшего недостатка в тех интеллектуально развитых, однако при всем том социально недалеких людях, что просто-напросто бесперебойно (словно ярлык) используют само имя «Шариков», будто бы оно и впрямь безбожно нарицательное, сколь воинственно делая из очеловеченного пса Шарика некий тот еще чудовищный жупел.
Причем если бы его подлое злодейство и впрямь-то действительно включало в себя целую цепь самых отвратительных и беззастенчиво циничных интриг…
И именно уж как раз-таки в результате их он и оказался бы на той истинно должной высоте положения в профессорской прихожей…
Нет, это как раз тогда вся та до чего остро сложившаяся в книге ситуация и вправду как-никак, а вполне ведь выглядела бы абсолютно вот вовсе более чем до конца однозначно иначе.
А между тем довольно многие из весьма бравых на словах интеллектуалов (тех милых людей, которые никогда ни в жизнь никак вот не бросились, как доктор Борменталь, под дуло револьвера) по всей на то видимости, начисто запамятовали, как это именно зловредный пес Шариков вообще вот сумел очутиться в квартире знаменитого профессора.
А между тем надо бы как раз про то более чем сходу сколь вальяжно заметить, что по всему же видно, что профессор Преображенский как тот еще, несомненно, умный, да и в наивысшей мере интеллигентнейший человек никак не мог узреть в приведенной им с улицы дворняге своего наиболее отъявленного, заклятого врага.
Поскольку всем тем до чего широко образованным и умудренным жизненным опытом людям, и близко никак обычно так вовсе несвойственно ненавидеть то, что было создано их же руками, причем на совершенно как есть полностью добровольной основе.

Исключением тут могут быть разве что интеллектуалы до самой последней крайности амбициозные и никак не в меру восторженно эгоистичные.
А профессор Преображенский, и близко был вовсе-то явно совсем не таков, раз уж он имел жизненную опытность никак не от одних тех более чем чисто общеевропейских, и сколь как есть подчас совсем скудных умом стандартов.
И кто — это вообще осмелится на самом том еще корню отрицать буквально аксиомный факт его безмерно лютой ненависти к управдому Швондеру?
И это притом, что она была начисто лишена всякой черносотенной окраски!
А ведь это именно Швондера профессор Преображенский вполне вот грозился сначала пристрелить, а затем и повесить на первом же суку.
Причем, как то думается автору, в том, как раз и выражалась не только слепая ярость, но и самая конкретная, совершенно так искренняя целеустремленность всей его высокой и светлой души.
Именно Швондер вручил в руки Шарикова маузер, как и безмерно окрыляющие всякую серенькую личность великие полномочия.
Не заручившись помощью услужливого управдома, Шариков, если чего и сумел бы сколь расторопно же привести в исполнение, так это довольно-то быстро (пинком под зад) сходу как есть разом вот занять вполне для него приемлемую ИМЕННО ЖЕ свою социальную нишу.
Однако ему подставили лесенку, а потому он и смог перепрыгнув через несколько социальных ступенек выбиться в довольно серьезное городское начальство.
Причем тот, кто его продвинул, никак не сделал это для своих или чтобы прищучить чужих, а просто есть типы людей, которые могут, как следует развернуться только когда наверху самое откровенное дерьмо день за днем заседает и правит бал…
Ну, а, следовательно, тот революционно самоуправствующий управдом Швондер, безусловно, олицетворяет собой крайне вот низменную натуру, во всем-то своем подходе к жизни неизменно опиравшуюся на безапелляционно властные авторитеты тупоголового (а в том числе и от чрезмерного хитроумия) дьявольски кровавого большевизма.

Причем без своих весьма рьяных учителей, Швондер - всего-то лишь чистый лист бумаги, весь буквально вкривь и вкось «исчерканный грязными чернилами» имперского шовинизма.
И подобное отношение никак не было «привилегией одних евреев», но в той или иной степени относилось и ко всем тем прочим, чужим инородцам.

Достаточно припомнить мытарства Тараса Шевченко в его уральской ссылке.
Великого украинского поэта всячески уж постарались совсем так извести как творческую личность, причем исключительно из-за того, что он и впрямь ведь ненароком осмелился развивать довольно независимую украинскую национальную идею.
Причем вовсе тут не имело ровным счетом ни малейшего значения, пытался ли он противопоставить ее русской национальной идее или он о том никак так не помышлял.

Сам по себе подобный факт был наитягчайшим преступлением в глазах царских чиновников, которые во всем том национальном вопросе были именно что самыми уж завзятыми и заклятыми шовинистами.
«Бей чужих, чтобы свои боялись» - было их основным житейским постулатом, а также и данью памяти предков.

Но это еще никак не делает русскую глубинку чем-либо навроде обиталища невежественных простаков, коптящих небо и трущих задом завалинку.
Писатель Алданов в его книге «Истоки» пишет об этом весьма же распространенном столичном заблуждении именно в этаком ключе:
«Правда, русские писатели испокон веков всячески ругали все такие маленькие города, называли их Глуповыми, населяли их скверными городничими, чиновниками, помещиками, людей же с возвышенной душой заставляли рваться в Москву или Петербург.
Однако выходили сами писатели именно из таких городов и, очевидно, выносили из них в душе не только то, над чем издевались. В том же Симбирске или под Симбирском родились и Гончаров, и Карамзин, и Языков, и некоторые другие оставившие по себе след люди».

Народ в российской глубинке и вправду удивительно прост, невежественен, да и замордован еще «со времен царя Гороха», но интеллигенции вовсе не стоило сбрасывать со счетов столь важное для всей общемировой истории имя – того-то самого поморского рыбака «Михайло Ломоносова»!

Его просветительская деятельность позволила открыть другие имена, пусть и несколько помельче, но и эти ученые мужи тоже внесли свой весьма посильный вклад в дело всей науки.

Ну, а в случае исключительно же принципиального отсутствия Ломоносова, как исторической личности все те некогда открытые им и впрямь-то полностью достойные доброй памяти люди, так и сгинули бы в безвременье безвестными, никчемными простолюдинами 18-го столетия.
«Ломоносовых», конечно, раз-два и обчелся, но гениев всегда было мало, и это именно потому они столь, несомненно, вот абсолютно же бесценны.

Ну, а, взять, к примеру, Сергея Павловича Королева - этого выдающегося гения советской космонавтики…
Уж как-никак, а ему тоже вполне довелось при том самом всецело бессменном пролетарском вожде Сталине кайлом до чего вот неимоверно же долго махать, ну, а дал бы он там дуба, и чего тогда…?
Стал бы при таких и впрямь на редкость прискорбных делах Юрий Гагарин первым человеком в космосе?
Нет, кабы, Сергей Королев застав жену с любовником, в своей спальной их обоих до чего хладнокровно так уж именно враз порешил, то это как раз вот только тогда любые его заслуги перед наукой никак не могли его заслонить от закона который для всех нас безусловно один.
Да Крайний север для интеллигенции место совсем не подходящее, но хладнокровные убийцы не могут оставаться безнаказанными, даже если они нужны своей отчизне в совсем другом гораздо более теплом и уютном месте.
Однако в том-то и была вся сатанинская «прелесть» сталинских застенок… в них можно было угодить совсем безо всякой вины.
Причем не талантливые люди на всяких бездарностей доносы злобно строчили, чтобы те, значит, у них под ногами не шастали и им в полной мере весьма плодотворно работать всем тем своим непомерным самомнением никак так вовсе совсем не мешали.
И сколь еще много имен, никому неизвестных, да и открытий, никогда уж не осуществленных до чего безвестно и безжалостно сгинуло за колючей проволокой сталинских концлагерей?
И главное, все – это как есть исключительно потому, что сочетание чего-либо донельзя ветхого от всей его древности и совершенно нового есть одно лишь величайшее социальное бедствие для всего того и в самом-то деле отдельно взятого государства, в котором все — это будет, иметь самое безнадежно же совсем незаконнорожденное место.

Человеческое общество, вообще являет собой удивительно сложную и довольно-то хрупкую конструкцию, а потому и любая его реорганизация должна бы осуществляться разве что в виде самого ведь удивительно легкого и тщательно продуманного изменения во всем том нынче-то веско и твердо уже существующем, а потому и освященном долгими веками практического опыта.
А весь тот попросту именно так совсем необъятный мир и впрямь сколь браво отвлеченных идей вовсе-то никак попросту явно же ненастоящий, и он и далее будет сколь явственно полон всяческих диких миражей и страшных химер.
А, следовательно, коли вообще и можно будет чего-либо подобное брать в некоторое достаточно пристальное внимание, то разве что лишь в виде одних тех еще весьма однопланово двухмерных чертежей.
Ну а ко всему тому сколь многозначительно живому трехмерному миру их полагалось прикладывать до чего только твердо, при всем том явственно соображая, что он точно и близко-то никак совсем не картонный.
А потому и буквально-то любые перемены должны были сколь тщательно оказаться, вполне до конца согласованы и обдуманы по всем общеизвестному принципу, «семь раз отмерь - один раз отрежь».
А иначе сколь вскоре разом начнет тогда царствовать один лишь тот невообразимо дикий хаос, и ведь вовсе-то неизбежно вслед затем и грядет то самое, считай уж самое неистовое грядущее забвение процесса мысли, раз тот начисто отныне попросту вот явно лишился всякого доступа кислорода в чудовищных тенетах квело осоловелой праздности…
Идеологические помочи нового бытия довольно-таки быстро же преображают людей мудрых именно в тех, кто весьма вот занудно и заунывно и будут затем всецело вторить всему тому, что надобно было изливать наружу, чтобы иметь при этом полное право жить и не тужить, пусть и находясь в объятиях огромного спрута социалистической тирании.
И всепоглощающе бессердечная правильность веских, как гири суждений главы уж над всем, так и вся отныне повелевающего клана в их светлых умах затем и станет до чего еще ярко олицетворять великий лик и близко ничем непоколебимой истины…
А как раз именно потому от всей той совсем беспричинной же крови блистательно алые тезисы и будут сколь бесцеремонно так заправлять буквально-то над всеми, считай в одночасье назревшими вопросами жизни и смерти фактически каждого какого-либо сугубо отдельного существования.
Ну, а вполне так осмысленно и ожесточенно выражать противодействие подобного рода веяниям было ведь тогда нисколько уж некому.
И все это как раз потому, что довольно-то многие на редкость начитанные и крайне эрудированные люди разом вот сходу смирились с мыслью о самой как оно есть крайней необходимости необычайно воинственной смены исторических эпох…
Ну, а вся та лютая смерть, так и разящая из-за каждого угла - в их глазах была разве что одним вконец совсем так нисколько невзрачным следствием всех тех до чего вовсе так неизбежных катаклизмов.
И сама та безмерно тяжелая эпоха дикого фанатизма в их душах само собой истинно неразрывной нитью весьма откровенно сходу вот разом и соединялась в единое целое со всем, тем некогда еще непременно грядущим уж самым-то всеобъемлющим благом людским.
Причем все — это только потому, что большие и доблестные дела без крови попросту как-никак никогда не обходятся.
То есть, главным было всецело вот сразу переменить, всю ту до чего стародавнюю и крайне страдальческую жизнь действительно к чему-либо самому же наилучшему, а всякие мелкие частности - они вот сами считай по себе со временем, как-нибудь явно еще утрясутся, а потому и попросту канут они в самое полнейшее затем небытие.
Причем как раз для того, чтобы ничтоже сумняшеся разом же приобресть именно этакого рода примирительную философию, явно могло бы хватить и нескольких сколь порою исключительно трудных встреч с той самой еще дореволюционной,  по временам крайне ведь до чего вот невзрачной действительностью.
Причем все ее чисто тогдашние устои тоже никак явно не отличались какой-либо той или иной хоть сколько-то наглядной мягкостью характера.   
Раз и при царской власти вполне могли кое-кому из нерадивых студентов и впрямь-таки дать довольно-то увесистый и жестокий пинок прямо под зад, до чего запросто кое-кого при всем том разом так сходу лишив всякой дальнейшей возможности получения хоть какого-либо того или иного высшего образования.
И это именно как раз тогда тот человек, что доселе сколь исступленно разом желал счастья, и только счастья буквально для всех и каждого в отдельности, - во всем том дальнейшем непременно так запросто мог оказаться самым яростным ненавистником всего того, на чем земля выше уровня пола хоть сколько-то пока действительно держится.
И вот они слова, террориста Желябова, сказанные им на суде перед самой неминуемой казнью:
«Если вы, господа судьи, взглянете в отчет о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то вы увидите, что русские народолюбцы не всегда действовали метательными снарядами, что в нашей деятельности была юность, розовая, мечтательная. И если она прошла, то не мы тому виною».

Да, конечно, та самая сколь невинная попытка действовать ласковым добром и увещеванием тоже уж, получается, явно имела более чем красноречиво яркое свое проявление в то самое как-никак до чего еще весьма обусловленное для того время.
Причем, коль скоро была бы она основана именно на светлом разуме, а не на том безмерно яростном хотении буквально-то всего и вся, а еще, и главное, совсем немедля чисто так сущим росчерком пера - то быть может и увенчалась бы она, пусть и частичным, однако как есть до чего конкретным, уверенным успехом.
И кому это в голову тогда бы пришло, объединив все дружные усилия и вправду так разом действительно начать разом строить широкую дорогу в то самое розовощеко светлое никуда.
И главной вехой и вящим ориентиром тут как-никак, а вполне оказалось именно то самое красное знамя очень даже весьма похожее на то, что почти в то же время точно также ведь развивалось над фашистским Рейхстагом. 
И это как раз-таки знамя самовлюбленной анархии и поднялось уж сколь так отчаянно вверх до чего только гордо так вознесясь над обломками той самой доселе в веках безупречно славной великой империи.

Причем, как бы, это не было печально, а всякие благие начинания, что одними так вилами по воде загодя писаны в качестве промозгло идейного счастья всего человечества, в конечном-то итоге, сколь, безусловно, затем и приводят к самой ведь полнейшей моральной деградации.
Ну а все хорошее, зачатое пламенем, в том же чудовищно ярком пламени, затем и погибнет.

Любое социальное зло надо бы сколь продуманно выкорчевывать, весьма тщательно доискиваясь до самых глубоких его корней, поскольку его и вправду будет возможно хоть как-либо благополучно извести, разве что, неспешно добравшись до той самой более чем затаенной в сущих дебрях дикости его-то наиболее исконной же первопричины.
Ну, а от всех тех неистово яростных сражений с теми самыми буквально вдоволь без конца и края сколь вот неизменно так имеющимися на редкость нелицеприятными его последствиями само добро явно же всячески может еще засорится сколь безнравственным злом, причем где-либо именно что глубоко изнутри.

Ничего тут не поделаешь, бездумное насилие порождает одно лишь значительно большее насилие, а потому никак и нельзя им будет со всем тем вящим толком разом воспользоваться супротив достаточно большой группы людей без того вполне конкретно и впрямь уж во рту ощутимого ими пряника за все их хорошее (в будущем) поведение.
И то, что и впрямь разом окажется наиболее опаснейшей «социальной бациллой» фактически так именно что на деле разом способной всецело сгубить все, то наиболее наилучшее в человеческом обществе…
А как иначе будет возможно охарактеризовать именно то состояние дел, когда террористы и направляющие их на лютую смерть демагоги-фанатики и близко-то не будут хоть сколько-то на деле так явственно порицаемы всяческим культурным и образованным обществом…
Да и мало того к тому же и будут они всеми фибрами своей черной души разом вполне ощущать не очень-то скрываемое сочувствие ко всем своим отчаянно кровавым делам.

А между тем наиболее конкретнейшей их целью было именно то сколь так обезличенное изничтожение всех тех, кто по самой своей должности нисколько не соответствовал всем тем крайне верхоглядным и узколобым представлениям рьяных революционеров о наивысшей же чести и благородстве.
Да и никак совсем оно не иначе, а от министра внутренних дел уж вплоть так до полицмейстера какого-то там заштатного городка на самом краю огромной империи.
Причем тем полубезумным радикалам и впрямь разом еще захотелось взять, да начисто стереть с лица земли все те институты имперской государственной власти, которым между тем некогда ранее довелось быть кем-то вот более–менее праведным нареченными на редкость сколь отчетливо благозвучными именами.
И уж как оно и понятно вся та сколь безупречно явная незыблемость их многовекового существования менее ведь всего озаботила тех, кто крушил, все и вся в истинно самозабвенном порыве всею душою стремясь начисто искоренить все некогда бывшее доселе, как будто бы его никогда вот не было вовсе.
И главное, почти каждого из тех, кто никак не наш, надо было ныне тотчас умертвить или превратить в пыль под ногами…
Причем коли совсем не вскользь посмотреть на то, что буквально сходу разом являлось наиболее основной первопричиной лютой ненависти со стороны большевиков ко всей той так или иначе просвещенной и знатной прослойке общества…
То вполне ведь тогда разом и вырисовывается именно этакая картина…
Нет, все тут дело было именно в том, что вся та до чего необычайно  простодушная людская масса вперед и с песней некуда не спешила.
Причем именно потому, что у нее вовсе не было на всех одного пролетарского поводыря, а были как раз-таки те, кто уж некогда ранее и вызвал к себе более чем справедливое уважение.
И только лишь всячески раздавив кого надо и не надо, а также еще и как следует, и вправду-то поприжав к ногтю всех оставшихся, и можно было несколько так позднее начать длинный и крайне ухабистый путь в некое совершенно несбыточно наилучшее грядущее…

И вот живые люди, бессменно олицетворяющие собой мир и покой всех тех праздных, и совершенно же сторонних делу революции обывателей, по чьим-то «светлым духом» революционным понятиям, были теперича самой историей явно обречены на скорую, и немыслимо так идейно правую всеобщую погибель.
И главное, только лишь в том и была вся их вина, что уж попросту всячески разом олицетворяли они собой лицо всего того безмерно ненавистного всем тем левым либералам исстари самодержавного государства.

Однако и самая первая кровь, даже и в том, собственно, случае, когда речь шла о никак так вовсе не вызывающем никакого сочувствия отъявленном негодяе, скажем том же, генерале Трепове, явно ведь однозначно сколь явственно предвещала неимоверно мученическую смерть всяческой более-менее нормальной законодательной системы.

То есть, вполне возможно, что кое-кого действительно, пожалуй, следовало бы вот казнить в назидание другим по приговору суда, однако при всем том никак не могло чье-либо исключительно же бессмысленное убийство несомненно-то само собою явно так сходу обозначать ничего, иного, кроме того одного…
Уж явно надвигается черными тучами та вовсе ведь никак неотвратимая буря совершенно бессмысленного разрушения буквально-то всего и вся, что до чего непременно сколь надолго затем и вправду накроет алою мглою всю огромную страну.

И почти все последующие, неисчислимые жертвы полностью беспричинного и беспощадного террора непременно окажутся, как бы это ни было печально, главными хранителями законности, ярыми противниками кровавой вакханалии, а потому, ради чудовищного торжества царства сурового мрака, их и надо было уничтожать первыми из числа прочих наилучших миллионов людей истинных граждан великой империи.

Причем некоторые явно ассоциируют все эти события с неким на самом-то деле исключительно вот нелепым национальным заговором, хотя все это, конечно же, более чем беспардонная чудовищная чушь!
Вовсе уж и близко не стоит сколь яростно так возносить над собой, словно флаг, вырванную из всякого ее контекста фразу старинного вавилонского Талмуда: она-то тогда весьма ярко отображала одно лишь именно свое время и попросту до чего однозначно имела совершенно так чисто своеобразный сакральный смысл.
«Лучшего из гоев убей» - было написано в те времена, когда еще была жива надежда на самое скорое возрождение еврейского государства.

Книга третьего века нашей эры в еврейском доме была ярким светочем в непроглядной тьме, но отнюдь никак не постулатом самых обыденных, повседневных истин.
Им она была разве что, то относительно короткое время после наиболее ведь конкретного своего самого первоначального написания.
Опыт не столь и далекого в те стародавние времена истинно героического прошлого, безусловно, научил евреев, что даже и самую большую греческую армию вполне возможно будет довольно-таки быстро рассеять, убив в самые первые минуты боя ее наиболее главного командира, а так оно и было при Маккавеях за шестьсот лет до этого.
Причем, если со всею явственной очевидностью всецело вернуться именно к этой-то нашей чисто нынешней современности, то уж то самое так весьма прагматичное разрушение русского государства было на редкость выгодно Европе, которая между делом могла бы при подобных делах сколь еще хватко заполучить под свой протекторат новые земли.
Ну, а также Америке, которая именно как раз тогда и осознала, что там, на востоке, медленно, но верно поднимает голову исполин, что вполне вскоре будет способен разом затмить собой всю ее в некоторых моментах точно так несколько дутую великую и самонадеянную славу.
Российские евреи, кроме своей национальной принадлежности, во всем остальном точно те же жители России, что и все другие прочие народы, ее населяющие, а потому они всецело разделяли с нею подчас так до чего непомерно горькую ее судьбу…
Да и сама мысль о кознях другого народа против своего собственного, как правило, оказывается сущей бессмыслицей, напраслиной и чудовищной ложью…
Имперские интересы других стран — это совсем уж по всей своей сути нечто вовсе иное…
Но их как есть, разом полностью сбрасывают со всех счетов именно те сколь глубокомысленные люди, что столь неизменно живут в мире позднего средневековья, и их сознание содержит в себе, в том числе и праздные иллюзии некоего панславянского братства, а также и мерзкие козни некоего чужого народа…
Причем все — это было всецело ведь разом основано именно что на всеобщем забытьи мозга нации, когда буквально каждый всею душой и телом принадлежащий к подобной славной когорте чисто свои сны безумно так радостно зрит.
Да вот, однако, всего того, что явно находится чисто вовне отраженного в кривом зеркале реальной действительности художественной литературе, этакие самого, что ни на есть блаженного духа люди при всем том, считай в упор и близко никак вовсе не видят.
И это явно касается не всей до чего широкой и крайне разнообразной картины мира, а довольно узкой полосы блаженных иллюзий.
А все это, потому что это именно там и существует тот самый наглядный и фактически бездонный пробел во всех чьих-то знаниях о том, что и впрямь-таки должно было касаться знаний о будущем, которое надо активно создавать, а не только вот яро предчувствовать его жаркое дыхание.
      
А между тем как раз-таки при подобном донельзя печальном раскладе и в САМОМ-то деле само собой еще уж разом тогда и выходит, что буквально весь тот дивный лес обыденной жизни попросту сам собой вконец заболачивается, и в нем, безусловно, заводится всякая нечисть…
Причем происходит нечто подобное как раз уж, когда та самая необычайно резво так и взметнувшаяся к звездам интеллектуальная элита, попросту сколь безраздельно живет себе за всеми теми чрезвычайно далекими облаками, а потому лишь разве что изредка она спускается вниз для самого беглого осмотра, однако, нисколько и не более того.

Братья А и Б Стругацкие некогда сколь еще верно и остро коснулись своим пером этакого во всем никак неуместного положения дел в их сюрреалистической повести «Улитка на склоне».

А уютный домик «человеческой улитки» — это именно тот веками доселе поднакопленный чисто житейский же опыт и впрямь относительно благополучного и цивилизованного существования.
Ну, а в России он был слишком вот совсем неестественно мал, а потому и нет в том ничего удивительного, что во время приключившейся дикой непогоды российской государственности просто-напросто совсем снесло «крышу».

И нечто подобное, во всей своей до чего еще крайне неприглядной сущности произошло и близко никак не иначе, а именно потому, что совесть и религия неизменно являются единым целым у человека, коего ни на единый миг пока не коснулась широкая длань вполне еще самого себя достойного просвещения.
Воинствующий атеизм в России сколь явственно привел как раз к тому самому, считай ведь и впрямь до чего только невообразимому же нивелированию 1000-летнего развития гуманности.
Бывший ученик духовной семинарии создал из своего весьма так невообразимо унылого и серого облика некий новый кровавый языческий культ.
На его портреты, правда, никто официально не молился, однако в его честь произносились дифирамбы исключительно так религиозного содержания.
По всей стране беспрестанно тогда зазвучали истерические покаяния всех тех, кто хоть в чем-либо, пусть и невзначай даже и бессловесно согрешил супротив навеки родной своей коммунистической партии, а куда точнее будет сказать - супротив ее до святотатства (при всякой дикой мысли о чем-либо ином) бессменного, фактически пожизненного генерального секретаря - Иосифа Сталина.
А это также было сколь явным признаком нового культа, причем вовсе уж не культа личности как это и поныне принято считать, а куда во всем вернее - культа языческого идола, непогрешимого и грозного, словно сама богиня Немезида.
Этот злодейски неправо обожествленный идол требовал и требовал крови не только во имя устранения заклятых врагов, но и ради вполне наглядного доказательства самой насущной своей необходимости всему народу, которым тогда правило не правительство и даже не один человек.
Нет, всею страной тогда 30 лет сколь исправно же правила железная маска бесчеловечной идеологии, безапелляционно отрицающей право человека на всякую его индивидуальную личность.
И, конечно, все это когда-то, безусловно, и впрямь-то уже некогда более чем достоверно так было?

Да, правда, исторические примеры именно подобного рода до чего крайне так совсем неприглядно скотского отношения к своим собственным гражданам некогда и впрямь имели на редкость, то самое всецело беззаконное место, и время в том самом очень даже ныне далеком прошлом.
Ну, а как раз потому и не следует, вешать на Советскую власть всех тех может так еще, и самих по себе весьма ведь задолго до всего этого нашего нынешнего времени с голоду и жажды напрочь издохших собак и кошек…

Действительно, кто это супротив того решиться хоть чего-либо возразить: то ярое и псевдоиудейское языческое христианство в руках католических фанатиков попросту со временем сколь еще полноценно так превратилось в орудие уничтожения всего того, что хоть сколько-то возвышалось над безликой серостью в дни фактического правления средневековой Испанией апостолами дьявола в лице святой инквизиции.

Однако тут сама же собою вполне сразу напрашивается более чем прямая параллель именно с той чисто так советской системой довольно-то деятельного, и последовательного зомбирования личности.
В те уж ныне сколь безоговорочно далекие, темные времена бывали ведь и случаи, когда пастух, у которого волки загрызли овцу, спешил довести до сведенья святой, в его глазах инквизиции, что он проклял в горах, совершенно так вдали от всяческого человеческого жилья, одного из святых мучеников.
И дело тут было именно в том, что для него инквизиция действительно олицетворяла собой всевидящее око Бога.

А между тем те самые люди, что сколь бесцеремонно придают себе некий «божественный облик», как правило, служат одному лишь напыщенно слащавому культу как раз-таки всего своего на редкость осатанелого садизма и ничему вовсе так нисколько уж иному.
Ничто превыше того попросту никак и не могло быть их настоящим (не провозглашенным) предназначением, или воду из колодца носить, или людскую кровь лить - и то и другое по одному разве что тому самому как есть чисто безапелляционному приказанию свыше.
И эдакие цепкие повеления всегда были на редкость сколь верно от постореннего глаза прикрыты сиропом безвинного благочестия, а также еще и вовсе недремлющей заботой о нравственной чистоте перед лицом всевидящего Всевышнего.
А еретиков, инквизиторы вполне вот воспринимали только лишь как многогрешную плоть, чьи души им следовало всячески терзать, чтобы изгнать из них весь тот сатанинский дух.
То есть во времена крайне убогой разумом «святой» инквизиции этаким макаром жертв религиозного произвола, безусловно, же заставляли признать свою дружбу с дьяволом, да и со всеми теми его сверхъестественными проявлениями.
Ну, а в другом, значительно поболее позднем историческом случае, людям весьма так безапелляционно всячески разом вменяли в вину козни супротив новой власти, как всегда сколь благочестиво наилучшей из всех тех, что когда-то были и будут на всей этой грешной земле.
Что в человека нальешь, то из него затем наружу постепенно со временем и польется.

Ну, а сама первопричина до чего еще обезличенно воинственной нелюбви мнимых духовных вождей этакого современного быдла к ярким, выдающимся личностям проста и в принципе до боли ясна.
Эти люди были до чего еще потенциально способны отнять у них и впрямь всеми фибрами их низменной души сколь отчаянно так вожделенную ими власть.

И чтобы раз и навсегда сходу отбить у всех и каждого к тому большую или даже самую малую охоту, и нужны были те необычайно самоуверенные жрецы бесовски бездушного, как и беззастенчиво безгрешного садизма.
И при всем том были они, как есть, доверху переполнены сколь искренней самодостаточной святостью, которая полностью оправдывала и очищала грехи, оставляя изуверам и палачам сверкающе чистую совесть, и если чего ее и омрачало, так это как есть может только свое или тем более чужое не самое же достаточное всеблагое рвение.
В СОВЕТСКИХ УСЛОВИЯХ, ЧТО ВПОЛНЕ СТАЛИ ВРЕМЕНЕМ САМОГО БЕСПАРДОННО НАГЛЯДНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ ВСЕГО УЖ ТОГО ИМЕННО, ЧТО НЕКОГДА КАК ОНО ЕСТЬ БЫЛОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ВСЕ СТАРОЕ ОКАЗАЛОСЬ РАЗВЕ ЧТО ВСЕЦЕЛО ВНОВЬ ДО ЧЕГО ВЕДЬ ПОТРЕБНО И ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НУЖНО…
А как раз-таки потому и весь тот палаческий механизм весьма так ныне стародавней инквизиции в СССР, несомненно, уж полностью разом и возродился, да еще и в самом том доподлинно ни с чем, что было ранее, никак и несопоставимо гигантском же объеме…

Большевизм, с тех вот бесславных дней своего никак неправого зарождения, всегда опирался на невежество наивных детей своего времени, что всерьез уворовывали, что на пути к всеобщему счастью и прогрессу костью в горле стоит не всеобщая косность человеческого мышления, а вполне конкретные, подловатые личности, нахапавшие себе чужое добро полумифические эксплуататоры.

А вот затем их и близко попросту нисколько не стало, но нарушать старую добрую традицию кое-кому было вовсе-то явно совсем не с руки, а потому враги, кто бы они ни были, обязательно должны были себя хоть как-либо еще разом на деле вот еще проявить.
Ну а, попросту говоря, до чего непременно как-нибудь уж себя тем или иным путем сходу вот обнаружить.
А в том числе и ради того, чтобы на деле разом действительно стать козлами отпущения за все эти наши извечные «временные трудности».

Причем в самих представлениях рядовых большевиков обо всем том так или иначе окружающем их мире буквально-то напрочь отсутствовал какой-либо, пусть и самый захудалый… более-менее конструктивный подход ко всей той где-либо ведь чисто же самой по себе существующей общественной жизни…

Этакие бескомпромиссные оракулы донельзя скорого прихода в этот мир некого иного жития-бытия, а также самого скорого конца, безмерно старых и потемневших во тьме веков несвобод всячески апеллировали к вере в светлое будущее как к весьма полноценному оправданию любых невообразимо диких зверств, что творились в том немыслимо заклятом нынешнем настоящем.

Причем буквально на все их палаческие действия никакая юриспруденция и близко так явно попросту не распространялась, раз революционеры, по их собственным убеждениям, действовали в истое благо всего остального человечества, и было им дано в силу их глубочайшего невежества безоговорочно поверить, в этот их отъявленно наглый и самоуверенно нелепейший бред.

Точно так их предки некогда усердно молились Богу, прося у Него всякие милости, ну а затем они одним уж махом сходу и порешили взять их себе именно сами, да только на этот-то раз как есть вовсе-то совсем явно безо всякого спроса.

А все потому, что в душе эти люди так и остались все теми же стародавними язычниками, разве что уж чисто считай внешне сменившими того идола, что стоял на холме на несколько преображенного идола в храме.
Автор никак так не склонен к оскорблению лучших чувств действительно во что-либо верующих, его первейшей целью является более чем острая необходимость разом указать на довольно-таки серьезную проблематичность восприятия христианских догм людьми, попросту и близко вот явно не знавшими ни грамоты, не всех тех самых естественных своих человеческих прав.
А ведь еще Гоголь обо всем этом написал в его гениальных «Мертвых душах»:
«Говорили они все как-то сурово, таким голосом, как бы собирались, кого прибить; приносили частые жертвы Вакху, показав таким образом, что в славянской природе есть еще много остатков язычества; приходили даже подчас в присутствие, как говорится, нализавшись, отчего в присутствии было нехорошо и воздух был вовсе не ароматический».

А язычество на Руси вполне неизбежно где-то вот так и осталось, причем именно в виде некоего того до чего стародавнего похмелья – это еще Гоголь отлично подметил, недаром он истинным классиком со временем стал.
То есть, самого язычества давно нет, как нет, ну а похмелье от него, как и тяжкий его перегар, так до сих пор и остались.

Причем не только Гоголь отмечал — это весьма же исключительно броское свойство русского характера, но также и исконно русские люди, безумно любящие свой народ, вполне разделяли с ним это его более чем взвешенное и обоснованное мнение.

И вот ведь он тому довольно-то явный и самый что ни на есть конкретный пример.
Эдвард Радзинский, «Иоанн мучитель»:
«Ибо, к сожалению, как справедливо отмечал наш великий историк Соловьев, русский человек не слишком изменился с IX века, со времен силой уничтоженного язычества. Людям было трудно понять, почему надо возлюбить ближнего, как самого себя. Приходилось доказывать по-язычески – выгодой.
Поразительное сочетание христианства с язычеством в душах людей отражает нравы Московии. Именно поэтому столько внимания и уважения здесь уделяли церковным обрядам – это были своеобразно преломленные в сознании вчерашние языческие заклинания».

И в эти наши будто бы новые времена ничего такого существенного, в принципе, и близко так ни в чем вовсе ведь не переменилось…
Да только сколь же неистово захотели горячие головы буквально все в единый миг разом во всей вселенной спешно и радостно полностью переменить - понадеявшись на одну лишь ту подчас и впрямь совсем нелепую жар-птицу удачу…
Однако всякая сутолока жизни неизбежно проистекает из самой обыденной тривиальности, а не из неких донельзя так скороспелых возвышенных устремлений.
Ну а исходя из всего того именно тем наиболее естественным следствием насильственного подъема может стать одно лишь то совсем же ужасающее всем своим свистом падение в пропасть оставленных где-то, казалось бы, весьма далеко позади безумных вакханалий того-то, и впрямь будто бы навеки ныне напрочь позабытого средневекового прошлого.

Мир, некогда ушедший от нас в самое далекое былое, более чем запросто затем оживает, причем совершенно уж явно так легче простого.
Ну а все то сколь безупречно так действительно новое в нем более-менее явственно зарождается разве что в тяжких муках совместных (между всеми членами общества) тяжких раздумий о той или иной вот возможности какого-либо более-менее осознанного выбора только лишь еще дальнейшего пути.
Причем речь тут может идти лишь о чем-либо поистине закономерном и надо бы разом признать самом же естественном и оптимальном выборе того или иного общественного развития.
Однако при этом сами поиски правильного и одновременно с этим чрезвычайно быстрого пути несколько так явно сбивали довольно-то многих людей со всякого толка.

А между тем та мнимая и крайне прямолинейная примитивность «легко достижимого» счастья могла послужить одной лишь так самой наглядной причиной всеобщего великого народного горя.
Раз уж все те сколь тяжкие вериги вековой тоскливой обыденности вовсе так невозможно было наскоро с себя сорвать, раз и навсегда их весьма запальчиво, отправив в сущее то дальнейшее небытие.

Всему чему угодно в жизни большого общества в целом непременно как есть должно было происходить медленно, и сколь еще статно и постепенно, поскольку обоз стародавнего прошлого слишком малоподвижен и его неизменно тянет только назад, а никак не вперед.
Причем резкое движение куда-либо строго назад, будучи величаво преподано в качестве устремления куда-либо стремглав разом вперед, вполне безупречно сыграло в России роль чудовищно злого демона, искушающего неопытные сердца грядущими благами для всего того незримо выжидающего своего часа грядущего потомства, а не тех людей, живущих ныне, а проще говоря, прямо сейчас.

И ведь на самом-то деле весело строится давно уж на добрую половину вовсе изжитое темное прошлое, да только народу при этом безудержно и громогласно со всех высоких трибун гордо во всеуслышание заявляется, что вот-вот и громогласно грядет как раз то самое безумно радостное и самое так наилучшее светлое будущее.
А между тем то самое и впрямь как есть так самое еще новоявленное крепостничество надо было разве что совсем по-иному с чисто нынешних позиций всячески так обосновать, и всего делов.

Идеология дутой социальной справедливости — это и есть тот наиболее наихудший бич всего того вполне на редкость не столь уж и давно не очень-то благополучно минувшего 20-го столетия.
И тот прошлый век и вправду стал до чего тяжким временем засилья до чего уж отъявленно бесноватой демагогии.
И это как раз из-за нее и были некогда предприняты весьма горькие по всем их последующим плодам попытки в самые наикратчайшие сроки разом вот добиться всего того, что только-то и начало зарождаться в виде неких чисто теоретических выкладок.

На практическое осуществление всех этих благих идей явно уйдет вовсе-то никак не одно ничтожно малое (в смысле пошагового развития всей нашей цивилизации) совсем же неспешно некогда еще затем разве что последующее тысячелетие.
Однако ничто подобное и близко не означает, что уж будет оно при всем том буквально доверху переполнено бликами тех безмерно тоскливых ожиданий, только-то непременно само собой весьма так благодатно затем разом последующего всеобщего грядущего счастья.
И вполне, то возможно, что кому-то никак не в меру сколь бесхитростно кажется, будто бы само, как оно есть, вот самое крайне незатейливое понимание, из каких — это именно тех еще самых конкретных кирпичиков ему лишь некогда затем и должно так будет ведь как-никак явно уж состоять, и обеспечит его полностью благополучное последующее построение.
Однако на деле всему тому принципиально иному общественному мироустройству нужно было сначала вот разом на деле придать сколь полновесно приличествующую практическую форму, поскольку то бездумно расхристанное вакханалией нескончаемых споров теоретическое содержание всегда хромает на обе ноги, а куда точнее сказать, на свои довольно-то пока совсем аморфные ходули.
И это именно так, и всякий тот или иной до конца здравомыслящий человек обо всем этом прекрасно же осведомлен.
Ведь кроме принципиально так существенного понимания из чего — это именно нам когда-нибудь лишь затем предстоит его выстроить, надо бы и явно уж вполне конкретно сопоставить одно с другим, а именно все те теоретические выкладки и реалии обыденной практики общественной жизни.
Ну а нечто подобное абсолютно никак никому и близко не сделать во всех тех чьих-либо до чего распрекрасных блекло-розовых снах.
Да и вообще всякую сухую теорию к общественной жизни и близко никак вовсе не пристроишь, поскольку она от нее непременно так сходу отвалится, как только ее к ней со временем сколь обессилено перестанут со всем тем народным мясом весьма так наскоро всячески так всею силою до чего жестко же притирать.
Ну а для того чтобы этот мир действительно стал значительно праведнее и лучше, его надо бы сколь планомерно так изменять исключительно добрыми руками, причем по возможности совсем безо всяческого насилия.
Уж чего-чего, а его-то явно стоило бы сколь немилостиво приберечь разве что на случай полной так невозможности совместного сосуществования с несправедливостью, хамством, а также и крайне завышенным самомнением.
А что и впрямь касаемо той полноценно успешной попытки сколь эффектной же реставрации всего того темного прошлого, коему никак не было суждено поистине стать тем-то абсолютно на деле несбывшимся светлым грядущим…
То тут все, в принципе, более-менее разом так совершенно ведь ясно…
А именно ничего уж и близко хоть сколько-то умного вовсе не выйдет из самого как он есть весьма так совсем нелепого клича.
«Мы старый мир разрушим, мы новый мир построим»

Потому как чего — это вообще хоть сколько-то полезного кое-кому и впрямь до конца сколь еще праздно мыслящему уж разом удастся осуществить на одних лишь тех наиболее высочайших облаках исключительно наилучших своих намерений и всецело так искренне бездумно благих и ярких надежд?
И тем более ничего толкового вовсе не выйдет коли все так называемые «наилучшие нововведения» были спаяны воедино одним лишь кровавым потом красноглазых убийц, что вполне вознамерились чисто в конец извести всякий фундамент доселе минувшего.
И то фактически ВСЯКОМУ ДОЛЖНО БЫТЬ более чем сходу разом понятно, что, уж совсем ничего и близко не ведая обо всех тех самых насущных принципах управления современным государством, продвинуть его куда-либо строго вперед по пути прогресса и близко ведь явно так нисколько не выйдет.
Ну, а окажется до чего на редкость полноценно возможным разве что сколь скоротечно так повернуть его вспять в темные века новоявленного средневековья.

И это как раз-таки те весьма разухабистые бывшие кухарки и лакеи и стали, сколь глубокомысленно затем заправлять в том-то самом новоявленном пролетарском царстве-государстве.
И весь их более чем увесистый здравый смысл, словно булавкой, был исключительно так строго подколот к буквально вездесущему красному знамени…
Однако при всем том им бы и часа не удалось донельзя вальяжно и нарочито во всем по-свойски же продержаться у самого корыта политической власти, кабы не заручились они активной поддержкой, пусть и небольшой, но зато невообразимо рьяной части тогдашней излишне прекраснодушной и легковерной интеллигенции.

В тогдашней России вполне хватало людей, кои встретили большевистский переворот со всеми теми так и переполненными безумной и отчаянной радости - восторженными очами.
Ибо видели они во всем том лютом и нисколько немеркнущем блеске пламени революции одно лишь необычайно светлое завтра, ради которого они всегда жили и о котором они, неизменно до чего уж сладостно позевывая, только вот и мечтали.
Да и само то, как оно есть священное имя революции у довольно многих людей было некогда и впрямь чисто ведь намертво связано с одним лишь сколь безупречно чудесным и великим благом уж самого так скорого освобождения от всех вековых пут треклятого царизма.
А все, потому что тот хотя и слыл двуглавым, но для кое-кого из яростных левых интеллектуалов он до чего издревле был весьма прискорбно так совсем ведь вовсе до конца «безмозглым».
И той наиболее страшной бедой всего тогдашнего времени было как раз-таки именно то, что в их широко раскрытых очах горел жаркий огонь, позвавший за собой многих других просто наивных людей.

И есть уж и по сей день этакие бравые индивидуумы, что и впрямь как-никак без ума от «сладких пирогов книжных истин», а заодно при этом они вот попросту на дух не переносят «сажу из печи» жестокого опыта воплощения всех тех прекрасных веяний в беспросветно серые будни душевно черствой реальности.

И связано это только лишь разве что с явной ограниченностью чего-либо восприятия всей той окружающей нас доподлинной, а не литературной действительности.
И именно из-за сугубо выборочного подхода к фактам и явлениям всей человеческой сущности, этакие блистательно сияющие внутренним светом индивидуумы все им неподходящее попросту разом проигнорируют, словно бы абсолютно для них и не существующее в самой-то, как она ныне есть природе вещей.
И подобный сколь чрезвычайно субъективный подход к делу был вполне обусловлен самым-то и близко никак совсем вот вовсе необузданным желанием, несомненно, превратить весьма далекое будущее в нечто доподлинно нынешнее и настоящее вовсе, не ожидая пока сама собой отомрет всякая дичайшая дикость не столь и далекого прошлого.
А между тем на самом-то деле как-либо вообще ускорить процесс вполне естественного исторического развития было возможно, разве что лишь всеми силами искореняя вездесущее невежество, а не до чего усердно вытаптывая сады райского блаженства, построенные на всех-то тех будто бы и впрямь-таки народных костях.
Все величественное неизменно возводиться на крови, ну а, яростно взявшись чего-либо тут всеми силами изменить, будет возможно более чем сходу превратить ее в проточную воду, сделав смертоубийство и тотальное подавление всякой личной воли граждан наиболее естественным законом жизни новоиспеченного государства в течение всего отчаянно грешного его существования на этой земле.

И все — это никакое не ехидное ерничанье, уж, прежде так всего весьма обезличенно связанное именно с самым верным и более чем полноценным знанием буквально-то наперед всех тех некогда ранее никому и близко заранее вовсе неведомых грядущих реалий…
Будущее на самом-то деле более-менее открыто для всех тех, кто действительно захочет чего-либо там светлое или темное и вправду довольно-таки достоверно так хоть как-то вообще разглядеть.
Да только уж некоторым людям блаженные сны, куда однозначно ведь явно приятнее и дороже всего того, чего вообще можно было бы лицезреть, наблюдая за миром безо всех тех «розовых очков» большой литературы.
Поскольку коли и впрямь до чего беспрестанно глядеть через них все его реалии разом становиться слишком уж упрощенными и плоскими - полностью так разом теряя всякую свою доселе полноценную трехмерность.
Причем дело тут, кстати, и близко не в том, что высокохудожественные идеалы хоть в чем-либо несколько так явно более чем совсем недальновидно грешат супротив самых обыденных обывательских истин, что и впрямь-таки на деле вооружены самой той еще наиболее верной практической сметкой.
Нет, уж, скорее всего тут дело именно в том, что всякая теория зачастую совсем неугомонно и вольнодумно совсем на редкость опережает почти всегда плетущуюся у нее далеко в хвосте всякую ту или иную весьма вот приземлено обыденную практику.

И как раз, потому удачные социальные эксперименты и могут являть собой одно разве что следствие вполне продуманных лучшими умами верных, а потому и до конца сколь так планомерно взвешенных действий.
Ну а от той чересчур же молниеносной горячности морально незрелых индивидуумов может разом так разгореться один только тот еще гиблый пожар, а он сходу погасит свет в домах и душах и будет царствовать одна великая тьма на гигантском пепелище всей той былой великой империи.
Испепелив все былое зло, революция и от добра никак так ничего совсем не оставит…
Людское благо оно никак не в истреблении всего зловредного, а в его постепенной и мудрой  модернизации, а потому для улучшения общества нужны созидательные процессы, а не встряски и разрушения.
Им и так свойственно само собою происходить, когда идет священная война за вполне полноценную независимость от некоего иностранного агрессора.
И тогда пролитие крови — это долг!
Но покуда речь идет о сколь давно сложившемся укладе всей общественной жизни надо бы иметь в виду, что только плавные и крайне продуманные изменения и вправду уж будут способны на деле реально улучшить судьбу, как отдельных людей, так и всего государства в целом.
Причем, то и близко совсем не важно, происходит ли нечто подобное в одной отдельной заводской столовой или на политической кухне непомерно огромной империи…
Никакие те или иные лихие государственные перевороты не переконструируют саму же структуру социальных взаимоотношений внутри на редкость давно считай до конца от века еще верно отлаженного общественного механизма.
Да и вообще, ясное же дело, что никакие философские доктрины и близко не смогут переменить быт и мысли простых обывателей, а также и тех, кто над ними неизменно, так или иначе, стоит.
Если устранить одних вскоре непременно появятся некие другие, что сколь откровенно затем сколь еще явно окажутся разве что лишь значительно вот похуже тех, что были некогда прежде.
Потому как ничего хоть сколько-то лучшего, нежели чем уж именно взять, да весьма безыскусно изловчиться, безоглядно повернуть всю эту нашу жизнь и впрямь разом вспять - власть серой толпы вполне  додуматься, абсолютно никак и близко не сможет.

И вот фактически, что как есть именно вослед за захватом Зимнего дворца большевизм более чем явственно разом и приступил к сущему завинчиванию всех гаек, уничтожая в самом зачатке всякую возможность самому так себе мало-мальски действенного сопротивления.

В этом-то, кстати, и был заложен весь тот и впрямь бескрыло прыткий прагматизм всех этих всецело (в своих истинных намерениях) весьма ведь конспиративных правителей.
Ну а во всем остальном коммунистический строй был разве что тем еще дурнем, только лишь вчера с печи слезшим, и вовсе-то не более того.
А из всего того само собой сходу уж разом вот следует, что та полностью лишенная всяческой поддержки со стороны думающих людей «общемировая диктатура» вскорости была бы начисто сметена Белым движением, оставшись в истории как большевистский мятеж в период буквально полнейшего безвластия.
Однако Россия в те времена попросту явно так разрывалась на части между различными силами реакции, а в связи, с чем и оказалась она сколь легкой добычей для всякого тиранства - как левого, да так (была бы возможность) и правого.

Важно было лишь подобрать ключик к общественному сознанию, ну а в какую сторону сделать поворот, было делом техники, а также и чьего-то же донельзя и впрямь самого неуемного проворства.
И ведь чуть ли не первым начисто, лишенным царской опеки шагом временного, как и сколь безнадежно беспутного правительства и явилась та самая мартовская амнистия отпетых уголовников, а сколь еще неизбежным следствием всего того и стала абсолютная дестабилизация общественного спокойствия в стране в целом, да и в обеих столицах, в частности.

И все — это было разом некогда осуществлено лишь затем, дабы народ, побыстрее бы образумился и перебесился, ну а после в сущей кротости и покорности до чего сходу сам и попросился обратно в хомут.
Ну, а главное, им явно было более чем сходу сколь основательно и впрямь-таки истинно же нужно, дабы и близко он далее вовсе не рвался с точности тех исключительно прежних своих цепей.
И жесткое идеологическое ярмо вскоре было сколь так запросто разом вот найдено, а потому Россия и оказалась совсем беспроглядно же превращена в огромнейший острог, тюремщики которого в своих мечтаниях исключительно так дальновидно расширяли его до размеров всей нашей планеты.

А у «проклятущего буржуазного прошлого» на все это вскоре вполне нашелся очень даже весомый, внушительный, а главное, еще и вызывающий сущий трепет исключительно достойнейший же ответ.
Фашистская лютая дикость как культ стала наиболее действенной противоположностью «красочному слогу высокопарных слов» о светлом и самом недалеком грядущем.
Гитлеризм в середине 20-го столетия явно возник именно как раз-таки в виде «антител» старого мира супротив величавых коммунистических сказок о самой явной близости всеобщего оазиса счастья.
Конечно, фашизм как абстрактная идея возник несколько ранее, почти ведь все его корни - в романтических сюсюканьях, столь неотъемлемо свойственных германской литературе 19-го столетия, однако при этом вовсе-то не нашел бы он себе подобного рода ярых почитателей посреди адски злых и дьявольски хитрых и умных людей.
Очень так явственно оно более чем искренне жаль, но именно таков совершенно так неоспоримый исторический факт, ну, а если бы это было хоть сколько-то явно иначе, еврейский народ не потерял бы при Холокосте полноценной трети от всего своего общемирового исчисления.
Правда, одним из наиболее ярких исключений из всего этого правила, в принципе, вполне являлся сам уж по себе бесноватый ефрейтор Гитлер, поскольку был он истинным гением серой толпы, отлично же понимавшим всю грошовую суть ее низменной психологии.
Массы обнищалого и униженного немецкого народа слушали его, словно спасителя, и в точности так толпа российская внимала словам попа Гапона в 1905 году.
Толпа, она ведь крайне податлива, причем словно тот еще воск в руках этаких магов-изуверов, и впрямь разом обещающих ей величайшую грядущую радость во времена того самого лишь затем некогда разом последующего, совершенно безбедного существования.

Но всегда уж при этом нечто подобное более чем явственно предназначается вовсе не для всех и каждого, а разве что для неких тех особых и избранных.
Серой массе безликих обывателей исподволь довольно грубыми намеками разом внушается, что она-то уж точно из этаких «избранных» вся целиком и состоит.
Ну, а все те другие, чем они не более чем грязь под чьими-то кирзовыми сапогами, которую грех было бы не вычистить, дабы далее всем тем оставшимся и вправду зажилось бы и в самом-то деле исключительно так хорошо и полностью привольно.
И коли, кому то и впрямь никак уж вовсе неведомо или он о том попросту разом на редкость запамятовал, мы тут вкратце напоминаем: по плану Барбаросса, полагалось оставить в живых не более двух-трех миллионов русских людей.
Именно нечто подобное бесноватый фюрер и намеревался всецело так воплотить в те самые на редкость откровенно преступные реалии жизни после окончательной победы фашизма если и не во всем этом мире, то, по крайней мере, на евразийском континенте.
Немцы слов на ветер никогда не бросают, они народ деловитый, скрупулезно следующий всем своим заранее намеченным планам.
А из всего этого само собой следует, что печи Освенцима ни на миг не прекратили бы свою чудовищно-адскую работу, окончательно покончив с самым распоследним во всем этом мире евреем, и уж в том последующем времени в них бы стали столь методично и планово сжигать этнических славян, арабов, негров.
Ну, а все оставленные нацистами в живых, учитывая сами те еще жуткие условия их содержания (в хлеву, словно скотину), наверное, до чего горько бы тогда позавидовали всем тем безвременно усопшим.

И, конечно же, сегодня явно отыщутся люди, что попросту непременно ведь скажут, что, мол, цивилизация такого зверства никогда бы ни в жизнь вовсе не допустила, а именно почти так поголовного уничтожения всего русского народа!
Однако уж автор вполне полагает, что им бы сколь явно на деле следовало сколь еще вдумчиво окунуться в мир книг людей сумевших вернуться, из ада советских лагерей.
Ну и, как оно только того стоило действительно призадуматься: ну как это вообще просвещенная европейская цивилизация сумела закрыть глаза, к примеру, на ту, безусловно, ведь разом окончившуюся многомилионными жертвами сталинскую коллективизацию?

А между тем вполне уж стоило бы странам Европы действительно так пригрозить самым незамедлительным приостановлением дипотношений, и всю ту коллективизацию большевикам пришлось бы сколь незамедлительно разом сворачивать или хотя бы вот проводить ее несколько более щадящим старую деревню способом.
У Европы тогда и впрямь по самое горло хватало всяких своих вовсе-то никак нисколько неразрешимых проблем?
Да нет, в конце 20-х годов все еще было тихо и мирно.

Однако может быть, ей было явно во всем попросту именно начхать на все то, что тогда неизвестно где по одному лишь недомыслию Божьему беспрестанно творилось?
Ну, а потому и никак не имело для нее ровным счетом никакого значения, а есть ли вообще где-нибудь во всем этом мире самые явные проявления, пусть даже и самой отъявленной совершенно немыслимой жестокости?

Вот и сегодня далеко не все действительно желают вчитываться в слова своих современников о самых тех можно сказать вопиющих фактах, присущих нашей новой, исключительно уж совсем обезличено жестокой эпохе.
Причем за всю историю цивилизованного мира никогда еще не было этакой централизованной и возвеличенной до самых небес бескрылой и обескровливающей лица ненависти…
Причем она оставила и впрямь-таки самый глубокий след во всех тех людских душах, а вовсе уж никак не носила относительно временный, ситуационный характер.
Однако для сколь многих интеллигентных людей существуют разве что те отдельные черные пятна на весьма блудливом теле истории 20-го века.
Одним из таких пятен в их восприятии, безусловно, более чем непременно является 1937 год.

Вот будто бы тот никак нескончаемый кровавый террор, всецело направленный против своего же народа не начался, еще доподлинно именно в 1917-м.
Причем события данной дикой, ничем вот не оправданной мясорубки попросту никак не поддаются никакому дельному описанию и их логический анализ чреват нисколько не занижением количества жертв, а скорее их более чем явным математическим увеличением, учитывая и тех, кто в итоге данных событий попросту совсем перестал быть хоть сколько-то вообще человеком.

Ведь это уж сами народы, издревле населявшие шестую часть суши, бездушно уничтожались, как некие полностью отныне прежние самобытные образования, дабы затем разом и превратиться в беспомощную, серую массу так и клейменных одним тем еще клеймом рабов, попросту и не помнящих своего настоящего родства.
И вот он тому самый конкретный пример.
Писатель Андрей Платонов в своей повести «Котлован» пишет:
«- Поставим вопрос: откуда взялся русский народ? И ответим: из буржуазной мелочи!
Он бы и еще откуда-нибудь родился, да больше места не было.
А потому мы должны бросить каждого в рассол социализма, чтобы с него слезла шкура капитализма и сердце обратило внимание на жар жизни
вокруг костра классовой борьбы и произошел бы энтузиазм»!

Фашисты явно имели планы осуществить этакие социальные преобразования с некоторыми другими нациями, ну а коммунисты проявили самый же максимум вполне деловой смекалки, дабы на деле совсем безотрадно провернуть подобного рода бесчеловечное злодейство со всем своим собственным народом.

Были физически истреблены или посажены многие национальные поэты.
Ну, или иначе их уж от тех прежних дивных од строго-настрого отучили, а задали им единственно нужный партии и сознательному пролетариату темп, дабы дружно запели они дифирамбы всякой нечестивой дури, как то, к примеру, случилось с Пабло Тычиной - хорошим украинским поэтом, человеком, отлично знавшим 6 языков.

Этот всем своим мозгом интеллигент начал тогда писать стишки типа:
«Трактор в поле дыр, дыр, дыр мы усi стоiм за мiр»

То же самое произошло и со многими другими национальными поэтами, вовсе вот никак не пожелавшими разделить весьма так прискорбную участь Осипа Мандельштама!

Ну, а нацисты всего-то, что успели так это отчасти уничтожить польскую интеллигенцию, дабы создать для поляков ее ущербную копию, которая впоследствии и должна была завопить о великом благе нацизма в самом доподлинном его величии, причем, прежде-то всего именно в смысле до чего посильного его соучастия в духовном развитии «умственно-отсталых» народов.
И это именно большевики собственно и являлись наиболее наилучшими учителями нацистов в этом вопросе, и те сколь искренне затем и последовали как раз-таки их весьма естественному и простому примеру.
И как то не раз было сказано выше, не будь Советской власти, и мир никогда не узнал бы, чего это вообще такое - озверелый лик лютого нацизма.
Ну, а в особенности во всех тех невообразимо дьявольских и однозначно же самых бесчеловечных его тонкостях.
Как то однажды заметил гениально прочувствовавший всю свою крайне на редкость до чего только гибельную для всякой истинной культуры эпоху драматург Евгений Шварц:
«Единственный способ избавиться от драконов – это иметь своего собственного».

Германская буржуазия именно так и обрела сколь еще зыбкую защиту в виде звериного лика коричневого дракона из-за всего уж ее буквально панического страха пред тем-то самым большевистским красным.
До новых времен технического прогресса, во много раз безнадежно опередившего всякое духовное развитие у человека современного (вряд ли во многом разумного), существовали в основном лишь два до чего ярко выраженных класса - господа и рабы.

Причем абсолютная власть зачастую развращает даже и более чем исключительно достойных по всей той еще исконной же их природе людей, а чего это она тогда вообще будет способна сотворить с отпетыми негодяями, вооруженными до зубов идеологией, извращающей и всецело опровергающей все основные понятия цивилизованного общества?

Основой их действий послужили величавые теории, которым теоретики-экстремисты, вроде Маркса и Ницше, попросту до чего неспешно придали форму обработанного алмаза той диктатуры, каковой до них вовсе пока и не знала вся общемировая история.
И, конечно же, среди всех тех, кто воплощал эту идею в жизнь, имелось не столь и мало поистине хороших людей, но тут ведь, как всегда, сработал славный (или кому, как только будет угодно бесславный) принцип, впервые открытый еще нашими далекими предками.
«Добрыми намерениями уложена дорога в ад».

А лично от себя автор этих строк явно хотел бы сколь и близко недвусмысленно добавить, что она ко всему прочему столь на деле строго прямая и совершенно бесповоротная.
И вот во времена той истинно новой просвещенной эпохи нашлось до чего немало желающих более чем деятельно подтолкнуть то самое вконец увязшее в вязкой грязи колесо истории буквально уж во всем, что, так или иначе, вообще было хоть как-либо вообще более чем касаемо морально-этической стороны общественной жизни.
Ну а между тем это и есть та «ось, любое приложение к которой неизменно потребует самой МАКСИМАЛЬНОЙ, запредельной осторожности».
И факты тут весьма откровенно говорят сами уж за себя, так и, твердя нам о том, что подобное воздействие более чем, безусловно, приводит разве что к одному вовсе вот безудержному откату в то самое до чего на редкость немыслимо отдаленное прошлое.
К возрождению инквизиции (НКВД) и к возникновению новых средневековых гильдий (колхозов).

Ну, а горец, взявший в свои колченогие «лапы царственный скипетр» был на деле уж только лишь той еще самой ведь малой пешкой, довольно-таки внезапно даже и для самой-то себя более чем безукоризненно выбившейся в главные ферзи.

В Сталине более чем естественно слились черты азиатского тирана и римского императора.
Причем то и была самая доподлинная встреча Запада и Востока при тех явно непередаваемых никакими обычными словами невообразимо трагичных, ранее за всю историю человеческой цивилизации вовсе-то и небывалых наиболее жесточайших обстоятельствах.

Судьба России, неизменно служившей буфером между Европой и Азией и без того всегда была же, безусловно, так явственно горестной.
Советский режим стал именно что вполне естественным продолжением царизма, разве что безо всей той слишком не в меру его утонченной мягкости к политическим преступникам, чему причиной явственно были всякие духовные устремления европейской мысли, а это буквально на лету, весьма сходу затем и подхватывалось в той навеки прежней России.

Да только вот всякие изумительно красивые идеи, и их суровое воплощение в рамках вполне реальной, повседневной практики во многом никак не идут гуськом след в след.
И это оно, так как по времени, да вообще и по всем тем сколь еще конкретным делам, которые сколь явно окажется необходимо произвести для их полностью так достойного прививания весьма обыденно существующим, довольно-то разноликим общественным отношениям.
Причем в Европе кое-что из подобных светлых общественных преобразований давно ведь само собою привилось, и было разом применено и однозначно так привито той уж самой и впрямь сколь до чего обыденной житейской практике.

А в это самое время большевики почти вот сплошь вытравили на Руси всякую творческую мысль, а также и никак неказенный подход к своему делу, а главное, что и впрямь-таки из душ почти уж навсегда отныне потерянных поколений.

Во скольких безымянных рвах огромной, буквально залитой кровью империи лежат ныне все те, кто взяток не брал и кому за державу, действительно было обидно?
А, кроме того, было еще и немало тех хороших и честных людей, что просто-напросто более чем беспричинно заплатили жизнью за само так сказать наличие у них до чего и впрямь праведного гражданского сознания.
Подобные люди не могли с полным равнодушием созерцать весь тот дикий кавардак в одночасье все перевернувший вверх дном, а потому и имели они несчастье высказываться вслух, а доблестные господа комиссары им прямо сходу пулей рот затыкали.
На гнусном языке большевиков это тогда называлось «зачисткой района от вредного элемента».

И сколько же честных людей постепенно спилось от сущей промозглости их безысходно серого существования?

Сразу так или немного позднее Октябрьского переворота во Францию, как и во многие другие нормальные, не «осчастливленные» спешным приходом новых времен, государства сколь поспешно поспешили ретироваться более 1,500,000 человек с высшим образованием.
Россия в их лице утратила богатейший интеллектуальный потенциал, о котором нынче можно лишь горько и совсем так более чем бесцельно вот только теперь сожалеть.
Но тем-то людям сколь вот неслыханно же повезло, раз продолжили они свою жизнь за границей, а не сварились в адском котле бесовского большевизма.
Страна была разом отброшена назад, обезглавлена, распята, а то, что в ней оставалось хоть сколько-то мудрого, до чего усердно тогда использовалось разве что для одного так самого бессердечного укрепления всех тех отчаянно могучих большевистских имперских амбиций, а никак не во имя улучшения жизни простых советских граждан.
К тому же Советская власть и к своему народу всегда была до чего ведь непосредственно обращена одним лишь дулом и дубинкой и отнюдь не во имя одного того самого так именно что совсем безудержного устрашения.

И вот люди, уж непременно так могшие применять свои интеллектуальные способности ради создания благ и удобств тех еще всяких простых граждан своей, да и других стран тратили буквально все свои силы и время на одно лишь самое бессмысленное сотворение всевозможной военной техники.
И кто-то, конечно, тут же ведь сходу более чем непременно подумает, что поскольку он жил в великой империи, то, значится, ради ее непомерно грандиозных планов было вполне возможно в той еще самой исключительно так немалой степени всецело пожертвовать собственными личными удобствами.

Однако вот, к примеру, та же североамериканская империя за время Второй мировой войны более чем в два раза увеличила весь свой и без того немалый золотой запас.
Причем все это было осуществлено вовсе не за счет усиления и без того довольно активной добычи золота на исконно русской Аляске.
Никак нет, раз попало оно в закрома их заокеанской родины разве что только в связи с той до чего же беспрестанной переправкой через океан потом и кровью людскою добытого золота, которым тогда оплачивались поставки оружия и боевой техники в Советский Союз.
Хотя вполне так было возможно было бы договориться и несколько явно иначе!

Да и после войны страна, имевшая возможность делать деньги на продаже своего оружия, отдавала его совсем так задаром, вроде бы как в долг тем самым так нелепейшим своим союзникам под те самые сколь вот дружные обещания когда-нибудь да непременно уж подобающе за него более чем сполна расплатиться.

Вот, к примеру, африканская война между Эфиопией и Этерией.
Обе стороны воевали советским оружием, даденным им в самое разное время даром за одни те весьма и весьма сколь сладостные слуху советских бонз донельзя пустозвонные обещания всенепременно затем когда-нибудь выбрать именно «тот самый единственно верный» социалистический путь развития.

Но то еще, по крайней мере, шли кровавые разборки одних африканцев с другими, ну а на Дальнем Востоке все и впрямь порою выглядело совершенно ведь явно иначе.
Именно так все и было с тем после смерти Сталина вовсе-то и близко отныне никак не дружественным социалистическим Китаем.

И как то было отображено в стихах Владимира Семеновича Высоцкого
«Как-то раз, цитаты Мао прочитав»:
«Мины падают, и рота так и прет,
Кто как может - по воде, не зная броду.
Что обидно! - этот самый миномет
Подарили мы китайскому народу».

Вот уж подарили, так подарили, и, наверное, как раз только затем дабы им-то по зубам когда-нибудь сдачи при случае разом и получить, так сказать в знак дружбы и искренне большой их китайской признательности.
Любое производство затратно и если оно никак не окупается, то оно убыточно и это весьма вот до чего отрицательно сказывается на уровне жизни населения той страны, которое трудится не на прибыль, а на удовлетворение политических амбиций кучки властвующих над толпой демагогов.

И это как раз из тех и без того малых зарплат всех его простых, безусловно, так, всегдашне нищих граждан была, уж считай чисто, как есть, вполне заранее изъята плата как за бесплатное образование, да и за всякое то или иное медицинское обслуживание.
Ну а также еще всегда ведь у КПСС непременно находились средства на то самое отчаянно патриотическое содержание революционного режима Кубы, а также и на военную и экономическую помощь дружественным СССР «папуасам Новой Гвинеи».
В подобных условиях было бы вовсе так невозможно рассчитывать на истинное трудолюбие народа, который прекрасно то, понимая, что его сколь весьма беззастенчиво грабят, сам уж тащил все, что только плохо лежит.
Этим лишь как есть разве что вот дополнительно ужесточая условия и без того сколь повседневно на редкость совсем безрадостного своего существования.
А между тем все тут на деле могло быть и, безусловно, как-никак, а явно иначе, попросту как есть еще учитывая сам тот факт, как охали да ахали иностранные специалисты, когда им вполне  наглядно демонстрировали образцы ранее попросту сверхсекретной военной техники.
Но то ведь были одни так исключительно бравые вооружения!
Вот как будто нельзя было при точно той же царской власти продавать и продавать во все края и пределы, лучшие в мире холодильники и стиральные машины, телевизоры и микроволновые печи?

И вот кабы и близко никогда не было той на редкость злосчастной революции, то именно уж тогда русская бытовая техника и в самом-то деле, а вовсе не по одной и впрямь невозмутимо лживой красной пропаганде, ни в чем бы никак не уступала самым наилучшим мировым образцам.
К тому же имелись бы и весьма так самые конкретнейшие шансы, что они бы по всем своим параметрам их еще и, несомненно, довольно-то во многом бы превосходили!

Русский народ очень уж даже талантлив в плане всего своего вовсе так нисколько не предприимчивого изобретательства.
Причем суммарное количество всех его изобретений, если рассматривать их в плане революционного новаторства в той самой сколь же широкой сфере развития техники превышает буквально любые, какие только кому будет угодно… всевозможнейшие стандарты.

И кстати, тот наиболее выпуклый и конкретный пример подобного рода донельзя резкого прорыва в области технологий – это ведь как раз-таки опыт той же Японии, очень даже быстро за относительно короткий срок разом уж и превратившейся из полуфеодального государства в сверхсовременную державу.
И именно этот яростный прорыв в грядущее и может послужить самым безупречным подтверждением, данным вовсе никак не случайно в сущую так пустоту брошенным праздным словам.

Однако для медленного и последовательного осуществления чего-либо подобного надо было разом же подтолкнуть колесо истории никак не в этическом, а прежде всего именно в политическом смысле, что неизменно всегда приносило явную пользу, когда речь шла о вполне действительно разумных реформах.
После выражения народного гнева в 1905 году и впрямь-то более чем явственно разом уж следовало сходу положить конец всему тому безнадежно одряхлевшему царизму, оставив монарху одни лишь помпезно величественные, церемониальные функции.
Однако — это именно тот сущий испуг бескрайнего русского бунта сколь во многом явно ведь и поспособствовал как раз-таки именно тому, что довольно многие представители российской интеллигенции буквально сходу тогда отказались от всякой существенной поддержки той-то опричной державы, собственный народ уж доведшей до такого на редкость откровенно варварского состояния.
Как будто тот последний самодержец был и впрямь до чего единолично в ответе не только за все свое самое полнейшее безволие, но также и за все те так или иначе имеющиеся грехи его порою совершенно нерадивых подданных.
Но все же тому последнему российскому государю надо бы вполне еще воздать по всем его на редкость никак нескромным заслугам в том до чего безупречно яростном деле самого так постепенного расшатывания собственного трона.
Да и тогдашняя Дума едва ли являлась чем-либо большим, нежели чем самой так явной более чем откровенной замшело вшивой видимостью истинно настоящей действующей умом и разумом демократии.
А потому и абсолютное большинство всех тех бесконечных дискуссий в ее стенах явно носили характер одной лишь разве что сколь еще условной для всех тех, так или иначе имеющихся в ней сторон вовсе же бессмысленно толкущей воду в ступе говорильни.
А впрочем, та Дума вообще вот никак не могла действительно печься о чем-либо повседневно же поистине важном.

Причем идею оголтелой, сутолочной болтовни всячески спонсировал и раздувал сам царь.
Вот два свидетельства друга его детства.
И. Сургучев. «Детство Императора Николая II»:
«Жорж однажды похвалился, что он может показать, как маме кланяется Хоменко, но условие: мы должны съесть по пол-ложки песку. Я отказался, но Ники с заранее смеющимися глазами съел и к вечеру был болен, и пришлось вызвать Чуку вера. В «игральной» комнате всегда была горка песку».

«Что это? Откуда яма? Кто допустил?!
Теперь догадываюсь, что у него промелькнула мысль: не было ли здесь покушения на детей?
Но Нику снова схватил хохотун, и он, приседая, чистосердечно объяснил отцу все: как я вчера поколотил его за шар и как он мне сегодня отомстил.
Великий Князь строго все выслушал и необыкновенно суровым голосом сказал:
— Как? Он тебя поколотил, а ты ответил западней? Ты — не мой сын. Ты — не Романов. Расскажу дедушке. Пусть он рассудит».

Из двух этих маленьких сценок более чем отчетливо во всем явно проглядывает, все уж как оно вообще только есть внутреннее естество Николая Второго.
И был он, попросту так говоря человеком довольно-то совсем безвольным, слабым духом, но хитрым и при всем том и впрямь до чего весьма легко подпадающим под всякое достаточно сильное чужое влияние.
Ну, а при подобном государе - государство на Руси совершенно вот никак не могло не пойти-таки прахом.
Потому как в условиях самодержавия без действительно достойного умом, толкового царя соблюдать все те имеющиеся в стране законы, разве уж кто-нибудь тогда еще поистине станет?
А, кроме того, явно пойдет и тот вовсе вот форменный грабеж и сущая беспрестанная междоусобица.

И главное, всем этим событиям будет всецело придан, самый что ни на есть более чем скандальный характер, и уж будут они, затем повсеместно тогда обсуждаться, причем чрезвычайно вот зрелищно и в самых суровых лицах всеми-то сколь грозно всячески осуждаться…
Дни тогда вот еще стояли достаточно же либеральные, что, однако, вовсе не повлияло на все те, что и ранее в точности таковые… и впрямь извечно царящие во внешне подгнившей империи доподлинно так житейские нравы.
Поскольку тот никак несносный, «наносной либерализм», несомненно, во всем лишь, куда явственнее поспособствовал разве что лишь исключительно большему обострению тех чрезвычайно старых общественных язв…

Раз уж весь этот мир - он таков, чего это нам тогда значит вообще вот стесняться?
То есть и до того, конечно, было довольно-то немало буквально-то всяческого чиновничьего произвола, однако, при том последнем беспомощном самодержце — это до той наивысшей же степени совсем опостылело тогдашнему светскому обществу, что вовсе так неудивительно его более чем двоякое отношение ко всей той сколь внезапно приключившейся революции.

А будь это как-либо иначе, то ведь все уж само собой тогда, пусть и медленно, но верно постепенно бы явно так разве что вскоре затихло.
Да только наивная вера безоглядно крепка!
И кстати, машина законодательного крючкотворства, вводящего народ во искушение всеми теми до чего сладкими своими обещаниями, никак не есть большевистское славное изобретение, а разве что то, что им досталось по самому прямому праву наследия от той более чем безответственно всезнающей Думы.

Еще Лев Николаевич Толстой в его романе «Война и Мир» упоминал о том, что на Руси законов много, а исполнять их совершенно ведь явно так некому:
«Законов много, исполнять некому старых. Нынче все законы пишут, писать легче, чем делать».

Да и Салтыков-Щедрин пишет о том же в его книге «История одного города»:
«Как нарочно, это случилось в ту самую пору, когда страсть к законодательству приняла в нашем отечестве размеры чуть-чуть не опасные; канцелярии кипели уставами, как никогда не кипели сказочные реки млеком и медом, и каждый устав весил отнюдь не менее фунта».

Так что, то не только довольно-таки совсем предвзятое мнение именно уж одного из великих классиков.
Производить мертворожденные законы — это и впрямь дело, куда поболее легкое, нежели чем и впрямь-то совсем неукоснительно соблюдать кем-либо давно написанные, при этом как-никак вроде и правым делом действительно занят, да и деньгами государственными втихую ворочать никто уж нисколько вот явно не запретит.

Главное, старшее начальство слушать, а все остальное обязательно как-нибудь да пребудет всякому тому, кто ухо востро держать действительно станет…
Так что, как то на деле и впрямь весьма, несомненно, оно ведь уж явно выходит, вся та бездумная исполнительность и есть сколь естественное свойство всего того российского чиновничества.

И вот как обо всем этом отзывается Вилли Токарев в его песне «Высоцкому»:
«Сколько было ретивых, верноподданных слуг,
Что загнали поэта в заколдованный круг!..»

Или как уж оно было до чего еще весьма вот великолепно отображено в поэме великого Грибоедова «Горе от ума»
Молчалин:
«В мои лета не должно сметь
Свое суждение иметь.

Чацкий:
Помилуйте, мы с вами не ребяты,
Зачем же мнения чужие только святы?

Молчалин:
Ведь надобно ж зависеть от других.

Чацкий:
Зачем же надобно?

Молчалин:
В чинах мы небольших».

Или вот еще как именно о том же самом, собственно, написал в прозе великий Лев Толстой в его романе «Война и мир»:
«Прислуге теперь это не только не казалось странным, но, напротив, казалось, что это не могло быть иначе, точно так же, как за четверть часа перед этим никому не только не казалось странным, что оставляют раненых, а берут вещи, но казалось, что не могло быть иначе».

Все уж везде от одной разве что барской воли более чем вчистую в те времена всенепременно ведь явно так и зависело.
«Барин приедет, он нас рассудит» — это и есть лейтмотив российской жизни буквально так испокон веков.

Но это вовсе никак не свойство самого же народа, а куда вернее, одна из тех целыми столетиями складывавшихся традиций, всецело возникших лишь из-за тех весьма так определенно более чем совсем нелегких условий, в которых жили племена Русичей еще с былинных времен.

Ну, а будь между Россией и Азией хоть какие-либо вполне серьезные природные препятствия, и уж тогда чему-либо таковому на ее земле явно так попросту и не бывать бы истинно, что совсем во веки веков.
Постоянные набеги явно так требовали одного же крепкого кулака, а то всем разом будет нисколько так в конечном итоге вовсе несдобровать.

Ну, а рука та должна была быть весьма вот неизменно так твердой и жесткой, а то явно уж понатворят всякие местные наместники чего им только самим, собственно, вздумается, а главное и в любом, не в одном лишь строго экономическом, но и во всяком том большом политическом смысле.

А тут и резкие веяния с Запада, несли с собой бациллы, отравляющие мозг прекраснодушием и всеобъемлющей новоявленной дикостью, призванной уничтожить всю ту старую барскую лютость, да и зажить себе в мире и согласии, как то людям как есть изначально и было предначертано в старые добрые времена каменного века.
Ведь еще с тех довольно давнишних времен так и остались в памяти народов радужные иллюзии о жизни в общине безо всякой власти помещиков и фабрикантов.

Однако, кроме явственного урона от зубов и когтей саблезубых тигров и прочих хищников, однозначно уж и тогда имело место великое множество смертей от всегда так и бродивших где-либо по соседству голода и болезней.
Ну, а социальная среда тогда носила точно те же черты, что и сегодня, только в некоем самом зачаточном состоянии.
Западная исключительно благочестивая и чистая Европа так и осталась, собственно, дикой, и сколь изящно она перекрасила всю свою именно изначальную дикую суть в некий совершенно иной, блестящий чисто внешним лоском крайне обманчивый цвет, однако внутри ее все сохранилось точно таковым, каким оно было всегда еще испокон веков.

Россия как пересечение всех дорог подвергалась влияниям, завоеваниям, нападениям со всех сторон, и свойства ее народа включают в себя как азиата, да так и вполне полноценного европейца, да только безо всякой той чрезвычайной практичности и вящего пренебрежения к ближнему за то, что он полностью иной по всей крови своей.

Всякое иное отношение к людям есть исключительно зрелое европейское влияние, и новоявленные националисты (те же, в сущности, фашисты) вовсе зря бьют себя в грудь, называя себя русскими.

Потому как, они - неэтнические западноевропейские вандалы, и все корни их психологии - в отрицании широкой русской души, путем чисто насильственного надевания на нее узкого швабского намордника…
Это ведь еще с того самого тургеневского Базарова чисто разом как есть оно тогда и пошло.
Да мало того, часть интеллектуальной элиты
в России к тому же и вообще попросту гипертрофировала все те довольно неблаговидные европейские черты, причем уж случилось это разве что лишь явно вот благодаря исключительно разным и никак неблаговидным веяниям как-то, совсем извне и издалека все же долетавшим и до ее далеких берегов.
И уж все — это полностью напрямую вполне вот было касаемо и впрямь-таки всей той сколь на редкость бездумной преемственности в смысле истинно как есть, самого рьяного мысленного переделывания всего своего весьма самобытного в нечто явно чужое…
А именно до самой нелепости полностью уж как есть исключительно как-никак слепого копирования всей той европейской формы политической власти.
И это притом, что России, несомненно, была нужна вовсе уж не та всем своим бессмысленным осиным роем так и гудящая Дума, а те чисто повсеместные автономные выборные советы, которых на Руси почти никогда совсем вот и не было.

То, что действительно можно будет привести в виде довольно уж яркого исключения, это ведь разве что одно лишь только новгородское Вече, разогнанное Иваном Третьим и физически истребленное Иваном Четвертым.
В то самое время, как те самые выборные органы солдатских депутатов являли собой всего-то лишь рваное в клочья племя самодержцев из тех самых окопных клопов.
И они попросту до чего исключительно вот весьма запальчиво паразитировали на той самой всеобщей же благородно пролитой нацией крови в той и близко никак непонятно кому, собственно, нужной Первой мировой войне.

И ведь все, чего эти «деятели» вообще творили, делалось только лишь ради того, дабы всласть еще лично как есть именно они и смогли вполне насладиться анархией, демагогической ахинеей и беззаконием, ими самими так поспешно и совершенно же бесславно и разнолико возглавленными.

Отныне та полностью обезглавленная армия стала лишь тем самым вот полнейшим оплотом вселенского разброда, а пришедшая ей на смену большевистская власть и впрямь оказалась сущим подобием гигантской паутины, образцом удушающих тенет беспардонного деспотизма, который разве что лишь одна она и была способна создать.

Ведь — это именно советская власть и смогла породить ту неимоверно так чисто железную дисциплину, правда, исключительно там, где ей, то и самой было на редкость уж значимо поистине выгодно.
А во всех прочих местах царили полнейший хаос и абсолютное чиновничье бездушие.

Ну, а всему тому на деле предшествовало, как и безгранично уж излишне потворствовало как раз-таки то никак неблагоразумное создание многоликой Думы с ее весьма своеобразно каверзной фразеологией о понятиях, вербально воспринимаемых толпой, как право на вольную жизнь безо всяких сдерживающих широкую русскую вольницу всех-то ее прежних стальных оков.

Так что уж само создание эдакой Думы почти однозначно лишь вот разве что усугубило и без того крайне шаткое положение империи и однозначно еще лишь ускорило ее (при таком-то царе) вовсе-то неминуемую последующую погибель.
А ко всему тому тут и сколь и впрямь дурным образом примешалась та самая бездарно проигранная японская война.

И лишь разве что самодержец, сходу ведь подпадающий под любое наиболее сильное влияние, и мог бездумно ввергнуть Россию в ту новую войну, на этот раз уже против Германии, будучи сам-то женат на немецкой принцессе, хотя ее мать и была англичанкой.
Да только, надо бы именно то более чем сходу заметить, всякому простому российскому обывателю было исключительно как есть совсем наплевать на все те подчас весьма широкие генеалогические древа.
Но его-то при этом вконец взвинтил сам уж явный вот факт того, что совсем не иначе, а новоявленная императрица сама родом из тех краев, где живут теперешние недруги Российского государства.
А надо бы вполне конкретно вспомнить, что в той еще прежней России в царице, прежде так всего, видели именно же заступницу от всех невзгод и напастей.
А тут заступница сама оказалась уроженкой вражеских земель, где вечно полуголодным солдатам Российской империи и надо ведь было теперь сражаться, участвуя в той никак им не нужной и страшной войне.
Нет, может как есть поначалу, и в чем-то уж на редкость исключительно нужной, да только слишком она немыслимо затянулась.
И вот оно, то чего можно найти по этому поводу в первом томе «Хождения по мукам» Алексея Толстого:
«А что, скажите, из вашей деревни охотно пошли на войну?
-Охотой многие пошли, господин.
- Был, значит, подъем?
- Да, поднялись. Отчего не пойти? Все-таки посмотрят - как там и что. А убьют - все равно и здесь помирать. Землишка у нас скудная, перебиваемся с хлеба на квас. А там, все говорят, - два раза мясо едят, и сахар, и чай, и табак, - сколько хочешь кури.
- А разве не страшно воевать?
- Как не страшно, конечно, страшно».

Должно быть, и Николаю Второму тоже уж было довольно-таки страшновато лезть во всеобщеевропейскую мясорубку.
Однако последнего российского самодержца, со всей очевидностью, прежде всего, одолевал страх за свое доброе имя, он, наверное, никогда попросту и не знал, что действительно прагматичный и умный политик все уж на свете сделает, дабы сколь надежно откреститься от любых своих устных обещаний.
Ну а бесчестность в политике — это одно лишь весьма вероломное несоблюдение официально подписанных договоров и международных соглашений.

И вот он тот, наиболее яркий и страшный пример его политики соглашательства буквально со всем, что только кому-либо будет угодно от него всенепременно так до чего незамедлительно разом же заполучить…
Попросту подчас надо было ему максимально вот полно выразить всю свою деликатность и безотказность, более всего между тем, несомненно, во всем подходящую простому, старательному клерку любой-то на свете нотариальной конторы, и вовсе не важно, где она и вправду же на деле находится.

Витте Сергей Юльевич «Царствование Николая Второго»
«Я доложил Его Величеству, что турецкая контрибуция, согласно закону, ежегодно вносится в государственную роспись и затем в отчет государственного контроля и что об исчезновении этой статьи дохода сделается сейчас же всем известным. Я добавил, что это такие же русские деньги, как и всякие другие, входящие в роспись, что Турция нам платить контрибуцию в возмещение лишь части расходов, произведенных русским народом в последнюю восточную войну и что исчезновение из доходов этой суммы русскому народу в той или другой форме придется восполнить, и, наконец, что такая новая подачка Черногории по своим размерам переходит всякие пределы. В ответ на это Государь мне говорит:
"Что же делать - я уже обещал"».

О Боже мой! И это говорит великий самодержец огромной империи!!!
Чего тут удивительного, что он был и вправду готов стелиться ковриком под ногами его союзников по Антанте, Англии и Франции, а также и США…

Ему уж и вправду всячески так надо было до чего незамедлительно и впрямь-то сходу взвалить на себя почти всю неимоверную тяжесть войны, дабы только-то всецело укрепить давнишние дружеские связи…
Выйдя на войну с почти уж кровным своим родственником, он, кстати, сам и сделал первый шаг к пролитию крови своей семьи…

Но даже и совсем невольно влезши по самые уши в ту кем-то вот вовсе другим заваренную кашу, он сколь явно мог бы все-таки остановиться, сделать шаг в сторону от и впрямь под самыми его ногами разверзающейся пропасти.
То есть запросто он мог полностью завязать со всякой войной, еще ведь за год до своего совсем же вымученного отречения.
Причем подписав мирный договор с Кайзеровской Германией, он и впрямь мог бы с честью как есть запросто успокоить весь тот бурлящий поток сущего недовольства в российском обществе.
Не надо было ему вести войну до победного конца, поскольку даже, и впрямь до чего вполне вот доблестно дойдя до самого города Берлина, он и тогда бы гроша ломаного от своих европейских СО-РАТНИКОВ УЖ ТОЧНО БЫ и близко так вовсе-то затем никак не получил.
Однако те его доблестные союзники только лишь этим удовлетвориться нисколько так явно совсем вот не пожелали - им-то надо было до чего неимоверно значительно большее…

Раз кое-кто и впрямь сколь окончательно понял, что Россия - сосед никак небезопасный, однозначно и вправду способный отхватить себе кусок землицы на востоке, а потому, ее и следовало полностью развалить до основания, чтобы в будущем сделать из нее раздробленную на куски колониальную страну под протекторатом всех вот развитых западноевропейских стран.
Но будет, несомненно, куда разве что получше эту тему как-либо особо не затрагивать, а вернуться ко всем тем чисто внутренним российским делам.
Жизнь в сырых и мерзлых окопах вполне ведь поспособствовала всеобщему солдатскому недовольству, что, впрочем, дело более чем понятное, а потому  разглагольствовать об этом долго не стоит …
Российский мужик, конечно, стоек и терпелив, но тут надо бы истинно до конца понимать, что позиционная война подразумевает под собой довольно длительное топтание на одном месте, скученность, тиф, крыс и вшей.
А, кроме того, тут еще и надо бы учесть и довольно большую предприимчивость всякого разного рода тыловых интендантов, разворовавших все, что плохо лежало по его сколь длительному пути к никак уж не близкому фронту.
Да точно также та еще позиционная война имеет и другие весьма «большие повседневные прелести»…

Вот как они вовсе так ненавязчиво описаны в «Хождении по мукам» Алексея Толстого:
«- Пять миллионов солдат, которые гадят, - сказал он, - кроме того, гниют трупы и лошади. На всю жизнь у меня останется воспоминание об этой войне, как о том, что дурно пахнет. Брр…»

Да ведь и этого было бы, едва ли полностью во всем до конца сколь и впрямь-то разом весьма предостаточно!
К тому же и мистические склонности российской царицы тоже довольно успешно во всем поспособствовали распространению о ней всевозможнейших грязных слухов.

Вот чего пишет об этом генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»:
«Постоянные роды, нетерпеливое ожидание сына и наследника престола, темные разговоры о том, что она порченая, что у нее сына не будет, волновали ее, мучили и делали несчастной. Муж раздражался всякий раз, как она приносила ему дочь, в народе было разочарование, придворные, министры, чувствуя, что она не в силе, были холодны с нею. Она ударилась в мистику. Черногорские принцессы Анастасия и Милица Николаевны, называвшиеся в придворных кругах просто: Стана и Милица, ставшие великими княгинями, увлекли Императрицу в ряд темных суеверий, вывезенных ими из родных гор, смешанных со слащавым сентиментализмом Русского института. Они выписали к себе и представили ко Двору лионского аптекарского ученика, француза-проходимца Филиппа Низие. Филипп называл себя святым, говорил, что он может творить чудеса, в Лионе у него был якобы особый "cour de miracles" (* - Двор чудес), где он исцелял больных. Он заверил Императрицу, что, когда он с непокрытой головой - он не видим. Он ездил в шарабане по Царскому Селу с Государем, императрицей, Станой и Милицей, без шапки и уверял, что он не видим. Все видели жирного, волосатого француза в черном платье в обществе Государыни и великих княгинь. Ей говорили, что видели его. Она возмущалась. "Ах, полноте, - говорила она, - этого не могло быть. Филипп невидим. Вам лишь казалось, что вы его видели, потому что вы не верите, надо верить".
Филипп занимался предсказаниями, и некоторые предсказания были очень удачны — это усиливало веру в него. Сознательно или бессознательно, Стана и Милица втягивали Императрицу в мир предрассудков, суеверий, какой-то чисто средневековой веры в чудеса, предвидение, предопределение. Этим пользовались. За Филиппом ухаживали, искали его расположения, назначения попадали в руки проходимцев, подкупных людей. Филипп сказал Императрице, что она беременна, и несколько месяцев она морочила окружающих и даже врачей своею мнимою беременностью. Филипп внезапно умер за границей, но он оставил глубокий след в душе Императрицы. Она жаждала иметь подле себя другого прорицателя, который взял бы на себя ее судьбу и судьбы Родины. Услужливые люди искали заместителя Филиппу».

Ну, а в дальнейшем при дворе никем незваный объявился чудотворец Распутин, и уж беззаветная вера в него царской семьи сама собой, несомненно, подорвала весь институт веры в монарха, на которой и зиждилась вся его власть над Российской империей.

Потому как вера в царя было наилучшей охранной грамотой царствующего дома Романовых, а ее полнейшее отсутствие, наоборот уж, явилось самым наихудшим из всех возможных зол для всей ведь структуры светской, да так и духовной власти.
Помнится, у Льва Николаевича Толстого об этом в «Войне и Мире» до чего еще хорошо было обо всем этом сказано:
«Как бы счастлив был Ростов, ежели бы мог теперь умереть за своего царя!
- Вы заслужили георгиевские знамена и будете их достойны.
"Только умереть, умереть за него!" думал Ростов.
Государь еще сказал что-то, чего не расслышал Ростов, и солдаты, надсаживая свои груди, закричали: Урра! Ростов закричал тоже, пригнувшись к седлу, что было его сил, желая повредить себе этим криком, только чтобы выразить вполне свой восторг к государю».

Да вот однако все это было так разве что, пока Россию не захлестнула волна всеобщего вольнодумства, основанного никак не на желании большей свободы, а прежде всего на стремлении разом вдохнуть в этот мир новое дыхание жизни, поскольку прежний, давно погрязший в сенильной старости творец не столь и шибко старался, его некогда создавая.

И главное, сколь безупречно была вот самая прямая жизненная необходимость в том как он есть самом начале 20 века и вправду отыскать государю российскому некую довольно удобную замену, включающую в себя все те извечно прежние атрибуты, лишь усиленные новыми символами веры в его великое всемогущество.
А иначе они со всею той основательностью уж образуются именно сами ведь, будучи совсем на редкость более чем отчаянно при этом вывернутыми на ту как она есть вовсе-то на редкость совсем до чего еще отъявленно бесчеловечную свою изнанку.

Причем «каков поп, таков и приход» - как все же верна эта всем общеизвестная поговорка.
И в самом что ни на есть немыслимо вот изумительном и более чем на удивление совсем нескромном соответствии со всеми теми задушевными задатками последнего министра внутренних дел царского правительства, и обстояли все те донельзя мрачные дела в том самом его осатанело пропахшем рыцарским духом царстве-государстве.
И до чего верно о нем и его наиболее ближайшем окружении пишет Александр Блок в его книге «Последние дни императорской власти»:
«Протопопов стал управлять министерством, постоянно болея "дипломатическими болезнями", при помощи многочисленных и часто меняющихся товарищей; среди них были неофициальные, как Курлов, возбуждавший особую к себе и своему прошлому ненависть в общественных кругах. Протопопову, по его словам, "некогда было думать о деле"; он втягивался все более в то, что называлось в его времена "политикой"; будучи "редким гостем в Совете Министров", он был частым гостем Царского Села.
С первого шага, Протопопов возбудил к себе нелюбовь и презрение общественных и правительственных кругов. Отношение Думы сказалось на совещании с членами прогрессивного блока, устроенном 19 октября у Родзянки (см. прил. V в конце книги); но Протопопов, желавший, "чтобы люди имели счастие", и полагавший, что "нельзя гений целого народа поставить в рамки чиновничьей указки", оказался, несмотря на жандармский мундир Плеве, в котором он однажды щегольнул перед думской комиссией, неприемлемым и для бюрократии, увидавшей в нем мечтателя и общественного деятеля, недаром сам Распутин сказал однажды, что Протопопов - "из того же мешка", и что у него "честь тянет Протопопова, который "стал в контры с собственной думою" и заставил многих сделать из него "притчу во языцех" и отнестись к нему юмористически. Характерно, например, его (ставшее известным лишь впоследствии) знакомство с гадателем Шарлем Перэном, едва ли не германским шпионом, о чем и предупреждал директор департамента полиции; Протопопов не хотел об этом знать, веруя в свой "рок"; он неудержимо интересовался тем, что говорил ему Перэн: что "его планета - Юпитер, которая проходит под Сатурном, и разные гороскопические вещи».

Мистика и аморфно идейный конформизм более чем неплохо же могут ужиться в одной той отдельно взятой стране и даже всецело проистекать одно от другого.
Причем все вот тому вполне более чем наглядные первопричины очень уж веско описал Иван Ефремов в его гениальном романе «Час Быка»
«— Когда человеку нет опоры в обществе, когда его не охраняют, а только угрожают ему и он не может положиться на закон и справедливость, он созревает для веры в сверхъестественное — последнее его прибежище».

А что это ему еще, собственно, остается делать, если в стране вся та говорливая разобщенность достигла самого наивысшего своего апогея.
А ведь именно как раз, поэтому тогдашняя Дума и стала более чем явной предшественницей уж того-то самого немыслимо страшного бредового сна, длившегося целую историческую эпоху…
И кстати, не нагадали ли некие прорицатели России ее вот тех еще грядущих новых правителей?
Керенский и Ленин были представителями одного знака Зодиака, и родились в одном и том же городе Симбирске.
Ну, так было ли то простое совпадение или нет, то уж выяснить, скорее всего, попросту никогда вот никак совсем не удастся, ну а то, что новыми оказались одни лишь лозунги да лица… это и есть самый непреложный и весьма, кстати, более чем естественный факт.

Однако сами-то причины для возникновения этакого новообразования под названием СССР вовсе-то не отыскать посреди одних лишь тех разве что внутренних аспектов всего российского бытия.
Когда совершено некое ужасное преступление, надо бы всенепременно изыскивать именно того, кому оно было действительно выгодно.

То, что Октябрьскую революцию оплатил германский Рейх, в том, конечно же, нет ведь никаких сомнений, да только откуда это у кайзера обнищавшей за войну Германии оказались в наличии такие огромные деньги?
А надо бы заметить, что и Япония устроила революцию 1905 года тоже не за свой собственный счет, а на средства, отмытые на американской бирже.

Америка в апреле 1917 вступила в Первую мировую войну, пред тем со всею сколь изощренной хитростью всячески очистив себе поле деятельности от той вовсе-то далее явно так и не нужной, давно так сделавшей свое ратное дело - Российской империи.
Россию можно было списать со счетов, сдать ее в утиль исторического процесса, да и весьма вот радостно ее неспешно оккупировать с целью нанесения культурного слоя, а иначе говоря, кто-то вот намеревался ее всецело поработить, чтоб уж затем и высасывать из нее все соки…

А вот для того и нужны были волнения в столице, в конечном итоге явно уж приведшие к сколь бесславному отречению довольно-таки совсем недалекого умом императора…
Он был не только слаб духом, но и слаб всеми свойствами своей до чего приземленной, но до чего при этом безбожно набожной души…

Его мир был узок, в нем царили призраки и тени…
Страна, снедаемая коварством и похотью сытых высших классов, не имела еще уж изначально нормального прошлого…
Однако вот без бесов-большевиков поддержанных и спонсированных внешними силами, она вполне имела бы все шансы обогнать весь остальной мир при помощи всевозможных блестящих технических нововведений…
Да только этого тогда так и не произошло и ведь именно потому, что господа западные стяжатели «нацелили вилку» на тот весьма уж для них аппетитный кусок русской земли…

Их вовсе не устраивал сам по себе факт, что Россия может, в конечном итоге, развиться в сильную державу, способную диктовать свою собственную волю, им-то надо было устроить гражданскую резню, а затем и встать на сторону тех, кто непременно еще окажется, пусть даже и незначительно, но сильнее…
И не оттого ли призрак коммунизма, контрабандой провезенный из Западной Европы, и послужил-таки тем самым до чего зловещим «запалом к тому и впрямь накопившемуся за века пороховому погребу» общественного российского недовольства?

И ведь как раз того, значит, самого, что было вызвано всегдашним, а главное вездесущим унижением человеческой личности в той-то до чего всегда патриархальной и относительно пока вот сытой Российской империи.
Ну а также все это было сколь весьма неразрывно связано именно с тем сколь отвратительно повальным разграблением всего так и вся…
А все же вовсе не стоило бы буквально до кучи сумрачно сваливать всю ту неимоверно страшную вину за произошедшее с Россией на одну лишь чью-либо более чем вопиюще зловещую внешнюю волю, как то более чем беззастенчиво делает англофоб Николай Стариков.

То, что враги злы и хитры, еще никак не умаляет ответственности всех тех именно так из своих, которые сколь неизменно и по сей день младенчески простодушны и наивны, хотя им нисколько вот не следовало быть малыми детьми в большой международной политике.
Однако очень уж на Руси было принято либо кивать на государя как на надежу-батюшку, либо иметь свой личный огород, а в нем-то как следует, и окопаться, а вокруг хоть трава не расти.
Само назначение послов часто являлось своего рода изгнанием проштрафившегося ближника навроде «Посол вон».

Всеобщее неуважение к людям, думающим своей, а вовсе не чужой, барской головой, тоже во многом вполне поспособствовало извечно ведь существующему на Руси вящему отрицанию полностью и впрямь до чего разумных основ ведения всех уж тех или иных общественных дел.
И уж делалось все это разве что только для сколь весьма подобострастного кивания со стороны туповато воинственного начальства, что было ни с чем разумным совсем вот осатанело поистине непримиримо.
Да и российскую армию зачастую использовали не во имя защиты своего отечества, а именно ради поддержания всего своего достойного авторитета посреди всех тех крайне спесивых европейских монархов…
А солдат, он ведь все это видел и себе на ус мотал.

Так, что вовсе нечего удивляться сущей приверженности народа к бунту после всех тех никак несоизмеримо с мирным временем чересчур длительных трех лет самого безвылазного сидения в окопах, за какие те безмерно чуждые простым людям чьи-либо явно собственнические интересы.

Солдат, их до чего сильно тогда обижали и держали за сущий скот.
Не все, конечно, и другого к ним отношения тоже ведь тогда более чем вполне вот хватало, однако озверелая толпа хороших от плохих нисколько совсем уж никак не отличает.
Но должны были, как есть, к тому уж на редкость озверело лютому началу в 20-го века и вправду вот действительно появиться весьма своевременные законы, попросту никак отныне не дозволяющие офицерам бить солдата, словно бы он та еще норовистая лошадь, а не человек.
Взгляды на муштру в 20-ом веке надо было до чего решительно раз и навсегда поменять в свете, куда значительно большего уважения к тем, кому и впрямь уж самой судьбой было во всем предначертано быть в России столпом и защитником во все те грозные времена ее великих бед и напастей.
Армия в России - главный оплот государственности – основная, ее опора и защита.
А, кроме того, ее всегда держит под собой одна лишь только властная рука…
А без нее простому народу, чтобы взбунтоваться, достаточно было разве что лишь явную слабину в единый миг сколь сходу разом почувствовать.
А уж на нечто подобное Николай Кровавый совершенно тогда ведь точно сподобился - манифест отречения, подавшись на угрозы генерала Рузского подмахнув (далее неприличные слова).

Сначала коммунисты царя убили, ну а затем, когда он им вновь так вдруг до чего уж совсем недвусмысленно разом понадобился и скорее всего именно в качестве явной подпорки под престол президента Ельцина, они его взяли да со всем его семейством сходу  канонизировали.

А между тем незабвенный Николай Второй вовсе не был хоть сколько-то достоин участи умершего мученической смертью святого, ему попросту создали именно подобного рода внешний имидж.

Причем создать его довелось именно той правящей касте, которая вполне осознав размеры бедствия причинного их великой державе окаянным большевизмом недолго думая всем коллективом, и выбрала в «ряженные в святых», тех, кого их лютые предшественники некогда безжалостно свергли.

И все же, слава тебе Господи, что явно уж никак не пришлось им проливать в точности те крокодиловые слезы по поводу участи каких-либо других правителей мира сего, до того и впрямь на корню начисто загубив то лучшее, что должно было породить те славные и новые веяния в мировой экономике.
Все-таки как-никак, а разум восторжествовал, и большевики свою великую мировую революцию раз и навсегда более чем безвременно профукали.

Вслед за Октябрьским переворотом в Баварии и Венгрии тоже произошли кратковременные смены власти, а в Италии имели место сколь же сильные рабочие волнения.
И кем это они только были тогда щедро и до чего основательно же проплачены?

Коммунистам, им ведь не столько свою страну надо было до чего еще вдоволь ржаным хлебом накормить, сколько вот весьма всенепременно так надобно было им раздуть мировой пожар, как того на редкость основательно требовала их безумная, сатанинская идеология.

Да и сам момент был для того более-менее вполне подходящий, чтоб уж недовольство рабочих можно было очень-то даже легко во всем растревожить и воинственно смело во всем разбудить.
Да без действительно думающих людей все это - совершенно напрасный мартышкин труд!

А ведь можно прийти в ужас от одной мысли, что вообще могло бы случиться, кабы те вовсе так не склонные к непротивлению злу представители интеллигенции этих уж явно управляемых «реакционными правительствами» держав не отринули бы напрочь тот донельзя бесславный путь босоного коммунизма.

Так как в каждом том или ином отдельном государстве всенепременно имеются в наличии свои лицедеи-адвокаты, из тех людишек, кто не только разом окажется на высоте, когда надо будет раздеть клиентов до самой последней нитки, но и с радостью бы буквально бы каждый из них поучаствовал, а то и возглавил нисколько неправый дележ всей своей великой страны.

И все это как оно и понятно, что под тем самым кровавым соусом вящего избавления от всех тех до чего тяжких пут прежнего злого тиранства.
Так чего уж им было, собственно, не прибрать к своим отнюдь не мозолистым рукам всю ту червем сомнения и близко пока явно никак не точеную державу?
Именно этаким злодейски хитроумным ловеласом-адвокатом и являлся тот самый кровавый прокурор всея Руси Владимир Ильич Ульянов.