Про то, как враг народов войну выигрывал

Про то, как враг народов войну выигрывал

«А мы войну вопреки всему выиграли…»

Именно так звучала одна из любимых фраз «отца народов», чье отцовство между тем стоило этим самым народам слишком же дорого.

«Бессмысленное дело — хоть как-то пытаться пробить брешь меж дураком и всей его глупостью…»
Джек Лондон, «Зов предков»

Товарищи сталинисты, эта книга написана вовсе не по вашу честь.

И самое скверное во всей той официально признанной кривде состоит в том, что нет ни малейшего шанса переделать ее в светлую и святую правду о временах Второй мировой войны.
Автор.

1
Всем нам до зубовного скрежета давно знаком этот бесцеремонно слащавый, будто бы здравый и вдоль и поперек обкатанный подход к одному из самых вопиющих и никакими обыденными словами не передаваемых событий прошлого.
И главное — именно этот подход навеки искромсал и искалечил невероятное множество человеческих судеб.
Вторая мировая война явила собой, пожалуй, наиболее беспристрастное проявление той жесточайшей, буднично обнажающей белые человеческие кости цивилизованной дикости, какую только знал мир.
Хуже ее могло бы оказаться разве что одно — все еще едва тлеющее где-то впереди Третье всемирное кладбище.
Да, от такой злой судьбы Господь нас пока еще миловал.
Но никто до сих пор не избавил нас от патетически-помпезного освящения, без всякого сомнения, героического прошлого.
И даже современным властям ничего подобного не нужно.
Потому что, если эта исконно лживая и официозная линия освещения всенародно кровопролитной войны когда-нибудь и впрямь начнет выглядеть хоть сколько-нибудь иначе, это сразу разорвет старые, четко выверенные представления о роли единственно правого государства в судьбе народа.
И тогда уже станет куда труднее столь беспечно бросаться неисчислимыми человеческими жизнями.
А именно это при удобном случае беспринципно нечистоплотной власти может понадобиться снова — хоть в ближайшем, хоть в отдаленном будущем.
Вот почему власть с таким помпезным усердием превращала реальную войну и живых героев в безликих защитников родины, переполненных казенной гордостью за отчизну.
А между тем у этой чисто же пресловутой советской родины для сколь еще многих из числа ее верных защитников вовсе так не было никакого истинно настоящего материнского лица.

2
И это как раз-таки чисто поэтому всякое сколь бесстыдно же глянцевое и восторженно-героическое переосмысление чудовищной беды и приобрело тот самый весьма безупречно наглядный, почти панорамный вид.
Ну а за тем вовсе уж никак нескромным фасадом этакой лакированной картинки сколь непременно скрывалась та самая уж до чего только на самой-то себе сосредоточенная сплошная казенная ложь.
И именно в этаком искусственном свете в «бесконечно дорогом и всеми нами любимом СССР» и было принято столь обстоятельно освещать — будто бы путем строго научного подхода — все те лихолетья той ныне исключительно далекой войны, которые и поныне с большим же трудом хоть как-то вмещаются во всякое вполне обыденное человеческое сознание.
Истинно великие страдания самых конкретных людей при всем том уж совсем безоглядно ведь были стушеваны и оставались полностью за кадром.
А на первое место спесиво выдвигался великий энтузиазм героических народных масс, якобы сплошной стеной и в полном единении поднявшихся на суровую защиту всего своего социалистического отечества.
Да еще и браво ведомых той самой наилучшей во всем мире коммунистической партией.
И уж лучше так всего обо всем этом высказался Александр Галич в своей «Балладе о твердой валюте»:
«Над немыми могилами - воплем! – надгробья…
Но порою надгробья - не суть, а подобья,
Но порой вы не боль, а тщеславье храните
Золоченые буквы на черном граните!..»

И главное — вот подать все это именно под этаким, томатно-глянцевым соусом вместо живой крови и было задумано ради того одного: усладить начальственный взор.
Взор тех безнадежно тупых, равнодушных бездельников и дармоедов, что неизменно почивали на лаврах чужой — не ими, а народом — честно завоеванной славы.

3
И именно нечто подобное им и захотелось до чего поскорее же сделать, а именно воздать должное бравому солдату — но вовсе не по его подлинному званию вечно живого, хоть и безвременно погибшего защитника родины.
Все мыслимые и немыслимые почести полагалось отныне воздавать не ему, а той аморфной и никому не известной его фигуре.

А человеческие останки, которые сразу после войны еще более чем возможно было с той или иной долей достоверности вполне опознать, со временем становились все более и более совершенно так обезличенными.
Самописки и без того зачастую оставались пустыми то есть совсем уж никак не заполненными, ну а все те прошедшие с той войны годы и вовсе сделали многие из них совсем непригодными для какого-либо вообще прочтения.
Но даже и неопознанными людей все равно следовало более чем достойно, со всеми же почестями, предать земле.
Ведь еще издревле считалось: война не окончена, пока не похоронен последний из погибших на полях ее сражений солдат.
Да только те безлико-идейные коммунистические заправилы и в мыслях своих никак не порывали с прошлым — в своей до чего непримиримой войне, может быть чисто так формально и со своим, но уж в момент великой опасности как никогда совсем чужим и безымянным для них народом.
И не потому ли белые косточки тех и по сей день безвестных защитников родины так и остались лежать на полях и весях всей той необъятной страны?
И их именно так преступно никак не предали хоть сколько-то достойному погребению.
Да и вообще все те чисто официальные почести героям войны в СССР были самой так чистейшей воды дутой фикцией и безнравственной профанацией.
Реальные люди были сколь еще наскоро вычеркнуты из списка погибших, потому что павшие кому-то явно же представлялись одной лишь совершенно нерушимой живой стеной, доблестно вставшей на пути подлого врага.
Отчаянная храбрость этой людской стены в чьих-то глазах была столь же внеличностной, как броня броненосца «Потемкин».
И если большевики и воздавали почести погибшим на фронтах Второй мировой войны, то лишь разве что в виде бестелесных мемориалов немеркнущей славы.
В этих монолитах общей судьбы и общей славы отдельная личность уж нигде вовсе так никак не проглядывает.

4
А впрочем, автору вовсе никак не хотелось до чего еще огульно чернить, кого бы то ни было.
Однако ту исключительно подлинную историческую справедливость вполне бы необходимо сколь безупречно же на деле действительно так как-то еще на деле вот восстановить.
Куда только естественнее — и честнее, пусть даже и скрепя сердце будет признать бездельниками, трусами и подлецами ту самую до чего еще мизерную кучку безжалостных большевистских олигархов.
Тогда как тем совсем обескровленным и бессловесным народным массам следовало бы наконец уж воздать по их вовсе никак не малым заслугам.

Но ярые сталинисты думают обо всем этом совершенно иначе.
По их мнению, «лев во главе стада тупых баранов, куда так только получше, чем целый прайд львов с бараном во главе».
Именно эта поговорка и остается одной из любимых у многих убежденных поклонников вождя, по самое горло сытого человеческой кровью.
И ведь главное эти подчас степенные и уравновешенные люди, сами того не замечая, вслух произносят самую настоящую горькую правду.
Только в их устах она оказывается до чего еще безотрадно и помпезно разом так попросту вывернутой же наизнанку.
Потому как — это именно тот баран, что был кем-то весьма ведь строго вознесен, словно грядущее знамя победы во главе львов и будет способен чисто по-комиссарски, без малейших же колебаний, превратить тех львов в самое так откровенное пушечное мясо и самую наилучшую смазку для вражеских штыков.

5
И главное все вот то безлико-серое умом окружение было подобрано именно так Сталину во всем под стать.
Этакая пестрая когорта со всею должной готовностью выстроилась в единый ряд со своим бессменным вождем и представляла собою одно лишь скопище нравственно сгнивших подонков.
Все эти суровые тени пролетарского диктатора до чего давно были ему безо всякого остатка проданы и всею своей шкурой чисто по-лакейски ему вполне преданы.
А именно потому они и не задавали никаких тогда совершенно излишних вопросов.
Да и как было их задавать, если в то так и пропахшее дикой уголовщиной время подобная попытка слишком уж часто оказывалась равносильна смерти?
Некогда вовсе так всемогущая сталинская власть почти целиком состояла из осатанело невежественных, воинственно бесчестных буквоедов и людоедов.
Это была свора олухов, не желавших слышать ничего, пока любимый диктатор не выскажет своего единственно верного мнения.
И ведь все эти грозные, словно Зевс по телефону, людишки были, куда только явно страшнее любого сказочного чудовища, испускающего дым и пламя.
Именно они до чего еще беспощадно воплощали в суровые будни войны принцип победы любой ценой.
При этом мыслью они разом уж заносились в самую так немыслимую даль, спешно вот возводя свои величественные воздушные замки.
Да, подчас эти люди, быть может, и вправду весьма ведь искренне верили, будто ведут народ к счастью и процветанию.
Но таким нелепым чаяниям никак не дано было хоть сколько-то долго гнездиться на вершине власти внутри мелких душ самых же отборных скотов.
Они быстро сменили тон и ход мысли на свое собственное политическое выживание, и это напрочь отменило все те розовые слюни по поводу всеобщего счастья широко раздвинувших плечи народных масс.
Да уж, однако, данное сборище, весьма подобострастно верное своему вождю, вполне ведь умело при этом оставаться сколь еще прагматичным и трезвым во всех своих по-настоящему весомых суждениях.

А по их до чего весьма так здравому рассуждению народ требовалось более чем неизменно держать в самой так строгой узде. 
Причем именно в те времена власть как никогда возвышалась над всем своим на редкость бесправным народом.
Ну так еще: советская власть бесконечно же превозносила именно то добро, которое она разве что только сулила людям, но никогда не давала им его в руки.
Зато вот до чего еще счастливо умирать за обещанное она вполне в полный голос требовала фактически ежедневно, повелительно и заносчиво.
И ведь делать это народу следовало вовсе так совсем уж вовсе так безропотно и гордо.
С самого еще начала войны сталинские коршуны явно ведь создавали именно те никак так вовсе неподъемные планы безупречно пламенного разгрома всех тех нагло вторгшихся в глубь страны группировок противника.
Однако их невежественные и слепо-бравые броски вперед, наобум и вслепую, и стоили стране тех самых нескончаемых рек солдатского пота и крови.
В насквозь идеологизированной советской мифологии все это затем именовалось разве что лишь самыми «неудачными контрударами наиболее начального периода войны».
Причем той наиболее главной причиной разгрома, а подчас и физического уничтожения, как и позорного плена, почти всей кадровой армии, господа большевики до чего уж угрюмо объявили именно ту исключительно мнимую неготовность страны к отражению самой так вовсе ведь совсем так внезапной агрессии.
Мол, защищать ее должны были какие-то другие, куда поболее стойкие защитники, потому что у тех, что оказались под рукой, дисциплина будто бы явно хромала на обе ноги.
Но все это между тем были никак не безликие массы.
У всех тех солдат и ополченцев были имена, фамилии, семьи.
И главное они всею душой хотели сражаться за горячо любимую родину.
Да только оказались они почти безоружны перед страшным и хорошо организованным врагом.
Подлинная причина катастрофы начала войны заключалась в чем-то вовсе в другом: незадолго до ее начала Красная армия пережила самый так колоссальный внутренний разгром.
И речь тут шла о самом безжалостном хирургическом удалении весьма значительной части ее старшего командного состава.
Причем случилось это совсем так вовсе незадолго до войны — в том до чего зловещем 1937 году, когда на всю ту страну разом обрушилась гигантская лавина бесчеловечного террора.
Да и прежде, впрочем, лучше тоже нисколько так вовсе сильно вот не было.
А уж во время войны безликие массы народа использовались большевиками именно как самое простое средство для достижения единственно важной общей цели: взять мост, удержать рубеж, броситься под надвигающийся танк. Миллионы живых людей для предводителей сталинской орды всегда были не более чем самыми грубыми орудиями.
Их наиболее главной задачей было совсем так бессознательно приближать именно так чью-то чужую, сладострастно желаемую, блаженно-наилучшую жизнь.
И вполне так само собой разумеется, что уж знать об этом им никак и близко ведь явно не полагалось.
Народ тогда было до чего нетрудно во всем разом уж объегорить, и власть имущие более чем неизменно были готовы более чем сходу воспользоваться всей его наивной бесхитростностью и безыскусным невежеством ради своей собственной выгоды.
Да вот, однако, прямо-таки в лоб погнать этот народ захватывать далекие и чужие земли во имя весьма должного улучшения чьей-либо личной жизни было  никак уж явно совсем так нельзя.
Зато никак не составляло бы большого труда погнать людские массы завоевывать иностранные государства, если веско и надменно объявить все это самым доблестным походом во имя сколь еще должного улучшения условий чьего-то доселе как есть весьма угнетенного существования.
Ну а впрочем и того самого как есть самого так окончательного преображения всего этого мира к чему-либо более чем удивительно самому до чего еще только явно же наилучшему.
«У нас лучше, чем у них» — это и есть один из самых откровенно лживых большевистских лозунгов.
И все же серые массы российского люда вполне могли в такое поверить, а затем и проникнуться чувством самой так суровой необходимости подобного вот «рыцарского похода».
И ведь делалось это, как есть, разумеется, будто бы ради того, чтобы раз и навсегда положить конец всякому чудовищному засилью всемирного буржуинства.
Народ тогда еще был на деле сильнее жил той еще старой верой.
А именно потому от него и следовало прятаться за занавеской всяческой нечестивой лжи.
Правда, уж яснее ясного, ничего того действительно рыцарского из всего этого вовсе-то никак и близко не выходило.
Однако именно этакая маскировка и была для большевиков задачей самой первостепенной важности.
Без подобного рода идеологического ухищрения им было вовсе-то никак явно не обойтись.
Сладкие грезы светлого грядущего заставляли народ, жующий одну гнилую ботву, во что-то яркое и блистательное вполне искренне верить.
Да только сама та  власть более чем неизменно сражалась разве что за честь и славу собственного генеральского мундира.
На народ ей было попросту совсем же явно наплевать.
И именно от этих черных дел душа народа через два-три поколения и стала тяжело больна и почти бесчувственна.
Но дух его, слава Богу, пусть медленно и не сразу, а все же постепенно восстанавливается.

6
Это чувствуется хотя бы и по тому, как понемногу начинает оживать сама вот простая русская речь.
Но для куда только более продуманного восстановления всего того, что было доселе утрачено в бесславную эру бесноватого большевизма, сегодня как есть необходимо куда только яснее осознать, насколько тяжела была железная пята той навеки проклятой власти.
А ведь она долгие годы до чего неотступно давила на сознание всех трудящихся граждан.
И потому особенно важно смахнуть с лица этой власти все те до самого неприличия лживые слезы, которые она и по сей день проливает по поводу будто бы своей разнесчастной и гиблой судьбы.
Потому что тем самым честолюбивым большевикам во времена Великой Отечественной вовсе так не «пришлось» управлять каким-то вовсе несобранным, разболтанным и недисциплинированным народом.
Причем это именно в таком самом беззастенчивом духе кое-кому уже после войны и довелось во весь свой голос бубнить разве что одно и то же, настойчиво внушая всем, будто бы главной причиной страшных поражений войны были те самые простые люди.

И ведь дело-то ясное - подобного рода речи лишь беспрестанно же лили воду на мельницу кичливого западного самомнения.
И эти снобы высшей пробы и поныне сколь беззаветно преданы делу весьма прочувственного восхваления своей собственной, будто бы едва ли не решающей роли во всем разгроме германского фашизма.
И никак не случайно западные школьные учителя с такой заносчивостью раз за разом внушают своим ученикам, будто русские — а вместе с ними и прочие народы СССР — во время войны только и делали, что играли на гармошке в обнимку с медведем.
А значит, и все лавры, и почести победителей коричневой чумы XX века — исключительно так их сугубо личная прерогатива.
И вовсе нетрудно понять, чьих именно слов — это до чего еще многоголосое и сладкоречивое эхо.
Потому как именно так все это на самом деле и подается великодержавными солдафонами на плоском блюдечке для всего того остального праздно скучающего мира.
И тут уж все ведь предельно ясно: эти великодержавные держиморды мелкую дрожью дрожат разве что лишь за честь и славу своего собственного генеральского мундира.

7
И главное именно эта официальная, строго большевистская псевдоисторическая «правда» и выворачивает все на деле бывшее буквально наизнанку.
С самой уж безукоризненной уверенностью всего своего будто бы до чего еще весьма «строго научного подхода» она явно внушала всем и каждому только ведь то одно: Иван-дурак во времена Великой Отечественной был никак недобросовестен, недисциплинирован, невежественен и попросту откровенно туп.
Ну а на Западе в подобное, разумеется, со всею большой охотой весьма радостно верят.
А почему бы и нет?
И это при том, что те же англичане, грубо говоря, дали деру из-под Антверпена, побросав в спешке все свое весьма немалое военное имущество.
А российский народ явно сумел в великой спешке эвакуировать заводы и развернуть их за Уралом почти вот совсем на голом месте.
И кому еще такое дело и впрямь могло оказаться действительно по плечу?

Западным, изнеженным цивилизацией европейцам подобные подвиги и во сне никак никогда не снились.
Да они были способны на личное геройство, но массы их оставались пассивны и спасались каждый как только вообще он это умел и мог.
У народов же многострадальной России было принято прежде всего спасать свою отчизну, а уже затем — самих себя.
Причем если кто-то и теперь думает, будто железной рукой правившие большевики и сотворили ту достославную победу, то уж на это следует ответить без всяких обиняков: все это нелепая и бредовая чушь.
Именно своей до чего еще упертой, житейски убогой наступательной тактикой товарищи комиссары едва вот не привели страну к самому так чудовищному же поражению.
Тупая и нищая духом безграмотность, как и суровое невежество, вовсе так не имели ни малейшего шанса на деле победить военную науку, выработанную веками.
Причем российская военная наука вовсе так ни в чем не уступала европейской.
Но во времена чертовой революции одних офицеров солдаты повырезали сразу, других убила Гражданская война, а третьи, уцелев, унесли ноги с такой родины, спасая себя и своих близких.
Ну а затем еще коса 1937 года совсем безжалостно выкосила в самом ядре Красной армии все инициативные, сметливые, по-настоящему мыслящие кадры.
Отныне в войсках приветствовалось, прежде всего, холуйское «здравомыслие» — то есть готовность немедленно удовлетворять абсолютно любые прихоти старших военачальников.
И вот в тяжелейших условиях внезапно начавшейся войны именно это и оказалось одной из самых главных причин лишних потерь и тяжких поражений.
И потому еще и еще надо бы вполне повторить: тупая и надменная суровость без знания и образования весьма неизменно сеет разруху и панику, в том числе и в рядах командного состава.
Ну а все положительные стороны безмерной стойкости и мужества проявлялись людьми, как правило, совсем уж именно вопреки всему тому героически-истерическому, по-людоедски бесшабашному общему настрою.
Везде, где всевластно царила воинственная сила бездушной партократии, явно так попросту совсем не оставалось никакого места всякому здравому смыслу.
Серая рать сталинских дуболомов часто пребывала в бешенстве из-за буквально всякого промедления с их единственно верными планами самых так безотлагательных действий.
Как правило, речь тут шла о дьявольски безумных призывах - всей массой немедленно идти вперед и вперед, захлебываясь в слепой атаке и, не дай Бог, ни о чем на ходу явно так никак не раздумывая.
И хуже всего для них было бы услышать хоть чье-то вообще рассуждение о том, а надо ли вообще это делать.
Политически подкованные и по-собачьи верные своей идее большевики не прощали никому даже малейшей попытки вдумчиво и деловито что-либо вообще обсуждать в их сколь над всем довлеющем присутствии.
Им претила сама мысль о том, что кто-то вот собирается чего-либо там «размусоливать», искать время, чтобы все взвесить и до конца обдумать.
Во всем этом они явно видели одну лишь сдачу позиций, в то самое время как враг беспрестанно прет на нас словно тать.
Многие из большевистских главарей мыслили о современной войне как о самой так простой уличной драке.
И возражать им было, как есть именно смерти подобно.
Для тех прямых, не политических, военачальников, подчиненных большевистским стратегам, такое положение дел было вот явно сродни заигрыванию с разъяренным быком при помощи красной тряпки.
А вся эта былинная смелость бравых наскоков на врага на деле объяснялась лишь самой так бездушной имперской тупостью и самым осоловелым безразличием к судьбам вовсе так ничего не значивших для данной власти людей.
В кулуарах партийных советов фронтов день и ночь велась ожесточенная борьба — только не с врагом за линией фронта, а с врагом внутренним: своевольным умником, который слишком много понимал и потому, как считалось, нуждался в девяти граммах свинца как в самом лучшем успокоительном средстве.
И коли бывало оно предложено как та самая только грядущая и пока отсроченная желания спорить и с чем-то не соглашаться оно порою отбивало фактически начисто.
Причем сама та административно-командная система, не принося родине ничего, кроме вреда, грудью ее точно никак не защищала.
Она лишь оберегала свое собственное место в государственной иерархии от любых посягательств со стороны всякого здравого смысла.
И все же до сих самых пор для некоторых именно эти безупречно «бравые усилия» и остаются наиболее решающим фактором в деле отстаивания каждой пяди советской земли.
Точно так же и тот беззаветный труд народа в тылу и по сей день до чего беззаконно приписывается неимоверно доблестным усилиям родной коммунистической партии.
А между тем дело было вовсе не в каких-то запредельных репрессиях.
Нет, тогда речь шла об том одном — о высочайшей сознательности народа, совершенно недоступной пониманию тех людей, которые сами не способны оторвать обвислый зад от стула без прямой угрозы разом лишиться любимой бюрократической должности.
А впрочем, продолжим далее по той же заранее заданной теме.

8
Конечно, и на Урале явно имелись кое-какие военные производства, но в основной своей массе цеха эвакуированных заводов в те страшные времена возводили под беспрестанно моросящим осенним дождем и в самую лютую стужу.
Да только для тех нерадивых чинуш, что истово поднаторели разве лишь в осатанелом горлопанстве, любого героизма всегда было сколь еще явно так попросту мало.
Им требовалось все — даже и самое невозможное.
Они воинственно отдавали устные, безапелляционные приказы, и их неукоснительное исполнение не просто вменялось подчиненным в обязанность.
Нет, оно насаждалось именно как нечто такое, чье невыполнение тут же разом и занесет над чьей-то головой самый так острейший дамоклов меч.
И все это как раз потому, что эти невежественные люди считали остальных еще вот неизмеримо тупее самих себя.
Отъявленные невежды отдавали безумные приказы, а их незамедлительное невыполнение было чревато той самой вполне неминуемой смертью для их и без того вконец измученных подчиненных.
Но тут как есть, уж до чего еще весьма ведь наглядно наблюдалась именно та исключительно главная разница.
Настоящие люди беспрестанно твердили лишь о том, что надо всеми силами держаться и не дать врагу пройти дальше.
Подлые же трусы требовали от своих личных войск совсем так иного действия, а именно более чем незамедлительно вытеснить врага за пределы своей державы — любой ценой и без всякой оглядки на самые обыденные чисто житейские реалии.
Партийная, а в ту пору сугубо сталинская братия как раз и состояла из подобных отвратительных и самовлюбленных холуев, которым любое море солдатской крови было вот попросту так совсем по колено. 
К тому же они явно успели весьма вот основательно раздобреть от тех бесконечных фимиамов, которые правящая элита с таким усердием воздавала самой-то только себе.
Эти треклятые бонзы безо всякого стеснения до последней нитки обирали и без того нищий советский народ.
Их главной целью было одно — неизменное процветание исключительно своего, будто бы всех и вся победившего класса.
Остальных же они считали бесправными рабами, чья единственная задача — строить и строить новые египетские пирамиды.
Ведь для этаких сталинских прихвостней воля фараона была уж точно так явно превыше всего.
А потому они с самой величайшей расторопностью, никак не мешкая ни минуты, до чего еще неизменно стремились как можно быстрее доложить на самый верх об изумительно безупречном и, разумеется, совершенно же безропотном исполнении всех своих исключительно самодурских требований и командных распоряжений.
И именно в этом для них и заключалось все то предельно простое, зато сколь необычайно же усердное служение наивысшей цели.
Более того, по их весьма ведь заносчивому убеждению, все происходящее и должно было осуществляться исключительно под их самым «наимудрейшим» и безупречно ответственным верховным руководством.
А между тем все это явно не имело к общей победе ровным счетом совсем так никакого весьма существенного отношения.
СССР точно ведь победил в той войне совсем не благодаря праведно руководящей роли партии, а только вопреки всем ее волеизъявлениям и намерениям.
Однако вот какое-либо беспардонное очернение прошлого в планы автора вовсе уж никак совершенно не входит.
Ему хочется разве что только и впрямь показать саму суть той войны — и те чудовищно недостойные средства, при помощи которых была вырвана, с мясом, а не здравым умом завоевана вся эта апофеозно-официальная победа.

9
Причем говоря о том прямо и грубо, весь тот официально признанный подход к ВОВ представляет собой не что иное, как кроваво-красную саморекламу членов военных советов, которые, по свидетельству Виктора Некрасова в повести «По обе стороны стены», добропорядочно держались от линии фронта на некотором отдалении — не ближе пяти километров.
Вот его слова:
«У тов. Брежнева очень убедительно об этом сказано. И о том, что они, политработники, всегда на два шага впереди нас были, рядовых офицеров. А я, дурак, думал, что километров за пять от передовой… Виноват. Каюсь. Было бы время, переписал бы „«В окопах Сталинграда».“ А может, еще и успею».

10
Причем в гулких речах борзописцев исключительно же им дорогого и крайне ведь искренне, еще при этой жизни ими до самых ведь небес превозносимого генсека не было решительно ничего такого действительно нового.
Французские историки сколь так задолго до всех этих златоглавых академиков уже ведь проявили самый максимум смекалки и околонаучного здравомыслия, чтобы в той же весьма благочинной манере совсем так однобоко обелить великий военный гений огненосного стратега Наполеона.

Так что всем тем современным услужливым переиначивателям всемогуще светлого прошлого было с кого брать вполне достойный пример для заискивающе-бравого подражания — особенно если их сознание и без того было ослеплено чьим-то якобы совсем уж неземным величием.
И вот как до чего уж беспристрастно и здраво описывает все эти потуги натянуть «парчу исторической правды» на злой гений Наполеона граф Лев Николаевич Толстой в своем бессмертном романе «Война и мир»:
«И, наконец, последний отъезд великого императора от геройской армии представляется нам, историками, как что-то великое и гениальное.
Даже этот последний поступок бегства, на языке человеческом называемый последней степенью подлости, которой учится стыдиться каждый ребенок, и этот поступок на языке историков получает оправдание.
Тогда, когда уже невозможно дальше растянуть столь эластичные нити исторических рассуждений, когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величии.
Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного.
Для великого – нет дурного.
Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик».

11
Важные, и во всей своей донельзя вязкой науке до предела же довольно-таки верно подкованные мужи и во все те сколь давно ныне минувшие времена весьма премудро бряцали восторженными словесами, тем самым лишь более чем запальчиво оправдывая свой спецпаек, а также и все прочие удобства, столь им необходимые для написания их «шедевров мысли».
Да и кому, как не им, было столь еще ответственно громыхать чужой, алой кровью добытой славой, откровенно пыжась при этом своим люто безбожным и безбрежно довлеющим всезнанием?
Сами-то они при этом весьма скромно стояли в тени тех до чего только пышных лавров, что явно доставались им в дар из рук по временам и впрямь весьма гостеприимной, на широкую ногу весьма ведь подчас исключительно щедрой политической власти.
А уж она безо всякой в том тени сомнения разом одаривала их вполне прилюдно и радостно — и главное совсем не иначе как в качестве самой должной вот платы за весь тот чрезвычайно усердный и отнюдь незаурядный эпистолярный труд.
А впрочем, именно так оно, собственно, всегда и бывало: всласть обласканные властью деятели гусиного пера с самых еще незапамятных времен неизменно переписывали историю в тех рамках, какие были удобны нынешним очередным же правителям.
И все это лишь потому, что в ответ те щедро одаривали их всевозможными земными благами и окружали тем самым почти неземным почетом.

12
И, кстати, совсем уж нет ничего нового во всей той крайне незамысловато мутной и грязной политической истории.
Ибо именно так в ней еще изначально и было заведено обделывать самые так до чего еще насущные дела.
Одних там почти всегда было принято, вовсе не утруждаясь при этом никакими объективными реалиями века, весьма так благочинно возвышать. Других же — немедленно, не взирая на лица, стирать в порошок, раз такова она ныне текущая общая линия.
Вот, например, тот грянувший словно гром среди ясного неба полный развал блистательной империи Александра Македонского после смерти великого полководца.
У этого необычайно талантливого завоевателя в конечном счете не оказалось совсем ни одного по-настоящему достойного преемника.
И потому почти сразу после его кончины империя была поспешно разделена на части его исключительно ревностными в соискании славы и доблести диадохами.
Однако такая правда кое-кому была более чем принципиально неприемлема, отвратительна и, главное, крайне же совсем неудобна.
Дегероизация и в те далекие времена была совсем так никак не в почете.

То есть налицо было самое так бесстыдное перекрашивание истории на кому-то лично ведь самый так идеально нужный лад.
И дело то было явно не нынешнее, а той еще двухтысячелетней давности.
Более того, вполне общеизвестно, что тем сколь немалым числом ныне уж давным-давно совсем позабытых древних подхалимов-историков тот самый чисто так весьма незамедлительный раздел империи Александра до чего лживо именовался заранее так всецело преднамеренным разделом своего царства самим великим вождем — будто бы он сделал это заранее так и предчувствуя свой до чего скорый и близкий конец.
Современников подобная трактовка, быть может, уж сколь явно ведь более чем безупречно устраивала.
Однако нынешняя история — наука предельно точная, и она все равно со временем, не мытьем так катаньем, обязательно докопается до кем-то никак не однажды затаенной истины.
Вот, к примеру, совсем так недавно был полностью обелен Ричард III, оболганный современниками и фактически вознесенный великим Шекспиром на жертвенник, считай же вековой исторической кривды.
Никакого горба у него, как выяснилось, явно ведь не было.
А впрочем в поисках затерянной или тем более кем-то и впрямь до чего злонамеренно утаенной правды вполне так необходимо проявлять самую как-никак большую щепетильность.
Но при этом никому вовсе уж никак не должно быть дозволено бросать даже и самую малейшую тень на тех зачастую безымянных защитников нашей не столь уж давно бескрайне широкой единой родины.
Именно их светлой памяти мы все как один и обязаны своим самым обыденно простым физическим существованием.

13
Однако при всем том никак невозможно не признать того одного: куда получше будет узнать горькую истину, чем всю свою жизнь без конца пережевывать басни старой, не в меру подслащенной советской лжи.
На тех же немцев ныне в Европе никто не смотрит искоса и никто не тычет в них пальцем как в диких и заклятых вандалов — лишь потому, что их дедам и прадедам когда-то довелось развязать кровавую бойню, зверски изничтожив миллионы и миллионы мирных людей.
В свое время отчаянно спесивым представителям германского народа, столь откровенно провозгласившего себя высшей расой, был преподан вполне достойный и наглядный урок.
То есть им очень доходчиво объяснили, куда именно соваться явно никак так вовсе не следовало.
И действительно, дьявольски окостенелая нацистская идеология несла в себе отчетливо сатанинские черты: лютую ненависть ко всему чужому и донельзя грубое самообожание.
Ну а коли наших общих предков бесстыдно и подло обманули, наобещав им сладкую жизнь, добро и свет, — разве не ясно, что нечто подобное и близко вот вовсе не то же самое, что и до чего еще напыщенно-эгоистическое возвеличивание собственного народа как наилучшего из всех существующих на этом свете?
В России звериный национализм в массах не мог бы столь же благополучно прижиться в 30ые годы прошлого века.
Ну а то чисто так внешне заявленное единство и братство народов было, при этом по сути, одним лишь единством сущего рабства, и за ним вполне так более чем наглядно прослеживалось самое так последовательное уничтожение всякой той еще былой самобытности.
Да и вообще та самая весьма так неприглядная коммунистическая ложь как есть изначально была куда коварнее и значительно более завуалированной, чем порою до конца откровенная и эгоистичная нацистская кривда.
Чистая правда, вывернутая наизнанку, бывает иной раз куда опаснее подлого вранья — особенно когда она где-то изнутри доверху переполнена ненавистью и страхом перед всем чужим и будто бы инородным.
СССР действительно защищался от чудовищно грубой вражеской агрессии.
Но при этом сталинская клика попросту никак не сумела именно первой нанести свой до чего только подлый удар.
Однако подобное вовсе не снимает с нее всей той тяжкой и крайне непростительной вины за всю ту сколь еще отчаянную ретивость, с какой монстр СССР вполне так явно участвовал в развязывании Второй мировой войны.
Причем официальное признание данного факта ничуть так не преуменьшило бы заслуг народов СССР в том самом планомерном удушении проклятого фашистского рейха.
И если даже на одну только минуту допустить, что Советская Россия и впрямь мечтала по-братски обнять весь западный мир в медвежьих объятиях социализма, то это вот разве что ныне бросает ту весьма так явную дополнительную черную тень на извне завезенную проказу вконец обезличивающего все и вся большевизма.
Но и это никак еще не означает чего-либо действительно большего.
И коли подобный факт когда-либо будет признан полностью официально, то чем это тогда вчерашние грехи промозгло-серого коммунистического тоталитарного режима еще уж смогут до чего неистово взбаламутить мутную воду не столь и далекого прошлого?

14
И разве можно вот все это и далее сколь так еще тщательно же скрывать?
Между будничными действиями истых приверженцев коммунизма и нацизма было чрезвычайно так много на деле общего — за одним, быть может, самым уж как есть на редкость конкретным так исключением.
А именно как раз те самые два тяжелейших десятилетия интернационального социализма и создали все условия для появления во время войны этакого числа предателей из своих, какого прежде и представить было ведь попросту уж никак совсем невозможно.
И речь тут идет о тех нелюдях, что были готовы вновь и вновь марать руки кровью мирных граждан и собственных соотечественников, состоя при этом на службе у Третьего рейха.
А ведь то и был именно тот режим, более безжалостнее и куда так весьма продуктивнее которого в деле лютого убийства человеческая история доселе явно уж вовсе попросту и не знала.
Причем весь тот чудовищный, зверский лик, который в течение нескольких лет войны был обращен к гражданам советской России, никак так точно не имел уже почти ведь ничего общего с каким бы то ни было отношением к человеку как таковому.
Да и сами те бесчеловечные условия дьявольски скотского содержания наших военнопленных весьма немало поспособствовали всякому дальнейшему пробуждению в обычных людях до чего откровенно свирепых инстинктов ярой бесчеловечности.
И это при том, что вся та жесточайшая, до последней степени обезвоживающая человеческую душу реальность немецкого плена могла бы оказаться во многом иной, подпиши СССР соответствующие международные соглашения.
И это как раз тогда советские солдаты уж явно тогда содержались бы в несколько иных условиях.
Они при данных условиях вполне бесперебойно получали бы посылки Красного Креста, а сами нацисты, более чем возможно, что никак и близко вовсе-то не осмелились столь ведь зверски обращаться с ними совсем уж как с вовсе-то до чего еще совсем бесполезными животными.
И ясное дело, что при данном раскладе всецело существовал хотя бы вот некоторый международный надзор за происходящим в лагерях советских военнопленных.

А те лагеря были прежде всего самым неизменным образцом медленной и мучительной смерти.
И почти с самого еще начала войны их стало несчетное множество — словно звезд на небе.
Главное же состояло в том, что пленные советские солдаты вовсе не считались в глазах оккупантов хоть сколько-то вообще людьми.
Ну а кабы положение советских военнопленных не было бы столь уж весьма ужасающе плачевным, то как это тогда еще и впрямь удалось нацистским агитаторам поставить под ружье под знаменами рейха настолько большие людские массы?
Медленная и мучительная смерть или служба на благо врагу — кто, собственно, виноват в том, что советскому воину жизненно необходимо было делать этот выбор?
И неужели непонятно, что для очень даже многих людей данный выбор между жизнью и верной смертью слишком часто совершается — пусть и почти помимо воли — в пользу продолжения жизни?
И со всем этим никак ничего нельзя было хоть чего-либо вообще вот явно же поделать.

15
А потому и явно так вовсе нечего столь откровенно поражаться самым невероятным масштабам массового предательства среди красноармейцев, присягавших на верность родине.
Родина сама их всех более чем беззастенчиво предала — и главное весьма так задолго до всякого начала военных действий, до чего только злонамеренно не присоединившись к Женевской конвенции.
И дело тут не только в гуманном обращении с пленными и не только в тех прямых обязанностях, которые эта конвенция накладывала даже в тех случаях, когда одна из воюющих сторон ее не подписала.
Подпись под Женевской конвенцией, это стоит повторить еще и еще раз, вполне так гарантировала бы хоть некоторую же возможность инспекций санитарных условий в лагерях военнопленных и доставку посылок Красного Креста.
Но для Сталина никаких пленных солдат попросту никогда так вовсе не существовало.
Все они были для него лишь грязными подонками, предавшими его личную персону, а вместе с нею — как это ему виделось — и мать-родину.
Он возвышался над всем и вся не только своими статуями, но и чудовищно завышенным самомнением.
И потому всякий, кто выпадал из-под его опеки и оказывался в стане врага, автоматически ставился им на одну доску с неприятелем.
И уже не имело никакого значения, добровольно ли человек там оказался или был захвачен силой, когда у него попросту вот не осталось ни единого патрона.
Люди, попавшие в плен и очутившиеся в совершенно нечеловеческих условиях, подчас стремительно теряли прежний моральный облик.
И потому некоторые из них и цеплялись за службу немцам как за единственную возможность вырваться из цепких объятий костлявой старухи с косой.
Тем более что и сама идея, которой им теперь предстояло служить, по всей своей внутренней сути никак не всегда казалась им столь радикально отличной от того, с чем они давным-давно уж явно вот вовсе, считай как есть совсем поневоле обвыклись.

И разумеется, автор и не помышляет оправдывать тех, кто пошел служить немцам.
Но были люди, сломавшиеся удивительно легко, а были и те, кто делали выбор в пользу жизни, уже находясь на самой грани голодной смерти.
И главное всегда ведь находятся те, кто смотрит на войну совсем так издалека.
Эти глумливые умы до чего охотно и гадко осуждают всех тех, кто поднял руки, хотя сами, очень даже может быть, сделали бы это куда только раньше.
Причем среди подобных ура-патриотов действительно встречаются и люди, сидящие своим крепким задом на совершенно недосягаемо высоких должностях.
И это именно этакие беспардонно язвительные и языкастые молодчики, вальяжно развалившись в мягких креслах, сколь так еще самозабвенно командуют парадом и раздают войскам совершенно же убийственные и нелепые приказания.
И да именно там, в самой глубине этаких политически злокачественных опухолей на теле мира — Третьего рейха и СССР, — и обитали чиновники, державшиеся от линии фронта как можно только совсем ведь подальше.
Но при этом именно они более чем так бесцеремонно и навязчиво лезли в душу с советами тем, у кого над головой беспрестанно рвались снаряды.

16
Причем в суровых реалиях СССР, с самым еще явным учетом всей его до чего особой государственной действительности, все это выглядело куда только пострашнее, чем даже в той же Германии.
И именно потому гитлеровцы явно сумели пройти своим уверенным, и вовсе никак не робким шагом от самых далеких окраин почти уж до самой Белокаменной.
И разумеется, это не было единственной и решающей причиной столь вот стремительного продвижения немецких войск в самую глубь страны.
Но во главе угла тогда стояло именно так совсем другое: отчаянно ретивая командно-административная система попросту гнала и гнала свой народ строго вперед, на запад.
А враг беспрестанно перемалывал эти солдатские массы в мелкую труху, зачастую не неся при этом хоть сколько-нибудь больших собственных потерь.

17
А между тем, какая бы мощная сила в единый миг на нас не обрушилась, сходу сминая войска, все равно полуобескровленные части можно было бы хотя бы частично рассеять и, спешно отступая, создавать в тылу у безудержно прущего вперед противника самые так многочисленные партизанские отряды, способные до чего же чувствительно разить врага.
У всякой армии обоз — одно из самых слабых мест.
Да и вообще, гнать войска вперед и только вперед в случае внезапного нападения могла одна лишь та пресловуто всенародная политическая система, которая если и различала своих и чужих, то разве что на ощупь и лишь в самой так вовсе вот непосредственной близости от самой-то себя.
Потому что для нее, по сути, все были вполне одинаково никак не свои.

Она до чего безоглядно стремилась лишь к одному — к беспредельному расширению и без того необъятных границ, к беззастенчивому перекраиванию всего мира под флагом своей штампованно-аляповатой идеологии, столь уж старательно перемалывающей людские кости.
А вот с умом и честью защищать свои собственные государственные рубежи она никак не умела и, по сути, вовсе-то совсем явно не могла.
И именно так оно было как раз потому, что в ней еще изначально слишком глубоко был заложен хищнический инстинкт.
А чисто потому и атаковать представлялось ей единственно верным средством защиты от всякого агрессора, сколь так явно осмелившегося посягнуть на вотчину единственно правого по своим «светлым» идеям марксизма.

18
Однако может быть, хватило бы и того, чтобы хоть сколько-то вовремя саперы успели перерезать несколько магистралей весьма плотно их заминировав, подорвать мосты — и на том и был бы полный конец блицкригу?
Да только нечто подобное было бы совсем уж явно не по-советски.
Тут, понимаешь ли, подавай самое немедленное контрнаступление — и баста.
А между тем абсолютно любые броски войск до чего только строго разом вперед на деле следовало осуществлять со вполне же зрелым и ясным умом, то есть безо всякой той еще остекленелой панической истерии в ясных как у сокола глазах простоватого хама – пролетарского военачальника.
И коли подчас и приходиться военачальнику во всем соответственно обстановке действительно предпринимать подобные весьма поспешные действия, то уж выполнять их при этом нужно было сколь ответственно, вдумчиво и рассудительно, а никак не безумно и безрассудно.
Да и вообще кое-кому явно стоило бы, уж считай ведь заранее призадуматься о той самой исключительно злосчастной судьбе тех бессчетных войск, что были безо всякой нужды и пользы загублены в результате прорыва обороны вовсе так никак совсем не глупым противником.
И это вот как раз при подобных трагических обстоятельствах в 1942 году и попал же в плен генерал Власов.
И хотя этот человек был вполне верным долгу сталинским выдвиженцем, все же было бы вовсе-то совсем несказанно лучше, кабы он и далее точно также продолжил службу родине на той самой единственно верной ей стороне.
Как ни крути, а самые бесспорные полководческие способности Власова могли бы принести стране весьма ощутимую пользу.
Тем более что немало других сталинских соколов по всем своим до чего явным задаткам были куда только весьма наглядно хуже предателя Власова.
И именно потому тот немалый вред, который они причинили своей отчизне, во много раз превышал зло, сотворенное всеми офицерами РОА.

Серенькие мыслишки безнадежно тупых обогревателей высокопоставленных кресел черным дегтем мазали всякое порой жизненно необходимое отступление как и всякое по-настоящему продуманное создание четкой линии обороны. А между тем именно это на любой современной войне и становится одним из тягчайших преступлений против своих же собственных защитников.
Полное незнание истинных батальных реалий, пребывание в собственном мире идеологически выверенного угара — все это разом и создавало тогда ту до чего удушливую атмосферу сивушного перегара беспрестанных наступлений прямо так на пятки врага.
Да только тот враг тем временем явно и не думал улепетывать восвояси.

19
И главное: тупо бежать чересчур так резво вперед и в борьбе с некоей страшной стихией — уже само по себе никак так явно вовсе не дело.
А когда речь уж зайдет о враге безупречно разумном и здравомыслящем, то тут и вовсе впору сказать: совсем так пропащее это дело.
А именно потому, прежде чем той одной, полностью укомплектованной личным составом дивизии и вправду отдавать самый вот суровый приказ о том исключительно поспешном наступлении, да что там дивизии — даже и тому самому отдельному боевому подразделению, — следовало бы как следует все еще весьма уж тщательно перед этим на редкость обдумать.
Ведь и патроны солдату не полагается тратить совсем так попусту, стреляя в белый свет как в копеечку, а тут речь идет о многих живых людях.
А потому и надлежало, не скупясь на время, буквально все четко и взвешенно до конца продумать: мысленно взвесить все препятствия и преимущества, сопоставить топографию местности с расстановкой сил — как своих, так и вражеских.
А иначе из всего этого могло ведь выйти лишь только то одно: пустое и почти совсем бессмысленное разбазаривание и техники, и тех удивительно храбрых духом людей.
И вот как разительно точно звучат те самые меткие и хлесткие слова великого белорусского писателя Василя Быкова.
Его повесть «Карьер» более чем наглядно говорит об одной из самых главных задач непомерно разбухших штабов: производить целые горы в стратегическом смысле почти бесполезной бумаги.
Василь Быков, «Карьер»:
«– Да ну их, этих щелкоперов! – снова повысил голос Желудков. – Терпеть не могу. И на войне не терпел. За что их уважать?
Бывало, если какая операция намечается, сроки ведь ужатые, так эти штабы на бумаги все время и угробят. Месяц с бумажками возятся, графики чертят, перечерчивают, утверждают и согласовывают. Потом ниже спускают, опять чертят и согласовывают и так далее. А придет, наконец, к исполнителю, в полк или батальон, времени и не остается. Комбату некогда на местность взглянуть, где наступать будут, до атаки час светлого времени остается».

20
Причем это как раз из-за подобных заоблачных планов великая страна и встретила начало войны, по сути, во всеоружии еще изначально бесплодной попытки одним только нахрапом вытеснить врага именно туда, откуда он столь внезапно к нам разом пожаловал.
А между тем одним из тех наиболее же наглядных последствий этакой безбожно простецкой тактики и стало то самое более чем беспардонное вклинивание немецких войск в чудовищную глубину тогдашней советской территории.

И надо бы тут более чем невозмутимо и желчно, хотя бы и мимоходом, уж разом заметить одно: всякое грандиозное поражение неизменно производит тяжелейший психологический эффект.
Да и вообще сколь смело наступать и идти в лобовую атаку можно было лишь в том одном разве что как есть единственном случае, а именно если тебе и впрямь на деле считай уж заранее ведомо, чего это именно день и ночь беспрестанно творится на вверенном тебе участке фронта.
И вот коли у главнокомандующего фронтом сквозь всю мутную нетрезвость только ведь и хватает всего его «большого ума» лишь на то, чтобы после наглого телефонного трезвона встать во фрунт и послушно и подобострастно отрапортовать, что все, мол, давно готово к безумно долгожданному широкому наступлению.
Ну а затем оно тогда, конечно, так вскоре уж разом ведь и начнется.
И многие люди будут вовсе так бессмысленно гибнуть, потому что без тщательно выверенных на карте точек удара всякое наступление почти мгновенно превращается в самую обыкновенную свалку.
Причем одна и та же картина всеобъемлющего хаоса сопровождала практически все крупные наступления Красной армии.
А уж в самом начале той войны всеми этими бравыми кавалерийскими наскоками можно было разве что совсем сгоряча сколь еще невзначай и помочь тому самому абсолютно безжалостному врагу.
Причем как раз именно всем тем более чем весьма откровенным истерически наступательным разгильдяйством, на редкость так во многом потворствуя его до чего и впрямь семимильному завоевательному шагу.
А именно той более чем великой спешкой, необдуманностью, а еще и самым так залихватским желанием сколь поскорее надрать бы уши совсем не в меру наглому нацистскому агрессору.
И главное всем этим вместе большевистские бравые конники нередко оказывали попросту же неоценимую услугу именно так лютому врагу, а особенно если тот свое дело знал и понимал куда только лучше их.

21
Главные большевики сколь неизменно стремились задавить врага массой именно там, где весьма верно требовалась сила до чего острого ума в самом прямом сочетании с усердием, талантом и самым полноценным образованием.
Ну а тем совершенно ведь бездумным созданием атмосферы сколь еще только бездумной и бесталанной массовости как раз и можно было сколь еще довольно-то быстро ведь морально ослабить и разложить собственные части — причем совсем задолго до всякого прямого соприкосновения с живым противником.
Ведь те самые беспрестанные налеты вражеской авиации вполне еще возможно было предвидеть и потому не собирать людей в огромные группы.
Не отправлять сразу целые эшелоны на фронт, а везти людей на грузовиках или даже гнать пешком — но без сумасшедшей спешки и при нормальном питании в дороге.
Всякий иной подход и не мог кончиться ничем, кроме тупого изматывания собственных войск еще на подступах к фронту.
Да и уже в непосредственной близости от врага эта дикая спешка была, как и понятно, чревата самой так явной и несусветной неразберихой.
Ведь те самые гражданские люди, которых еще вчера в великой спешке призвали в армию прямо из родного двора, пока вот еще оставаясь живыми и здоровыми, уже были совсем так никак невыспавшимися, толком не кормленными, затасканными дорогой и сутолокой.
И потому бросать их сходу в бой значило лишь одно: отдавать их фрицам на заклание.
Причем почти ведь никого из немцев эти живые люди при этом наверняка не успевали на самом-то деле действительно убить, и совсем ничего никак они не останавливали, а разве что попросту полегли эти солдаты все как один в чистом поле фактически же даром.
И те кто их спешно отправлял на верную смерть обо всем этом как правило по прошлому опыту знал, однако отчетность есть отчетность, а потому все эти новоприбывшие части и следовало без всякой оглядке на местности более чем немедленно бросать на затыкание прорех в чрезвычайно протяженной линии фронта.
Да и вообще при советской системе многоглавого, но при этом совершенно так бестолкового командования порой было очень даже непросто понять, где свои, а где немцы.
Слишком многое тогда отчаянно перемешивалось в тяжелейших условиях встречных боев и сумасбродно массивного наступательного натиска.
И потому те же танки порой давили куда больше своих солдат, чем врагов.
Ну а в самом начале войны тем более: сущая разноголосица иступленных криков, раздававшихся откуда-то издалека и бесшабашно призывавших солдат умирать за родину, подчас напрочь убивала в людях саму веру в грядущую победу.
А между тем, как бы ни был недоразвит ум простого человека, это вовсе еще никак не означает, будто бы он у него полностью так вполне наглядно отсутствует.
И вот оно тому самое живое подтверждение — слова из дневника деда автора, Спиртуса Бориса Давидовича:
«Помню такой характерный эпизод. Мне позвонили из облвоенкомата и попросили выступить на вокзальной площади перед бойцами четвертой армии, которые отступали от румынской границы в сторону Донбасса, но отбились от своих частей и попали в Крым.
„Только учтите, – сказали мне, – когда будете читать лекцию, что, по их мнению, у нас ничего не осталось, и война фактически уже кончилась“.
Когда я увидел эту толпу небритых людей в потрепанных шинелях без поясов, то разозлился и стал говорить с большим подъемом, стараясь воздействовать на их души.
Я доказывал им, что война только начинается, наши силы неисчислимы, и победа будет за нами.
Сам был поражен, как эти люди преображались у меня на глазах.
Я понял, что, несмотря на тяжелое положение, на пережитые беды, они способны творить чудеса, если их воодушевить и умело ими руководить.
Когда кончилось мое выступление, они дружно прокричали „Ура!“ и стали задавать мне вопросы. Один из них задал два каверзных вопроса.
1-й вопрос: „Почему мы все время отступаем, не принимая боя? Только займем новые позиции, начинаем окапываться, как получаем приказ отходить дальше“.
2-й вопрос: „Почему мы не видим ни одного командира больше, чем с кубиками? Старшее начальство уезжает, оставляя нас на произвол судьбы“».

22
А между тем все эдакие довольно частые передислокации происходили лишь только потому, что умные командиры прекрасно понимали: пользы от подобных позиций далее не будет совсем ни на грош.
Ведь если враг уже где-то далеко в тылу, то незачем и далее цепляться за рубеж, который он фактически обошел: так только уж попадешь либо в окружение, либо, чего доброго, прямо вот к фрицам в плен.
Но хуже всего — безо всякой нужды снова и снова гнать людей вперед, в атаку.
Потому что, когда это спешно затеянное наступление захлебывается собственной кровью, оно почти без промедления превращается в безотрадный и бешеный панический драп.
И главное: при той злосчастной советской системе командования первыми драпали именно сурово насупленные отцы-командиры.
А потому при подобном ходе дел армию раньше вражеских пуль вполне настигало то самое чисто внутреннее, ржавое разложение.
И вот если бы наши войска в том самом далеком 1941 году и впрямь-то заняли именно ту чисто оборонительную позицию, которая сама собой логически вытекала из общей обстановки, то есть если бы они полностью обошлись безо всяческих заранее обреченных на провал осатанелых контрнаступлений, — тогда уж, глядишь, они и за те два года, а не за четыре, явно сумели бы с честью выполнить весь исторический план по разгрому фашистской Германии.
Да только по чудовищно адскому замыслу тех, кто днем и ночью бездумно бдел во имя самого строгого соблюдения непримиримо-бескомпромиссной линии коммунистической партии, вся эта война и должна была вестись лишь с боем, с показным рвением как и с полным пренебрежением ко всякой реальной цене всякой человеческой жизни.

23
А между тем, коли бы наши части в самом начале той войны со всею поспешностью, но все же организованно отступили, то это как-никак весьма вот большой ведь вопрос, сколько именно людей тогда совсем никак не попало бы без всякого боя в немецкий плен.
И, быть может, эти бойцы затем ведь продолжили воевать и бить фрица — не как мышь, угодившая в темный мешок, а как люди, способные сражаться дальше без всякой тени навязанного сверху сумасбродства.
Потому что из всего того невнятного говора нестройной толпы безликих лизоблюдов, до чего только близких к трону усатого ирода, можно было разобрать, по сути, лишь то одно: из ставки верховного главнокомандующего беспрестанно лились бешеные дифирамбы всяческой вовсе безбожной наступательной истерии.

И, сколь явственно пребывая в этом бодром и приподнятом самообмане, большевистские воители по-иезуитски злокозненно чеканили шаг той весьма так незамедлительной смерти для весьма многих собственных войск, тупо направляя их вперед и вперед — на тот самый чистый убой.
Причем тем самым наиболее главным для них было разве что то одно: не подпустить врага ни на шаг, ни на пушечный выстрел к центру принятия всех решений – Москве.
Ну а сами те сколь мелко суетливые человеческие жизни при этом уж совсем так беззастенчиво вычеркивались из всякой сметы; более того, те люди считай так заранее снимались со всякого воинского довольствия — словно были уже не живыми солдатами, а заранее списанным расходным материалом.
И главное: всем тем весьма так безалаберным, шапкозакидательским демаршем тогда уж явно сгубили скольких хорошо обученных, еще до всякой так войны подготовленных бойцов, — а смена им пришла уже совсем не та.
Причем никак не в общечеловеческом смысле — а только лишь в смысле воинской подготовки, внутренней собранности и хотя бы вообще сколько-нибудь разумного же понимания самой как она есть природы всякой современной войны.
Потому что в весьма строгих условиях самого так всеобъемлюще техногенного фактора уже совершенно так недостаточно было одной лишь яркой искры личной храбрости.
Нужны были еще и знания, и опыт, а также и самое ясное понимание того, откуда, чем и как именно может в следующий же миг ударить война, а тем и разнести в щепы чью-нибудь до чего еще чересчур нахрапистую пролетарскую самонадеянность.
Причем кадровиков и без того свои же бдительные чекисты частенько приструнивали, а то и весьма основательно, по-хозяйски, постреливали за то вот самое «вредное умничанье», которое с величайшей легкостью ими тогда сколь еще наспех переименовывалось в сущие малодушие и трусость.

24
Да и тот как он есть легендарно «отеческий» приказ «Ни шагу назад!» был не только более чем незамысловато сколь еще откровенно жесток.
Нет, он был к тому же и слепо донельзя преступен.
А потому и суждено ему было внести в быт отступающих частей самый так явный элемент мгновенно иссушающей душу трусости.
Потому что сзади, как оно более чем строго выяснилось, был вовсе не тыл, а смерть — или, в лучшем случае, отсроченная смерть, штрафбат.
Отступавших там совсем не жаловали.
Их чуть ли не сразу всех до единого записывали в предатели.
Но судьи-то кто?
Да все те же самые люди, которые, вполне ясно определив для себя главную цель своей борьбы, всей душой стояли лишь за одно — за безупречно верное сохранение основ существующего общественного строя именно в том виде, в каком он им был нужен.
Именно потому, огнедышаще дыша солдатским массам прямо в затылок, истово верные своему делу «защитники социализма» так страстно любили, чеканя каждый слог, проникновенно читать мораль тем, кого за малые и большие прегрешения спешно снимали с переднего края.
Они всеми силами старались оправдать доверие коммунистической партии, пославшей именно их на это ратное поприще, а не кого-нибудь, по их разумению, для такого дела вовсе никак не годного.
А партия эта после до чего частых и тщательных чисток действительно была сколь беззаветно предана делу Ленина — под необычайно доблестным и чутким руководством товарища Сталина.
И именно под этим его «строгим и праведным» руководством все вокруг и рушилось.
Однако ведь тем доблестным мастерам кулачного боя в тихом тылу воевать со своим же народом всегда было куда сподручнее и, главное, куда так привычнее.
Вот в этом они и были по-настоящему деловиты и вопиюще сноровисты.
К тому же подобная хлебная и сытая должность держала их до чего еще предостаточно так далеко от всепоглощающего пекла передовой: небось немец не искалечит, не испепелит, не изжарит.

25
А чисто ведь как раз поэтому ловить и расстреливать трусов и паникеров и стало для всякого рода заплечных дел моралистов делом почти уж истинно героическим.
И это именно они и заняли позу самых так отчаянных радетелей и заступников за весь тот якобы до последней капли крови им до чего только родимый край.
И это чисто в этом своем качестве они и начали сражаться за каждый сантиметр советской земли — но никак не воинским умом, а разве что одними только смертоносными резолюциями.
А потому и тот сталинский лозунг «Ни шагу назад!» был, по сути, лаконичным призывом лечь костьми на пути врага, а вовсе не всеми силами победить его в настоящем ратном бою.

И этакий более чем беспрецедентно преступный, по сути своей, приказ начали проводить в жизнь еще с августа 1941 года, хотя он тогда никак пока совсем не висел повсюду в войсках в виде официально вывешенного лозунга.
Однако во всех инструкциях для армейского начальства он уже был весьма надежно оформлен в самые безапелляционные и не терпящие никаких возражений рамки несгибаемой воли величайшего вождя.
И, разумеется, всякое начальство с этим лозунгом было сколь еще явно так ознакомлено на редкость весьма и весьма более чем досконально.
Ниже — яркий и совершенно непредвзятый пример из книги военного корреспондента «Красной звезды» Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»:
«Знаете приказ: “Ни шагу назад”? Вот молотит немец по сотням людей, а стоит отвести их за обратный скат высоты, и люди будут в безопасности, и тактического проигрыша никакого, и техника сохранится. Но вот есть приказ: “Ни шагу назад”, – и держат под огнем, и губят технику, губят людей.
– Вот-вот, совершенно верно, – сказал Бова, – в сорок первом году двух полковников к нам в армию из Москвы прислали проверить этот самый приказ “Ни шагу назад”. А машины у них не было, а мы за трое суток от Гомеля на двести километров драпанули. Я полковников взял к себе в полуторку, чтобы их немцы не захватили, а они трясутся в кузове и меня просят: “Дайте нам материалы по внедрению приказа «Ни шагу назад»...” Отчетность, ничего не поделаешь».

26
Отчетность во всем так сколь весьма суровая подотчетность как и до чего вертляво, заискивающее перед всяким высоким начальством мучительно вкрадчивое и низкопоклонное очковтирательство…
И фактически главным тут было одно: чтобы все, значит, шло по некоему единому плану — и безо всяких излишних задержек.

Но скольких же бессчетных и никем никогда так и не подсчитанных человеческих жизней стоили нашей общей отчизне те бумажки, что где-то в далекой тыловой тиши бездумно составлялись и спускались вниз как самая непререкаемая чья-то же барская воля?
Бумажные планы били по рядам наших солдат порой куда так явно похлеще вражеских пуль.
И как все — это вообще на деле могло же восприниматься многомиллионными массами в серых шинелях?
А между тем тот простой солдат вовсе так никак не дурак.
Он все прекрасно мотает себе на ус и, будьте уверены, рано или поздно он будет способен сделать из всего им увиденного самые так закономерные выводы.

27
И главное, само собой оно разом уж ясно: тот до чего повседневно наблюдаемый дикий кавардак поначалу действует на солдата угнетающе, а затем сколь отчаянно разлагающе.
Кавардака, мол, никакого не было, а все разговоры о нем — сущие происки врагов развитого социализма?
Нет, этакому слащавому вранью давно уже следовало бы сказать твердое «нет».
Потому что все прежние грехи обыденной большевистской действительности во время войны обострились, считай, вдесятеро.
И паническая истерия, и дикий хаос, а также и сущая разноголосица мнений были тогда таковы, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

И вот он тому до чего яркий и самый наглядный пример из рассказа Владимира Тендрякова «Донна Анна»:
«Это было началом нашего отступления.
До Волги, до Сталинграда…
Я видел переправу через Дон: горящие под берегом автомашины, занесенные приклады, оскаленные небритые физиономии, ожесточенный мат, выстрелы, падающие в мутную воду трупы и раненые, лежащие на носилках, забытые всеми, никого не зовущие, не стонущие, обреченно молчаливые.
Раненые люди молчали, а раненые лошади кричали жуткими, истеричными, почти женскими голосами.
Я видел на той стороне Дона полковников без полков в замызганных солдатских гимнастерках, в рваных ботинках с обмотками, видел майоров и капитанов в одних кальсонах. Возле нас какое-то время толкался молодец и вовсе в чем мать родила. Из жалости ему дали старую плащ-палатку.
Он хватал за рукав наше начальство, со слезами уверял, что является личным адъютантом генерала Косматенко, умолял связаться со штабом армии. Никто из наших не имел представления ни о генерале Косматенко, ни о том, где сейчас штаб армии».

28
Да, и словом и делом были на редкость бесшабашно тогда верны одной лишь и только большевистской партии генералы той Краснознаменной армии, что до чего еще нарочито была очищенна от всякой же скверны самостоятельной мысли и личной ответственности.
Слишком так мало в ней тогда осталось именно тех весьма надежных кадров, которые при любых обстоятельствах были бы чисто так внутренне приучены без малейших колебаний брать ответственность на себя, вполне понимая всю ее тяжесть и потому готовых затем строго отвечать за свои решения хоть перед Господом Богом, хоть перед воинским трибуналом.

Зато в штабах многих армий тогда и впрямь процветало самое беспринципное чинопочитание, доходившее до откровенного лизоблюдства.
И наиболее главным было с наскока чего-нибудь непременно так взять, а людей при этом можно было терять сколько угодно — это ровным счетом ничего тогда совершенно не значило.
Соответственно и успех тех или иных операций слишком часто связывали лишь с силой натиска, не считаясь ни с какими, даже и самыми ужасными, потерями. Да и вообще почти все в ту войну полагалось делать незамедлительно, массово и лавинообразно, всей грубой пролетарской мыслью возлагая надежду лишь на один тот неудержимо яростный человеческий фактор.
Любая здравая инициатива при этом оставалась более чем явно так наказуемой, причем даже и в случае самого наглядного успеха.
И вполне оно могло так случиться, что именно за победу здравого смысла над штабной тупостью слишком уж грамотного командира никак так тогда не расстреливали, а просто же отправляли его на самую верную гибель.
После всех тех злокозненно въедливых и широкомасштабных чисток в довоенном армейском корпусе уже никак далее не осталось всего того прежнего числа командиров, способных самостоятельно чего-либо решать, без той весьма бесцеремонной и навязчивой подсказки сверху.
Да уж чего тут только вообще вот поделаешь?
Красная армия накануне войны была до чего так варварски омыта самой чудовищной кровью, почти до блеска очищена от действительно же вполне профессиональных военных.
Причем иначе и не скажешь: в ходе той еще проведенной в 1937 году «хирургической операции» по удалению у армии значительной же части ее костного и головного мозга яростная пята НКВД вдавила в пыль не одну только ту бледную как моль от страха военную верхушку, и впрямь-таки бывшую в некоторой оппозиции к Сталину.
Нет уж точно той же участи удостоились и многие умные, знающие люди, просто вот до чего нелепо попавшиеся кое-кому под горячую руку.
А на место этих толковых кадровых военных были спешно посажены тупые марионетки, которыми вождь мог шевелить, словно пальцами собственной руки.
И это именно такой, сталинской скороспелой выпечки генерал мог мигом же сообразить, и впрямь-то раздеть адъютанта догола, а свои личные вещи выбросить или в великой спешке где-нибудь сходу зарыть.
Генералы бесславного образца 1937 года вообще были словно наспех ряжены на одну только совсем невеселую свадьбу.
И судя по всему их по-пролетарски праведному духу именно так им, видно, и велела поступать злая судьба: сразу же, не мешкая, праздновать труса.
Как говориться при одном лишь том так и ноющем в самой глубине их неказисто-серой душонки самом ведь скверном предощущении всякого только лишь еще возможного плена.

29
Ну а маршалы и подавно были людьми в самой так значительной мере безликими и поразительно недалекими — если не считать, быть может, одного лишь только бывшего полковника царской армии Бориса Шапошникова.
И вовсе не случайно в тот самый момент, когда все планы коммунистической экспансии в Европу с грохотом разом рухнули именно в небытие, товарищ Сталин именно его и сделал начальником Генерального штаба.
Правда, нужен он был вождю лишь до тех самых пор, пока звезда удачи снова не начала улыбаться ему своим откровенно волчьим большевистским оскалом.
Все же прочие новоиспеченные и бравые пролетарские воеводы до чего неизменно держались на запредельной высоте над теми, как им казалось, немыслимо же простыми солдатами.
И само собой разом понятно, что главное различие между верхами и низами тут состояло вовсе не в каком-то особом превосходстве их интеллекта или менталитета над всею солдатской массой, а лишь в искусственно раздутом статусе этих вовсе беспочвенно же вознесенных на самый верх до чего еще бездарных командармов.
И вот какие именно обоюдоострые, словно клинок, слова о Жукове говорит великий писатель, отдавший все силы достоверному освещению той еще давней военной поры, — Василь Быков, «Долгая дорога домой»:
«Вечером один из больных, артиллерийский капитан, который воевал в составе 1-го Украинского фронта, рассказал, как командующий фронтом Жуков осенью 1943 года ликвидировал немецкий прорыв под Житомиром.
Носился по боевым порядкам частей на своем неизменном „виллисе“ в сопровождении бронетранспортера с головорезами-автоматчиками на броне и автомобиля, в котором сидели чины военного трибунала.
Там, где замечал малейшую растерянность или подавленность, приказывал автоматчикам схватить первых же попавшихся под руку солдат или офицеров и расстрелять их на месте.
Из карманов еще теплых трупов трибунальщики доставали документы и оформляли приговор. Что ж, маршал сам никого не убивал и приговоры трибунала не подписывал, а это делали другие – по всем правилам военной юриспруденции.
Великий был маршал!»

Да, уж чего-чего, а этого у Жукова точно вот не отнимешь: именно под его сверхгениальным руководством сколь еще немало бед понатворило то самое чуть что уж чисто панически удирающее в тыл более чем бесстыдно крикливое начальство.
Причем без его самой так высочайшей санкции никто не смел вовремя подорвать ни один мост.
А потому немецкие танки перли и перли вперед, раз за разом захватывая новые плацдармы, и делали они это почти же тогда беспрепятственно.
Армия тем более гниет с генерала, если тот до колик в животе боится гнева своего тылового маршала.

30
И если этот бесславный маршал чисто советского образца более чем преступно же медлит с жизненно важным приказом, то и беда тогда пребудет не только на поле боя, а в самой голове всякого более низшего командования.
Причем данный приказ следовало никак уж непросто до чего еще спешно и весьма сгоряча разом отдать.
Раз одного лишь того чисто формального распоряжения тут было бы вовсе так совсем еще ничтожно ведь мало.
Главное тут состояло в том, чтобы на редкость немедленно и со всею должной решимостью еще ведь начать его исполнять, дабы врагу с первых же минут был действительно дан тот еще самый молниеносный отпор.
Потому что полное отсутствие трезвого взгляда на вещи губит армию морально задолго до того, как та оказывается совсем вот разгромлена чисто физически.
Причем это именно тот заносчиво невежественный и чудовищно безграмотный старшина всего того разве что с виду несметного сталинского войска — генерал от большевистской орды Жуков — и поставил армию на колени перед тем противником, который, как оно выяснилось только позднее, вовсе-то не был столь уж всесилен.
Ну а нацистский агрессор тем временем безо всяческих проволочек перерезал и перерезал провода, по которым в войска еще могла бы прийти та резолюция, вполне так ответственно разрешающая им приступить к самой той еще немедленной обороне своих рубежей.
Ну а без нее самое же начало военных действий против массово вторгшегося в страну врага сколь еще неизбежно оказывалось совсем так вовсе нестройным и спонтанным.
Вместо того до чего смело сжатого кулака получались одни лишь вконец раздробленные пальцы.
И даже если какой-то участок и вступал в бой, этот очаг сопротивления враг мог без особого труда попросту обойти и двинуться дальше — в самую глубь страны.
Да и вообще, приводя войска в состояние полной боевой готовности, следовало бы вовсе так не опасаться того, что подобные меры якобы будут обозначать самую так сколь еще только безответственную поддачу на всякие исключительно злобные вражеские провокации.
Напротив, именно ясное и срочное распоряжение, прямо дающее войскам право приступить к защите своих рубежей, и было тогда столь же необходимо войскам, как воздух для дыхания.
А именно потому главные военачальники страны и были обязаны никак не беззвучно и про себя, а до чего конкретно и громогласно, по всем доступным же средствам связи, вполне заранее довести до сведения подчиненных то вот одно: началась настоящая война.
Заявление Молотова явно ведь припоздало.
И было на тот самый момент уж слишком ведь поздно сообщать каждому рядовому, что и впрямь пришло оно время спешно бежать на склад за винтовками, патронами и гранатами.
Раз к тому времени, может так оно быть, и бежать было уже попросту некуда: склад мог пылать после ковровой бомбардировки под самым должным прикрытием вражеских истребителей.
А до этого тем войскам было до чего еще строго приказано ни на какие провокации вовсе не поддаваться.
Ну а это значит, без прямого приказа открывать огонь по немцам было уж вовсе никак нельзя.
Иначе говоря, в самые первые часы войны солдатам вообще не позволялось приступить даже и к самому началу хоть сколько-нибудь серьезных оборонительных действий.
Вот и писатель Владимир Карпов, прошедший войну разведчиком, задолго до того, как стал членом ЦК партии, в своей наилучшей книге «Взять живым» приводит такие слова:
«Теперь не допустит, – печально и тихо сказал танкист.
– Раз услышал, что комиссар приказывает, будет стоять до конца.
Подвиг совершает! – танкист истерически засмеялся, тут же заплакал, стал бить кулаками снег и надрывно выкрикивать:
– До каких же пор так будет? До каких? В июне нам не позволили машины вывести: приказ – не поддаваться на провокацию.
И что же? Многие танки сгорели в парке. Вот, смотрите, он тоже не поддается на провокацию, этот дурак!»

А тем временем враг все пер и пер, пожирая своей военной силой все новые и новые квадратные километры советской земли.
И в то же самое время данный сколь и впрямь бесславный герой сталинского романа со всею Краснознаменной армией — маршал Жуков, восседая во главе военной верхушки 22 июня, явно так и дрожа как цуцик вовсе-то нисколько не смел отдать войскам тот самый весьма ведь простой и четкий приказ: открыть по врагу огонь.
А между тем командиры отдельных частей тогда и сами не ведали с полной ведь определенностью, война ли это уже или всего лишь провокация, на которую, согласно веской и строгой директиве начальства, поддаваться не следовало ни под каким вот видом.
И потому положение тех самых первых часов войны действительно было во многом схоже с тем, что Виктор Гюго описал в своей трилогии «Отверженные»:
«Наступала ночь, а с нею вместе смерть; они ожидали этого двойного мрака и, непоколебимые, дали ему себя окутать.
Каждый полк, оторванный от другого, лишенный связи с разбитой наголову армией, умирал одиноко».

31
И этакое суровое одиночество было для тех до чего только многих, волей не слишком устойчивых людей, как есть ведь фактором сколь откровенно же разлагающим.
Но даже и отдав бойцам четкую и отчетливую, чуть ли не повзводную команду более чем немедленно встать в оборону, никак так нельзя было одним только этим уж предоставить им то самое время, которое было им вполне ведь поистине необходимо, чтобы весьма достойно и как следует ко всему ведь тому еще на деле так подготовиться.

Да и вообще под тем беспрестанным и прицельным огнем противника никак невозможно было сходу организовать весьма прочную и внятную линию обороны.
Ведь личный состав роты или батальона должен был к нужной минуте оказаться готовым к схватке не на жизнь, а на смерть, а для этого требовалось не одно только мужество, но и хотя бы какое-то время: расчехлить орудия, занять позиции, наладить огонь, привести в порядок боеприпасы.
И все это, опять-таки, приходилось делать под непрерывной бомбежкой.
А при таких обстоятельствах кому-то растеряться было явно так вовсе совсем уж нетрудно.
Ну а если кто-то из солдат и не запаниковал сразу, да и склад со снарядами и прочими боеприпасами еще вот не был треклятыми фашистами полностью уничтожен с воздуха, то есть не оказался он полностью сровнен с землей, — все равно части Вермахта, как уже не раз было сказано выше, вполне благополучно обходили горячие участки фронта с флангов.
Ну а наши войска, подчас бессмысленно отступавшие в полном разброде и беспорядке, уже никак не могли стать для них хоть сколько-нибудь серьезной помехой.
Более того, немцы зачастую просто и хладнокровно били по ним минометным и артиллерийским огнем откуда-то явно издалека, вовсе не ввязываясь в совершенно им вовсе ненужную лобовую мясорубку.
А как самое так прямое следствие этого немецкие танковые дивизии варварски и беспардонно, невзирая ни на какие директивы Ставки, весело и браво двигались в сторону Москвы, где их и впрямь могла ожидать победа — кабы, конечно, большевики проявили куда ведь немного поболее всего своего беспримерного усердия во всем том сугубо пламенном обезличивании и оболванивании собственного «советского» народа.

32
Да вот однако до всего этого так тогда попросту уж никак не дошло.
И все же надо снова и снова то крайне-то важное все-таки как оно есть вполне подчеркнуть главное: та никем непобедимая, как уверяли, Красная армия была фактически вдребезги разбита еще за четыре года до всякого начала войны.
А потому все уж ее дальнейшие и последующие победы были достигнуты разве что так за счет заново выпестованных кадров, к тому же прочно закаленных в огне реальных кровопролитных сражений.

И об этом никак невозможно попросту вот умолчать.
А кроме того в самом еще начале войны почти так никто из большевистских комбригов, ворчливо командовавших войсками, так и не понял той до чего простой вещи: спасать прежде всего надо было армию, а вовсе не территорию.
А между тем уже тогда, на самом первоначальном этапе войны, теоретически подкованные люди вполне так верно оценивали обстановку.
Именно поэтому они настойчиво рекомендовали вождю спешно отводить войска, а не пытаться бить врага давно уже раздробленными пальцами.
Да только сам уж он был именно так себе на уме.
Вся его натура, до самых печенок пропитанная тем еще уголовным ухарством и более чем многолетним бытом революционно-праздничных реалий, неизменно же противилась всякому заблаговременному отводу войск в глубокий тыл.
И это при том, что стон раздираемых фрицами в клочья частей в виде отрывистых и сбивчивых донесений довольно быстро добирался на самый верх всей этой обезличенной, всем тем еще именно так тупым невежеством до чего крепко сбитой краснодиктаторской пирамиды.
Да только вот тому усатому вождю буквально повсюду мерещились заговоры и жестокий обман его личной, никакими чисто житейскими фактами непоколебимой персоны.

33
Ну а если бы те фронтовые события, долгим эхом доносившиеся до самых главных в стране ушей, действительно хоть как-то могли произвести на вождя действительно должное впечатление, то, быть может, многое еще и вправду пошло бы явно ведь вовсе совсем так иначе.
Возможно, тогда он хоть сколько-то встрепенулся и безотлагательно так вполне призадумался о тяжкой судьбе всего своего пролетарского, идеологически подкованного, но по самому существу рабского царства.
Да только товарищ Сталин заботился разве что о достойном облике марксистской идеологии — да и о самом себе в ее светлой тени.
И сама эта строго коммунистическая, кроваво-красная «правда» требовала лишь одного: широких наступлений, а вовсе не тех подлых и безнравственных, с ее крайне так недалекой точки зрения, дальних отступлений.
Да и вообще вся эта чудовищно многоликая, но по сути безликая сталинская клика видела войну с одной лишь твердо идеологической точки зрения.
И своего народа ей не было жаль даже и в мыслях.
Переживая только за собственную шкуру, все эти безнадежно серые умом представители власти беспрестанно отдавали изуверски четкие указания: «держаться любой ценой», «городов и деревень врагу не сдавать», и так далее.
При этом само партийное начальство, до чего еще увесисто размахивая кулаками, беззастенчиво драпало в тыл, что, между прочим, моральному духу армии никак не способствовало.
Потому что штабное и партийное начальство, первым удиравшее в тыл, не имело ни малейшего шанса внушить своим солдатам самое сущее явное так бесстрашие.
И все же нечто подобное бывало далеко не везде.
Тот же Клемансо, к примеру, ездил по фронтам и, находясь под прицельным огнем противника, поднимал французов на святую борьбу — тем более что русский фронт, безусловно спасший Париж в 1914 году, к 1917-му уже успел целиком и полностью явно так совсем разложиться.
Вот чего большевики и вправду умели делать вполне профессионально и почти рефлекторно — так это стойко и верно разваливать действующую армию. Ничего иного, на деле хоть сколько-нибудь практически ценного, в их действиях не вовсе так никогда явно наблюдалось.
СССР действительно выиграл войну — но, что называется, вопреки всякой их воле, их стараниям, их апломбу, их логическому анализу и всем их вообще хоть сколько-то грозным умениям.
Потому что никакой победы нельзя было добиться благодаря тому самому насквозь прожженному идеологией, скользкому и осклизлому интеллекту, которым они так до чего еще без всякой меры гордились.

34
Да и чего тут, собственно, можно ведь уж только еще говорить?
Весь тот считай ведь  изначально свободный от любых форм социализма мир должен был бы коленопреклоненно рукоплескать силе духа народов СССР. Потому что это именно российские штыки уже дважды спасали Европу от неминуемого закабаления под тяжкой пятой грубого немецкого сапога.
Если бы не Российская империя, ставшая непреодолимой преградой на пути германской военной машины, Рейх вполне еще мог бы овладеть всем Евразийским материком — от края и до края.
И тогда эта гигантская территория на до чего долгий срок и превратилась бы в его многовековую тевтонскую вотчину.
Российские мечи, а позднее и штыки, не раз спасали Европу от ее могучих врагов: от татаро-монголов, от Османской империи, от наполеоновской Франции, от германского владычества, от страшных пожаров революций.
Ответом же слишком так часто оказывалась одна только черная и крайне непочтительная неблагодарность.
И вот как вполне справедливо пишет об этом Леонид Ляшенко в книге «Александр II, или История трех одиночеств»:
«Каждый раз при крупных внешнеполитических успехах России ее сначала благодарили и превозносили, а затем начинали считать наследницей того тирана, которого она сокрушила. Так было и со Швецией в начале XVIII века, и с Османской империей в конце XVIII – начале XIX веков, и с Наполеоном Бонапартом в 1812–1816 годах».

35
А теперь уж выходит оно так, что и те, кто вроде бы свои, — яростно ратуя за честь собственного, усыпанного звездами мундира, — российское войско на деле чествовать вовсе-то не желают.
И именно поэтому нам, по сути, и следовало бы силой принудить их к этому, а иначе они точно так и далее будут без малейшего стыда цедить и цедить вполне выражая все то же тупое и злорадно-властное презрение к простому солдату.
Никак не в почете у них грязная, пахнущая разрытой землей окопная правда.
Им непременно нужно так было навести на все сущий глянец показного, заразительного, плакатно-трафаретного героизма.
А уж если они нацеливаются вилкой на какую-нибудь особенно нужную им территорию, то вот всякую мелкую человеческую жизнь они при этом весьма охотно и надежно скрепляют скрепкой своей собственной умственной лености.
Ну а теперь их прямые потомки лепят и лепят из простого солдата некое весьма малограмотное, простоватое и безнадежно разболтанное пугало. Так мало того — именно в таком виде и выставляют они его перед всем миром на самое всеобщее позорное обозрение.
Совершенно так не принимая при этом в расчет, что этим они до чего еще немедленно втаптывают в пыль ускользающего от нас великого прошлого саму память народов о главном подвиге именно «советских» людей и речь тут идет о должном разгроме навеки проклятого фашизма.
Однако вот на том самом двуличном и глумливом Западе вспоминать обо всем этом нынче вовсе-то никак не принято.
И что же тогда беспрестанно звучит вместо по-настоящему праведного и справедливого освещения одной из самых жестоких эпох в истории человечества?
Все те отчаянные вопли об абсолютной неподготовленности советских войск — кому, собственно, они были на руку?

36
Обо всем этом до того много и весьма проникновенно глаголют разве что лишь потому, что именно так и обстояли собственно дела в той самой как есть еще невероятно суровой военной действительности?
И кто же это во всем этаком безобразии и вправду был вполне по-настоящему виноват?

Неужели тот еще самый российский солдат, отчаянно же храбрый в бою?
А между тем для того по-настоящему грамотного и разумного ведения войны важнее всего был как раз-таки моральный дух воинов, отчаянно сражающихся за свою отчизну.
Но нечто подобное до чего уж неизменно прежде так всего зависело именно от высшего командования, от его мудрости, от его способности до чего еще верно координировать действия самых различных родов войск.
И если это командование безо всякой же оглядки и стыда драпает, а другим велит держаться до последнего снаряда и патрона, то тем самым оно явно вот обрекает боевых командиров на роль капитанов тонущего судна.
А между тем мать природа на всякие разные чертовы хитрости точно ведь никак и близко не пускается.
Ну а следовательно каждый корабль вполне еще сможет бороться с волнами как только сумеет, и его команда будет вольна спасать его всеми ведь ей доступными средствами.
Но это точно ведь так не будет в случае, когда в дело вступает человеческий и самый из всех наиболее разрушительный фактор!
И ведь дело тут само по себе уж как есть фактически ясное те самые вражеские генералы, и впрямь сколь так дальновидно пронюхав о всеобщей советской неразберихе, разумеется, сделали все, чтобы с самой наибольшей выгодой именно ею до чего так сходу затем и воспользоваться в своих собственных интересах.
Нацистские военачальники вполне были способны на целый шаг вперед предугадать плачевные последствия всего того безбожного хаоса, а потому и до чего еще верно оценить всякие свои возможности для его только лишь дальнейшего усиления.
И в конечном вот счете получилось нечто вроде каши из топора: коммунистическая партия сама как есть во многом снабдила Гитлера всем необходимым для его самой скорой победы над вроде бы «своим», но в сущности всегда так сколь еще глубоко же чужим ей народом.

37
Советская власть весьма долго и тщательно готовила собственное вторжение в Западную Европу, для чего она и свалила у недавно возникших западных границ самые несусветные горы оружия и всяческой прочей военной амуниции.
А тут на дружеский огонек и заглянул немецкий ефрейтор, да и сунул в наш котелок свой на редкость остро отточенный топор.
И именно тогда партия разом, по-хозяйски сколь щедро и выложила на стол все те до чего нужные компоненты для его будущего вполне удачливого продвижения вглубь советской территории.

А кто вообще мог ожидать от нее подобного весьма радушного гостеприимства?
Причем гитлеровским войскам точно уж никак не следовало и впрямь-то сходу ведь прикладывать ко всему тому столь исключительно много весьма дружных совместных усилий.
Поскольку им куда лучше было бы вступать в бой с некоторой явной ленцой и тогда вместо гор покореженного металлолома им бы досталось гораздо больше всего того для них крайне полезного и важного. 
Да только откуда уж вообще было немцам собственно знать насколько тяжеловесной в принятии здравых и последовательных решений оказалась эта самая мнимо всесильная бюрократическая система, до того твердолобо убежденная в своей собственной ярой победоносности.
А как раз потому все то, что было ею весьма заблаговременно и с самым же гигантским размахом накоплено про запас, вполне могло безо всяких особых потерь разом достаться именно вермахту, а еще и почти сколь неотъемлемо так целиком.
А из всего того само собой следовало и нечто вовсе-то совсем уж другое: немцам никак не стоило устраивать ковровые бомбардировки всего того, что еще могло послужить их дальнейшим победам.
И ведь надо было им вовсе-то никак недосчитаться стольких единиц исключительно добротной военной техники и главное именно из-за собственной, прямо уж скажем, чересчур так весьма опрометчивой поспешности.
Однако едва ли, что кто-либо из верхушки гитлеровского командования в самой полной мере тогда осознавал всю ту истинную степень самой абсолютной неподготовленности советского руководства ко всему тому лишь только последующему, действительно ошеломительному фашистскому удару.
Но и без всех тех вдребезги разбитых и разорванных в клочья вооружений фрицам всякого воинского добра досталось, как говорится, в самом так до чего еще только полном избытке.
И те советские танки, что были в спешке брошены в кюветах после мелкой поломки или попросту вот остались совсем без горючего, немцы, недолго думая, затем перекрашивали и сходу бросали в лобовые атаки — уже за свое как есть еще пресловутое немецкое жизненное пространство.

38
Причем той наиболее главной первопричиной всему этому как раз и стало то, что в качестве самой так весьма надежной боевой тактики всеми этими штабными деспотами и бездарями повсеместно применялось в сущности одно и то же: слепое выпроваживание лютого нацистского зверя обратно в его берлогу.
И полная несостоятельность этого примитивнейшего политического лозунга — «Ни пяди родной земли» — была тогда чисто ведь налицо, вместе со всей его ничем уж явно не отмываемой кровавой изнанкой.
И все — это разве что для придания ему вполне приличного внешнего вида было как есть разве что чисто так внешне кое-как крайне же неряшливо прикрыто одной ведь той слащаво-зловещей агитацией.
А между тем во время всякой войны маневрирование войсками явно же составляет самую неотъемлемую часть боевых действий буквально на любом уровне более-менее профессионального ими управления.
Ну а тупо идти вперед и только вперед — это уж все равно что на той еще обычной дороге до чего слепо проигнорировать все те встречные светофоры.
Кому-то, может быть, и посчастливится проскочить целым, но подавляющее большинство непременно передавят: кого насмерть, а кто останется искалеченным на всю свою дальнейшую жизнь.
Советская военная доктрина все те светофоры на своем комиссарском пути раз за разом попросту ведь никак так совсем не заметила.
А все это именно потому что ей было совсем уж никак вовсе не до того.
Она, вся уж помидорно-красная от немыслимой натуги, только и старалась до чего сходу выдавить все чужеродное из всего, что тогда только еще оставалось где-то вокруг.
Точно так же — это можно сравнить и с самым так никак не в меру чересчур поспешным переходом реки вброд.
Немыслимо широкая река солдатской крови явно отделяла дальний берег победы от тех руководителей СССР, которые были в ней пожалуй вот кровно же на редкость заинтересованы.
Но того единственного брода, то есть именно того самого места, где было бы хоть сколько-нибудь весьма ведь поменее глубоко, они и в серых мыслях своих даже и не пытались хоть сколько-то на деле вполне еще изыскать.
А потому те чудовищно трудные решения, чреватые обильной кровью, давались им до чего еще на удивление просто и легко.
А между тем вся эта праздничная самоуверенность стоила народам СССР целых миллионов вовсе бесцельно и напрасно загубленных жизней.

Во время всех тех немыслимо авральных выступлений сугубо вперед и только вперед советская власть должна была почти ведь стихийно, наперекор всему, разом создать тот более чем наглядно видимый перевес на каком-нибудь весьма так узком участке фронта.
А дальше — все бегом, в слепую атаку.
И тогда та самая лютая, безликая смерть косила народ уж безо всякого так вообще разбора и здравого смысла.
И это именно того наиболее так мордастого и отчаянно смелого в подобной тактике ведения войны теперь уж чуть ли ведь не возводят в ранг святого Георгия Победоносца.

39
Ну да это совсем не то, что сделал генерал армии Ватутин, который надо же, вполне вот «безответственно» додумался без боя сдать только что отвоеванный у врага Житомир — после долгой перепалки со Ставкой.
Нет, подобным людям у нас героями после войны прилюдно уж точно никак не слыть.
И, кстати, по всей на то видимости, так и останется до конца времен вовсе так совсем неизвестным, почему это именно он так и не дожил до общей и славной победы.
А между тем Житомир Ватутин сдал лишь затем, дабы всеми теми освободившимися при этом силами наглухо прикрыть жизненно важные подступы к Киеву.
Потому что не сдай он тогда относительно небольшой Житомир, ему пришлось бы затем вторично отбивать у Манштейна уж сам тот Киев, мать городов русских.
И делалось бы это, как оно водится, именно во всеоружии марксистского мировоззрения, тот есть при самом том самом так вовсе ведь запредельном напряжении тугих мышц народных масс.
А это, само собой, кое-что вполне конкретное явно так и впрямь сходу же подразумевало.
То есть само так собою тут еще подразумевалось безоглядно, бездумно и обезличенно давить фашиста одной лишь разве что всемогущей живой силой.
И подумаешь, какие-то там двести тысяч жизней, отданных всего лишь затем, чтобы весьма так расторопно поспеть к светлому празднику 7 ноября.
Это же, еще выходит, совсем так сущий пустяк.

40
Ну а надумай Ватутин почти так зазря и совершенно уж бестолково положить в еще никак не до конца оттаявшую украинскую землю четыреста тысяч солдатских жизней — лишь бы Киев был вновь взят ко дню рождения Ильича, — и главное все это разве что затем, чтобы оставить о себе на до чего долгие века более или менее доброе имя…
И это тогда, ясное дело, он и мог бы вдоволь купаться в лучах никогда не меркнущей боевой славы.
И, быть может, при подобном раскладе Ватутин даже вот получил бы право — пусть и издали, но вполне еще оказаться поставленным в один ряд с наиболее заглавным героем войны, штабным полководцем Жуковым.
Хотя и это, впрочем, более чем весьма навряд ли.

А этот самый великий сталинский стратег подо Ржевом наворотил дел и тел самое же неисчислимое множество — да только самого города тогда так и не взял.
Да и вообще Жуков, в некотором стратегическом смысле, был не более чем жутким сталинским пугалом в армейском огороде: в его задачи неизменно входило быть тем самым вороном, который, налетая сверху, надменно и без счета выклевывает людям глаза.
Матерный координатор действий фронтов, он собственной черной души вовсе так никогда не жалел и мостил свой путь к победе делами, вполне ведь достойными не Георгия Победоносца, а скорее Георгия Черепотворца.

41
Город Ржев высший жандарм Красной армии Жуков так и не освободил от тех еще проклятых оккупантов, а разве что безо всякой на то пользы залил все подступы к нему ручьями и реками вовсе-то напрасной солдатской крови.
Немецкие части в конце концов попросту сами оставили город: угроза неминуемого окружения их нисколько так совсем не прельщала.
Причем подлинные данные о тогдашних потерях были затем во много раз весьма произвольно занижены.
А все потому что по-настоящему убийственные цифры, выражающие реальную правду о безвозвратной убыли людской силы, и составляют одну из главных тайн, хранимых в архивах за семью печатями.
И если бы немецкие военачальники явно обладали столь же суровой закалкой и вполне ведь являлись самозванными выходцами из точно того простонародья, то как-никак, а более чем, возможно, и они вот швырялись тогда своими людьми столь же яростно и безоглядно.

Но немцы своих солдат за спички в коробке все же точно никак так и близко никогда не считали.
А чисто потому и не пожелали они до последнего же остатка сил, весьма так изнурительно и бессмысленно, сражаться за Ржев.
А тот самый чересчур уж неутомимый сталинский стратег Жуков мог бы и далее совсем ведь зазря ломать копья на подступах к городу.
Однако в данном конкретном случае высшее нацистское политическое руководство в ход войны явно никак уж совсем так не вмешивалось.
Раз им, по сути, было до чего еще вовсе так наплевать на Ржев, поскольку тот никак никогда не был переименован в честь бессменного вождя коммунистической партии.
Да и советские войска еще тогда явно вот не стояли на подступах к самым вратам Рейха, как это случилось в куда более поздние времена — во время той по-настоящему достославной операции «Багратион», проведенной подлинным гением той войны, Константином Константиновичем Рокоссовским.
Но обо всем этом — несколько позже.

42
Доблестный полководец Жуков, по сути, вообще никогда не освобождал никаких городов.
Этот сталинский молот в армии до чего рьяно трудился на одной той единственной, чисто так исконной своей ниве — на самом ведь беспрестанном и неистощимом истреблении недисциплинированности и расхлябанности.
Все остальное данного «гениального стратега» волновало уж достаточно ведь вовсе так мало — если волновало хоть как-либо вообще.

Ему еще изначально нужно было не само по себе продвижение к победе, а одна лишь та самая безупречно правильная сформированность всех армейских рядов.
По его весьма «доблестным» представлениям, в армии должен был царить железный порядок, а вовсе не сентиментальная слякотность всяческих довольно пространных интеллигентских рассуждений.
А ведь между тем Ржев явно не был той еще самой неприступной твердыней.
Его попросту никак так нельзя было брать тупо и наобум.
Но «великий» маршал Жуков и впрямь был тем еще весьма расторопным и доблестным вертухаем при том единственном во всем СССР совсем неизменно же незаменимом начальнике тюрьмы народов.
Строить воинственные рожи и расстреливать, расстреливать и расстреливать всех, кто так сходу ему разом не подчинился, было для него делом довольно же житейским и привычным.
Он был безжалостным палачом и главарем команды палачей.
Тот Ржев явно оказался лишь одним из выдающихся этапов всей его военной палачеграфии.
Военной силой и твердой тактикой ума взять этот город ему было точно никак ведь не по зубам.
Зато уж жителей окрестных деревень он от всякой дальнейшей судьбы вполне так еще разом избавил без счета, почти поголовно «освободив» их от всякой дальнейшей жизни.
Деревни те брали раз за разом и потом снова их отдавали.
А мирному населению куда было деваться от всех тех пуль и снарядов, что летели через их головы во фрицев?

43
Да только разве уж была на деле важна великим стратегам из Генштаба чья-либо вовсе так напрасная смерть — или чья-либо жизнь без рук, без ног?
Для них ведь как-никак тогда существовало одно-единственное главное: всякое свое безумно бравое наступление непременно так еще подгадать под какую-нибудь светлую дату.
И с этим явно еще следовало поспеть буквально любой ценой — а то, не дай только Бог, товарищ Сталин сильно и недобро же опечалится.

Вот он, тот светлый праздник 7 ноября, а Киев, мать городов русских, все еще не взят и раз и навсегда не освобожден от тех до чего только проклятых нацистских полчищ.
А между тем именно на чужой земле противник явно ведь и сумел же создать ту исключительно так безупречно прочную линию обороны, и выбить его оттуда было задачей крайне так весьма ведь совсем необычайно тяжелой.
Причем именно тем наиболее главным и вовсе непреодолимым препятствием оставалось разве что то одно: все снова и снова пытались брать чисто нахрапом, наобум и фактически любой ценой.
И любой здравый ум при таком порядке вещей можно было проявлять разве что украдкой, с самой постоянной оглядкой на тех, кому он был чисто органически ненавистен.
Эти маршалы были конниками и каннибалами, строившими все свои доблестные победы на одних лишь костях собственного народа.
 
44
И больше всего похоже как раз на то, что всевластный хозяин жаловал своим генералам высшие звания вовсе не за фрицев, убитых ими на войне, а за другое — за преданность, за безжалостность и за совершенно слепую готовность без конца обескровливать свой собственный народ.
Маршалом у него становился не тот, кто берег людей, а тот, кто, не щадя ничьей жизни, не единожды поспособствовал посредством войны  сущему истощению своего народа — включая и грузин.

И никак так вовсе не стоит же забывать, кем по национальности был герой войны 1812 года Багратион.
А тот пресловутый гений Жуков и есть наиболее естественный символ советской армии: человек, не считавший людей даже за винтики, а разве что лишь за полностью взаимозаменяемые боевые единицы, которым и надлежало гордиться уже только тем, что по самой их должности им вот и было как-никак положено умереть, но все равно не дать ни пути, ни броду подлому и внезапно осмелевшему «вероломному» врагу.

45
Ну а тем еще напыщенным вражеским генералам, что и вправду были вполне настоящими знатоками военного дела, все это было исключительно ведь только лишь на руку, они безо всякой излишней словесной трескотни попросту уж разом рассекали советские воинские соединения и били их с боков, отрезая их от всего на свете, а значит, и лишая их буквально всякой хоть сколько-то возможной активной боеспособности.
И до чего на редкость плохо  доведется всем тем бравым военным, над которыми сверху всевластно восседает всласть обрюзгшая от осатанело тупого безделья чисто же политическая задница.

Нет, конечно, есть и над нею, пусть и вконец угоревшая от самых бесконечных и бесчисленных каждодневных фимиамов довольно-таки мудрая голова, однако в целом командует обстановкой слезливая и трусливая псевдогероическая истерия…
Вот только бы тех отступивших безо всякого спросу на том самом месте сходу без всякого разбора расстреливать, дабы душу свою черную хоть сколько-то смело и воинственно, и впрямь бы еще на деле так отвести…

46
И главное — совершенно так естественно, что все эти трусы и доносчики, вставшие во главе армии уже после той ее страшной и великой чистки, были с политическим начальством на самой короткой ноге и по-прежнему держали в руке все тот же, еще с революции сколь многое решавший и имеющей свое самое последнее слово товарищ маузер.
И, надо сказать, что пускали его в ход эти люди довольно же нередко — твердой рукой, самодовольно и без всяких колебаний, так ведь и сваливая при этом на кого угодно другого всякое свое исключительно безмозглое головотяпство.
Собственную же тупость они вполне так умудрялись считать чуть ли не наиболее главным и подлинным большевистским достоинством.
А вот и тот самый наглядный, как и принципиально важный пример.
И будь это некий единичный случай, в книгу большого писателя он бы, конечно, тогда никак не попал.
Виктор Астафьев, «Прокляты и убиты», книга первая:
«Танки те заскребены были, собраны по фронту, большинство машин чинены-перечинены, со свежими сизыми швами сварки, с царапинами и выбоинами на броне, с хлябающими гусеницами, которые, буксуя в болотной жиже и в торфе, посваливались, две машины оставались и после ремонта с заклиненными башнями. Танкисты, через силу бодрясь, заверяли пехоту: зато, мол, боекомплект полный, танк может быть использован как вкопанное в землю забронированное орудие.
Но с ними, с танкистами и с танками, никто не хотел сражаться, их били, жгли с неба. Когда черным дымом выстелило чахло заросшую пойму и в горящих машинах начал рваться этот самый полный боекомплект, вдоль речки донесло не только сажу и дым, но и крики заживо сгорающих людей.
Часть уцелевших экипажей вместе с пехотою бросились через осеннюю речку вплавь. Многие утонули, а тех, что добрались до берега, разгневавшийся командир полка или бригады, одетый в новый черный комбинезон, расстреливал лично из пистолета, зло сверкая глазами, брызгая слюной. Пьяный до полусмерти, он кричал:
„Изменники! Суки! Трусы!“ – и палил, палил, едва успевая менять обоймы, которые ему подсовывали холуи, тоже готовые праведно презирать и стрелять всех отступающих.
И вообще, за речкой обнаружилось: тех, кто жаждал воевать не с фашистом-врагом, а со своими собратьями по фронту, гораздо больше, чем на противоположном берегу боеспособных людей».

Трусы — они и есть до чего только подлые хитрецы.
И именно из-за их безмерно панического страха кадровая армия, вся в струпьях ранений и контузий, в самом начале войны попросту разом увязла, как в гиблом болоте.
И тем вовсе не типичным, а скорее самым так исключительным случаем была именно та, сколь еще внезапно далее уж последовавшая в книге, гибель самих вот тех еще тупомордых карателей.
Но есть ведь тут и нечто другое: самая отъявленная и преступная безответственность тех, кто отправлял танки в бой без прикрытия с воздуха или хотя бы без всякого сопровождения зенитной артиллерии — вперед и с песней, словно на парад, а не на смерть.
Потому что любой, даже самый современный танк для воздушного противника — все равно что таракан под тяжелой подошвой.
И у таракана, пожалуй, шансов порой куда так значительно больше.

47
Да, конечно, дело тут будто бы полностью ясное: смелость есть смелость, и пуля храброго боится.
Да может, пожалуй и боится, когда ружье кремневое, его вот пока еще заново перезарядишь.
Ну а когда у немцев в пулемете MG-42 лента на двести пятьдесят патронов, тут уже явно так следовало панически бояться совсем другого — бессмысленных массовых атак, да еще и по нескольку раз на день.

И новая лента в это чудо немецкой техники вставлялась почти мгновенно.
Не успеешь оглянуться — а он уже снова строчит и косит наших людей, словно колхозник сено.
Да и перегрева, как «Максим», он почти не боялся.
И потому на одного такого пулеметчика в день боя порой приходились сотни и сотни советских жизней.
И это вовсе никак не выглядит каким-либо явным преувеличением.

48
И как раз именно тут сам собой, с самого исподнего дна души, и возникает тот вполне законный вопрос:
зачем это тупомордые воители, дрожа от ярости в случае самых  малейших возражений со стороны младших командиров, до чего еще безостановочно и слепо бросали наших солдат не в бой, а на убой?
И к чему это вообще могло бы еще привести данное сколь ведь безнадежно яростное самоуничтожение, если бы не те сколь так уж непомерно огромные человеческие ресурсы всей той совершенно так необъятной страны?
Да только, как оно ни горько, а именно таково и было свойство почти уж всякого начальственного страха.
И вот он тот совершенно вымышленный автором диалог, но при этом он вполне так выдержан именно в духе тех вовсе так умопомрачительно мрачных времен:
— Ты чего не воюешь?
— Как это не воюю?
У меня каждые два часа новые атаки.
— А взять почему до сих пор ничего не можешь?
— Так людей у меня мало, товарищ полковник.
— Лишних нет! Придется атаковать теми силами, что у тебя есть.
А там дальше уж поглядим — может, еще где-нибудь наскребем свежие резервы.

И вот это и есть наиболее типичнейший разговор двух «талантливых» в одной лишь до чего бескрайне суровой бесслезности горе-стратегов сталинской эпохи.
О, как же они явно так совсем не любили всякую «напрасную» трепотню — тех, кто думал, а не только юлил и соображал, стараясь как можно лучше набить себе руку на тупой, лихой и крайне бесноватой жестокости.
У большей части высшего командования было тогда уже совсем новое лицо — не просто пролетарское, а именно твердокаменное, истуканское и сколь еще чудовищно невежественное.
И все это именно потому, что те, кто слишком много язвил и умничал, давно уже отбывали свои длинные сроки по разным лагерям.
А у этих коньячных вояк оставалась в наличии лишь одна та на всех лютая храбрость: чужими жизнями смело одолевать жизнелюбивого врага, надрывая легкие до чего бешено лая в телефонную трубку.
Причем да, без вполне общеизвестной адской твердости боевой командир и впрямь превращается в сущую размазню.
Но уж без всякого конца и края раздавливать в пыль собственные войска способны были только нелюди, вовсе не считающие своих бойцов за живых существ.
Нет, держали эти тупорылые держиморды своих солдат разве что лишь за наличные средства, которые пока еще имеются у них на руках.
А если такие средства для ведения войны у тебя явно вот ныне в наличии, их и следует без всякого удержу тратить во имя защиты исконных рубежей всего своего многовекового владычества.

49
А впрочем быть может, в глубокой древности сам по себе человеческий фактор и впрямь-таки решал сколь так еще ведь действительно многое.
Однако в условиях современной войны слишком уж многое определяется не одной только самой так отчаянной солдатской храбростью, а прежде всего здравым умением вовремя принять взвешенное, продуманное и подчас так сколь единственно верное решение.
Потому что теперь события явно вот развиваются буквально же лавинообразно, почти уж не поддаваясь при этом никакому весьма медлительному расчету, а чисто потому и до чего стремительно сколь вырываются они из-под всякого контроля.
Никогда уж прежде вовсе ведь пока не бывало этакой маневренности войск, а также столь беспрецедентной их подвижности, ну а кроме того подчас и самой ведь неотвратимо смертоносной их молниеносности.
И уж в начале той ныне далекой войны главную работу выполняли именно авиация и танковые клинья, тогда как пехота могла и несколько подотстать.

Потому что в ее задачи чаще всего входило только одно — немилосердно добивать окруженные и уже полностью деморализованные части Красной армии.
И, вполне ведь возможно, что кому-то и по сей день до чего еще искренне кажется, будто на российской земле всякого агрессора неизбежно так ждет вовсе так совсем самое уж неминуемое поражение.
Будто стоит лишь весьма тупо и неутомимо навалиться на вероломного врага, наскоро обескровить его силы — и победа сама собой окажется у нас в руках.
А для всего того, мол, достаточно будет воспользоваться подавляющим преимуществом в людской силе, и впрямь вот сколь же браво вооружившись безукоризненной бескомпромиссностью и чужой, безыскусно подневольной храбростью.

50
Товарищ Сталин тот был большим ученым именно в такого рода «отчаянно бравых» делах — то есть именно в деле чудовищно безоговорочного принуждения ко всевозможным «чудесам» за счет совершенно же бездумного, бессмысленного и обескровливающего армию солдатского бесстрашия.
И главное вот ведь какую телеграмму он отбил во время Кронштадтского восстания в марте 1921 года:
«Морские специалисты уверяют, что взятие Красной Горки с моря опрокидывает морскую науку.
Мне остается лишь оплакивать так называемую науку. Быстрое взятие Горки объясняется самым грубым вмешательством со стороны моей и вообще штатских в оперативные дела, доходившим до отмены приказов по морю и суше и навязывания своих собственных.
Считаю своим долгом заявить, что я впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой.
Сталин».

51
Да только столь на редкость беспримерно же «хорошо» подобного рода операция может пройти разве что в том одном разве что случае, а именно если, и глазом не дрогнув, совсем бездумно посылать на верную смерть многих и многих людей — на своей собственной территории.
Раз уж она отныне была до чего еще надежно приватизирована одним лишь весьма строгим большевистским здравым смыслом.
И потому в ходе таковой отдельной и крайне ограниченной карательной акции можно было и не такое еще провернуть — пусть и не славно, а, куда вернее, бесславно и сколь отчаянно так жестокосердно.

И для всего этого требовалось разве что лишь то одно: немедленно стать совершенно же всевластно во многом бесчеловечным.
Да только попробуй осуществить нечто подобное как раз вот тогда, когда на тебя всею силой издалека прет вовсе не беспомощная толпа, а вполне до конца безупречно умелая во всяком уж военном отношении вражеская армия.
А главное еще и такая, что ведь будет еще на деле способна быстро и точно разом взаимодействовать промеж всех своих самых различных родов войск.
«Все равно одолеем, наше дело правое, победа будет за нами».
И за ценой, ясное дело, мы точно не постоим.
Да только цена эта — не один тот пот и кровь, но еще и самое пустое разбазаривание всего подряд.
Причем фраза фронтовика-сапера Зиновия Гердта — «У храбрости ума мало» — сказанная им в фильме «Место встречи изменить нельзя», очень точно передает все безумие этой слепой самодостаточности, доверху переполненной убежденностью в самой уж неизбежной победе над всяким нацистским врагом.
Однако та самая чисто штабная храбрость — это совсем не то, что самоотверженность воина, действительно готового отдать свою маленькую жизнь во имя чего-либо значительно большего, чем он сам.
Ну а весь тот совершенно нескончаемый поток брани, изливавшийся из уст высокопоставленных ослов, как раз и выдавал с головой людей, у которых никогда не было хоть сколько-то вот иной задачи, кроме той одной: гнать и гнать массы на врага, используя их в самом откровенном качестве лишь слегка же сдерживающей его смазки для выставленных вперед штыков.
Всякая иная тактика ведения войны потребовала бы самого еще явственного напряжения мозговых извилин.
Ну а нечто подобное и представить было попросту так никак невозможно, покуда Россией правили все те же господа товарищи.
Причем подобные людишки, оставаясь по всей своей сути гражданскими лицами, а не полководцами — пусть даже и при погонах, — в конечном счете всегда проигрывали сражения, несмотря на все кажущиеся значительными временные свои успехи.
Знаменитый Пирр четырежды в пух и прах разбивал римское войско.
Но именно после той самой своей четвертой победы он, во весь наверняка же сорванный громкими командами голос, пребывая в полном отчаянии воскликнул:
«Еще одна такая победа — и у меня не останется армии».
И вот этот крик смертельно раненой воинственной души и может послужить наиболее явным историческим примером того, чего военачальнику делать уж явно никак не следует.
Ну а в качестве людей весьма так небольшого военного чина натуры подобного склада разве что только уж себя и других до чего бездарно губили — совершенно попусту и без всякой пользы для ратного дела.
Так уж еще издревле оно бывало: слишком храбрые долго не живут.
По-настоящему храбрый воин — это тот, кто в самом пекле сражения головы точно уж никогда не теряет.
А храбрецы, пытающиеся одолеть врага одним нахрапом, как правило, только лишь и удобряют и без того весьма обильно окропленную кровью землю собственными бренными телами.

52
И главное именно в эти новые, «славные и добрые» времена и возник тот бесновато воинственный класс храбрецов, которые сами под пули никогда не полезут, зато сколь еще только многих других с самым так как есть откровенным упрямством и безо всякого счета они до чего еще самозабвенно разом ведь и погонят под их самый уж ужасающий свист.
И при этом они весьма ответственно корчат геройские рожи, а всякого, кто на редкость опрометчиво вздумает их вразумлять, почти неминуемо ждут либо трибунал, либо та самая безымянная общая могила.
Но коли вполне беспристрастно повернуться к лику подлинных героев прошлого, то сразу вот и окажется: не бросаться на врага с ходу, а выжидать более удобного часа — вовсе не трусость, а военная хитрость и гуманизм по отношению к тем солдатам, которых дома ждут их родные и близкие.

Родину никак ведь нельзя было защищать с таким исступлением, чтобы при этом разве что сколь обильно же оросить кровью ее сынов леса и поля.
А для чего тогда были большие и малые реки?
И стоило ли останавливать немцев не теми самыми естественными и куда как есть точно гораздо поболее грозными водными преградами, а главным образом тем, что с виду казалось попросту вовсе же неисчерпаемым, — людскими ресурсами?

53
А между тем тех настоящих людей — а таких в России всегда было немало и впрямь еще следовало беречь не на словах, а на деле, всеми силами стараясь спасти их от до чего верной и бессмысленной смерти, а столь старательно не подбрасывать их в огонь, словно щепки.

Пусть лучше пришлые недруги дохнут, словно мухи от бескормицы, как это уже бывало во времена Наполеона.
Ну а своих надо же было беречь как зеницу ока — ради будущих побед, а если потребуется, то и ради грядущих поражений.
Кутузов, к примеру, своих по мере сил действительно берег.
Вот чего пишет о нем Лев Толстой в романе «Война и мир»:
«Кутузов один все силы свои (силы эти очень невелики у каждого главнокомандующего) употреблял на то, чтобы противодействовать наступлению. Он не мог им сказать то, что мы говорим теперь: зачем сраженье, и загораживанье дороги, и потеря своих людей, и бесчеловечное добиванье несчастных? Зачем все это, когда от Москвы до Вязьмы без сражения растаяла одна треть этого войска? Но он говорил им, выводя из своей старческой мудрости, то, что они могли бы понять – он говорил им про золотой мост, и они смеялись над ним, клеветали его, и рвали, и метали, и куражились над убитым зверем. Под Вязьмой Ермолов, Милорадович, Платов и другие находясь в близости от французов, не могли воздержаться от желания отрезать и опрокинуть два французские корпуса. Кутузову, извещая его о своем намерении, они прислали в конверте вместо донесения лист белой бумаги. И сколько ни старался Кутузов удержать войска, войска наши атаковали, стараясь загородить дорогу. Пехотные полки, как рассказывают, с музыкой и барабанным боем ходили в атаку и побили и потеряли тысячи людей. Но отрезать – никого не отрезали и не опрокинули. И французское войско, стянувшись крепче от опасности, продолжало, равномерно тая, все тот же свой гибельный путь к Смоленску».

54
Ну а в те самые крайне трудные времена всеобщего же горя, в самом-то начале Второй мировой войны, роль и ног под собой явно так не чующего Наполеона, с самым величайшим прискорбием, исполнила почти вся та не в меру языкастая, но при всем том совершенно немощная умом советская номенклатура.
Все ее чересчур отчаянно бравые (на своем укромном месте), исключительно уж щедрые на слово деятели были столь обильно одарены званиями и привилегиями, что, в отличие от всего остального народа, они буквально-то купались в своем, с той еще весьма красочной этикеткой, коричневом шоколаде.
Причем состояла вся эта считай на редкость серая умом масса и прежде-то всего как раз во многом именно благодаря сталинским чисткам — из самой что ни на есть отборной, тщательно выпестованной и вышколенной сволочи.
А она у любого народа почти всегда так, считай на одно лицо.
Тем более, что тогдашняя советская власть вообще была бесподобно интернациональна.
И потому любые беспочвенные обвинения в русофобии здесь попросту смешны, если не сказать абсолютно абсурдны.
И вот вся эта в одно разве что мирное время до чего и впрямь воинственная братия от всей уж своей «отчаянной храбрости» столь бодро тикала да еще и со столь явной поспешностью, что иной раз, и такое бывало, приехавшую издалека машину потом еще приходилось долго и тщательно отмывать: господа товарищи были уж совсем никак не в том состоянии, чтобы хоть на минуту отойти куда-то в кусты.

А когда по-настоящему прижмет, всякое еще может случиться.
Причем при всех этих своих сугубо «личных достоинствах» новоявленные приспособленцы, до чего еще верно выпестованные в лоне большевистской партии уже после ее самой тщательной очистки почти от всего первоначального состава на том еще судьбоносном перепутье мрачных и злосчастных тридцатых годов, довольно быстро затем уж оправились.
Это вот разве что поначалу они и впрямь на редкость обделались от дикого страха.
Ну а затем в конце концов эти людишки как есть уж все-таки на деле оправились.
А именно тогда они и начали сколь еще бесцеремонно расстреливать и расстреливать боевых офицеров — за настоящие или мнимые их просчеты, подчас для одной отчетности весьма злонамеренно выдуманные самими же чекистами почти на совсем пустом месте.

55
И главное: в свете тех самых сколь на редкость апофеозных и  официальных прожекторов все — это и поныне выглядит совсем ведь иначе — то есть, как всегда, уж только разве что явно по-ихнему.
А именно для того и существует слащаво лживая, сугубо официальная версия истории: чтобы все когда-либо бывшее раз за разом преобразовывать в некие иные, крайне удобные для нее тона, подменяя живую правду ее парадным подобием.

А между тем Лев Толстой в «Войне и мире» на редкость наглядно показывает, чем это именно занималась история уже в его-то родное время.
А она между тем до чего бессмысленно наводила на все ушедшее в былое и славное прошлое именно тот изумительно блестящий глянец.
А делалось — это именно затем, дабы вся та некогда совсем ведь опостылевшая, чудовищно несветлая обыденность прошлого в глазах грядущих поколений и вправду на деле затем выглядела куда только поярче, величавее и многокрасочнее.
Потому как вовсе ведь нельзя было допустить и самой мысли о создании в человеческом сознании исключительно выпуклых образов, связанных не с гипергероизацией, а с той самой совсем так исключительно вовсе же невзрачно-мрачной серостью безликих будней.
А между тем всякое доподлинное мужество вовсе не заключено в бешеном и показном энтузиазме.
Оно крайне малоприметно, скромно и до чего только редко бывает более чем безупречно же вполне наглядно эффектным.
Но именно этого кое-кому уж точно и близко ведь явно совсем не хотелось, а именно хоть как-то освещать войну в свете ее вовсе так сурово неприглядной и по-настоящему правдивой действительности.
Нет, прежде уж всего явно требовалось всеми теми самыми светлыми красками разом еще засвидетельствовать исключительно так хлесткое и восторженное очарование совсем так навсегда ныне канувшей в лету эпохи.
И вот какие только удивительно точные слова говорит обо всем этом Лев Толстой в его романе Война и мир:
«В то время как Россия была до половины завоевана, и жители Москвы бежали в дальние губернии, и ополчение за ополчением поднималось на защиту отечества, невольно представляется нам, не жившим в то время, что все русские люди от мала до велика были заняты только тем, чтобы жертвовать собою, спасать отечество или плакать над его погибелью. Рассказы, описания того времени все без исключения говорят только о самопожертвовании, любви к отечеству, отчаяньи, горе и геройстве русских. В действительности же, это так не было. Нам кажется это так только потому, что мы видим из прошедшего один общий исторический интерес того времени и не видим всех тех личных, человеческих интересов, которые были у людей того времени. А между тем, в действительности, те личные интересы настоящего до такой степени значительнее общих интересов, что из-за них никогда не чувствуется (вовсе не заметен даже) интерес общий. Большая часть людей того времени не обращала никакого внимания на общий ход дел, а руководились только личными интересами настоящего.
И эти-то люди были самыми полезными деятелями того времени. Те же, которые пытались понять общий ход дел и с самопожертвованием и геройством хотели участвовать в нем, были самые бесполезные члены общества; они видели все навыворот, и все, что они делали для пользы, оказывалось бесполезным вздором, как полки Пьера, Мамонова, грабившие русские деревни, как корпия, щипанная барынями и никогда не доходившая до раненых, и т. п. Даже те, которые, любя поумничать и выразить свои чувства, толковали о настоящем положении России, невольно носили в речах своих отпечаток или притворства и лжи, или бесполезного осуждения и злобы на людей, обвиняемых за то, в чем никто не мог быть виноват».

56
Однако тех на редкость обезличенно и бестолково виноватых мы ведь безо всякого особого труда сколь еще разом вот на деле отыщем.
И прежде ведь всего такими — за все от начала и до конца виноватыми при этом окажутся именно простые солдаты, у которых явно зачастую вся сила великого духа и была наиболее главной оборонительной и наступательной мощью.

Причем сила эта нередко оказывалась куда поважнее всяческой военной амуниции.
И именно об этом граждане советские историки давно уже прожужжали нам все уши, без конца и на все лады вальяжно вещая одно и то же: армия-де у нас была слабая, плохо обученная, крайне недисциплинированная.
А между тем, чтобы до чего немедленно и решительно перейти в контратаку, действительно сколь еще явно необходимы как неумолимая воля командиров, так и железная дисциплина солдат.
Да только откуда же было взяться всему этому у армии, которую враг в единый миг уделал в хвост и в гриву?

57
А между тем той армии вполне еще следовало бы сразу ведь отойти назад, постепенно и без лишней горячки всячески перегруппироваться. Но нечто подобное оказалось бы совсем так вовсе никак не по-советски.
Ибо подобные вещи в те времена почти неизменно рассматривались совсем не иначе как до чего уж весьма сколь еще откровенное паникерство.

Причем ничто, как говорится, не ново под луной.
И вот как ярко живописует Лев Толстой в «Войне и мире» события, во многом весьма сходные по самому духу с тем, что затем не раз повторялось и в куда только более поздние времена:
«И об этом-то периоде кампании, когда войска без сапог и шуб, с неполным провиантом, без водки по месяцам ночуют в снегу и при пятнадцати градусах мороза; когда дня только семь и восемь часов, а остальное ночь, во время которой не может быть влияния дисциплины; когда, не так, как в сраженье, на несколько часов только люди вводятся в область смерти, где уже нет дисциплины, а когда люди по месяцам живут, всякую минуту борясь с смертью от голода и холода; когда в месяц погибает половина армии – об этом-то периоде кампании нам рассказывают историки, как Милорадович должен был сделать фланговый марш туда-то, а Тормасов – туда-то, и как Чичагов должен был передвинуться туда-то (передвинуться выше колена в снегу), и как тот опрокинул и отрезал, и т. д., и т. д. Русские, умиравшие наполовину, сделали все, что можно сделать и должно было сделать для достижения достойной народа цели, и не виноваты в том, что другие русские люди, сидевшие в теплых комнатах, предполагали сделать то, что было невозможно».

58
Да, уж в те самые несусветно проклятые царские времена за то, что кто-нибудь явно ведь осмелился до чего громко вслух высказать вполне недвусмысленные сомнения относительно той исключительно вот принципиальной невозможности самого безответственного совершения тех еще слишком поспешных действий, его чаще всего ожидал разве что резкий окрик, а никак не пуля.
Но то были вовсе ведь совсем другие «жестокосердные сатрапы»: они порою с народом слишком уж даже сколь еще так весьма простодушно цацкались.

59
Однако та сколь еще вычурно лживая красная пропаганда до чего неустанно разукрашивает действительность в розовые, почти парадные тона, выдавая свои чудовищно рукотворные постулаты за нечто величественное и безупречно же монументальное.
Ибо всякая иная картина для нее попросту недопустима — как слишком наглядное свидетельство отсутствия той самой безмятежной, единой и горделиво самодовольной сопричастности к «великому делу» освобождения некогда полностью так некогда единой нашей социалистической родины.

Попросту говоря, эта крайне незамысловатая, но жесткая «окопная правда» неизбежно же вступает в прямое и грубое противоречие с тем еще помпезно официозным взглядом на войну.
А между тем нам долгими годами твердили о самой исключительной так сплоченности масс перед коварным врагом, до чего сходу дерзнувшим вторгнуться в самые бескрайние пределы нашего славного отечества.

60
Именно так, безо всяких особых изысков, и было вот принято в ныне покойном СССР: вместо достоверной реальности народу преподносили идеологически процеженное, героизированное краснобайство.
И, разумеется, все те события Великой Отечественной войны, обильно омытые человеческой кровью, доходили до нас лишь в виде единственно «верной» помпезно-официальной версии.

А между тем буквально всякое ее отношение к подлинным историческим реалиям было в точности примерно таким же, как у клинического идиотизма — к здравому рассудку.
Из года в год муссировалась одна и та же сладкоречивая ложь, вновь и вновь воспроизводимая в тех до чего бесчисленных, щедро иллюстрированных изданиях.
И была она предельно во всем проста — как и всякая наглая кривда: цельная, самоуверенная и потому почти неуязвимая в своей явной крайне же отвратительной безнаказанности.

61
Повторим еще раз — для самой полной ясности: подобные рассуждения вовсе не являются ни «русофобским бредом», ни попыткой огульно очернить СССР и все его многонациональное население.
Слишком часто предполагается, будто СССР и впрямь представлял собой некий единый монолит, а потому всякая критика его военного или тем более политического руководства неизбежно сводится к грубому и наскоро состряпанному шельмованию всего того крайне пресловутого народа.
А между тем именно подобным подменам и потворствовали многие «исторические мужи», старательно поддакивая политически выверенному, но по сути крайне тщеславному и лживому тону самого «верного» освещения недавних глав нашей общей истории.

Однако стоит отринуть эти столь усердно навязанные интерпретации — и возникает простой, но крайне неудобный вопрос: кто это и впрямь на самом деле явно оказался никак не готов к той войне?
И ответ на него, вопреки всей той чисто прежней напускной сложности, оказывается предельно вот прост и логически ясен.

62
План Барбаросса во всех своих тактических подробностях еще уж изначально был направлен не только против СССР — той до чего огромной державы, каковой он и впрямь тогда ведь являлся.
Нет, прежде всего он был обращен против сталинского режима — жесткой и бесчеловечной системы, чья внутренняя несостоятельность вскоре и проявилась во всей свой широчайшей полноте.
Именно данный крайне же самоуверенный конгломерат сущей бездеятельности, лжи и управленческой тупости оказался вовсе никак не готов к трагическим обстоятельствам 1941 года.
Однако официальная версия, как и прежде, беззастенчиво перекладывала всю эту вполне очевидную неподготовленность на плечи простого народа.
Причем именно подобное перекладывание вины — с больной головы на здоровую — было самым привычным же приемом всей той советской идеологической машины.

И именно потому сколь так совсем оно неудивительно, что весьма многочисленные, тщательно иллюстрированные труды о тех событиях оказывались попросту вот пронизаны показной, почти стерильной «праведностью» — идеологически выверенной и потому столь глубоко недостоверной.

63
Да и сами те его до чего только воинственные деятели, считай еще вчерашние «красные», сегодня без труда перекрасились в «желтых» капиталистов, не изменив, впрочем, ни старых до чего вредных привычек, ни способов весьма так сурового самооправдания.
Они и теперь, словно тяжеловесный колосс, стоят на прежних позициях, продолжая извергать потоки «священной» лжи — ради поддержания ореола собственной безгрешности.
И по сей день явно находятся люди, так ведь и пребывающие в самой непробиваемой уверенности, будто за все заслуги перед отечеством следует благодарить исключительно «правую» центральную власть.
Ну а в особенности в те адски же тяжелые годы Великой Отечественной войны людям сколь еще сурово внушали, что народ и партия абсолютно едины.

Однако данное единство существовало разве что в вовсе так совсем уж обезличенных воззваниях.
Во вполне реальной, повседневной жизни партийная «аристократия пролетариата» до чего откровенно восседала на народе — как наездник на норовистом жеребце.

64
И уж само как оно есть более чем полноценное разграничение между повседневным положением простого народа и вознесенными над ним правителями в условиях этого крайне разжиревшего тоталитаризма оказалось фактически уж попросту совершенно безграничным — а потому и почти так совсем абсолютным.
Эта самонареченная таковой «народная» власть думала прежде всего о собственной многоголовой машине власти, тогда как всякий простой народ более чем неизменно оставался для нее одним лишь производственным сырьем — материалом для тех или иных очередных идеологических построений.

Причем истинно важным тут было одно: чтобы этот «материал» не иссякал — чтобы он и далее оплачивался кровью тех, кто осмеливался мыслить иначе, и никогда уж не высыхал под ярким светом простых, трезвых истин.
А между тем внешний мир вовсе не был ни слеп, ни глух.
Он видел происходящее — и делал свои исключительно верные выводы.
А потому и оказалось, что ту самую «красную» власть все-таки можно было вполне так застать врасплох.
И в том июне 1941 года она действительно дала весьма суровый сбой.
И речь тут идет о самом начале Великой Отечественной войны — моменте, когда расчет на контролируемое развитие событий и впрямь оказался сущей иллюзией.
А между тем большевиками тогда ожидались совсем вот иные последствия — выверенные, выгодные, и до чего еще запросто ими до чего только загодя управляемые.
Однако реальность развернулась в совсем так вовсе иную сторону.
И именно тогда данная система, совсем же захлебнувшись в собственных никак не здравых расчетах, вскоре так предпочла не признать за собой просчет, а сколь откровенно переложить ответственность за последствия на сам же народ.
То есть тот самый народ, который и был ведь в хаосе первых месяцев войны начисто брошен на произвол судьбы и оказался в конечном итоге объявлен вовсе так ни к чему неподготовлен, не организован, а потому и оказался во всем так до чего исключительно «виновным».
А именно так и сформировалась вполне вот кому-то удобная версия: наиболее основная  ответственность сугубо вниз, суровое оправдание на самый верх.

65
А между тем вся история европейских войн явно говорит как раз об обратном.
Именно Россия надломила хребет армии доселе никем непобедимого Наполеона.
И это как раз об этом безо всякой лишней риторики, предельно ясно пишет Лев Толстой в романе Война и мир:
«Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции…»

Именно так.
Российская армия не раз подтверждала свою силу — если не лучшей армии Европы, то, по крайней мере, одной из самых устойчивых.
И дело вовсе не в легкости, с которой ее можно бросить в бой.
Ее сила — в выносливости, в способности переносить тяжелейшие испытания и сохранять боеспособность там, где другие ломаются.

66
Да и командиры в этой армии нередко были людьми довольно сметливыми и опытными.
Но даже они вовсе так не могли увидеть всю картину целиком.
И вот как раз об этом яснее ясного написал Виктор Астафьев, прошедший войну рядовым солдатом.
Комбриг воевал на передовой — но рядом с ним неизменно находился комиссар, приставленный «в помощь» мозоли на нёбе себе натирающий сколь еще тщательно следя за самым неукоснительным исполнением указаний сверху.

И ясное дело этот «верный партиец» до чего беспрестанно изматывал командование самыми бесконечными упреками в самой недостаточной расторопности, а между тем идущие сверху приказы требовали своего исполнения абсолютно любой ценой.
И это притом, что в штабах сколь неизменно жили совсем так иной реальностью, чем та было на передовой.
Там вечно же воевали с бумагами — директивами, донесениями, отчетами, — куда реже сталкиваясь с тем, с чем до чего ежедневно имели дело в огне лобового столкновения с противником.
Причем именно в связи истерикой самых первых попросту немыслимых поражений сам вот разрыв между приказом и реальностью лишь только еще разве что неимоверно же нарастал.

67
И главное именно этакое чрезвычайно всесильное штабное начальство, нередко же отличавшееся поразительной умственной бездеятельностью, и требовало чудес героизма от тех, кому подчас приходилось расплачиваться собственной жизнью.
И делалось это далеко не всегда ради вполне реального военного результата, а зачастую — ради отчетной отметки: населенный пункт взят, задача выполнена.
Цена при этом во внимание никак так не принималась.

И разумеется, речь тут не идет обо всех штабных офицерах.
Но сама система неизбежно порождала слой людей, для которых карьера и показная исполнительность становились явно важнее всякого реального положения дел.
В такой среде наверх поднимались не столько компетентные, сколько удобные — склонные поддакивать, выполнять и требовать того же от других.
И потому в критические моменты звучало одно: «вперед», «немедленно», «любой ценой».
Попытки говорить об обороне, о перегруппировке, о необходимости сберечь людей нередко при этом встречались грубо и резко.
В итоге в действие шел не продуманный расчет, а давление — приказ, подкрепленный страхом и привычкой к самому так безусловному и совершенно слепому исполнению чужих приказов.
И это особенно же остро проявлялось в тяжелые месяцы начала Великой Отечественной войны, когда суровая реальность до чего резко расходилась со всеми теми восторженно радостными ожиданиями.
Причем о том, с чем реально сталкивались бойцы на передовой, как раз и писал Василь Быков в его повести Карьер:
«В первых же стычках с немцами Агеев понял, что главная их сила в огне…
Их минометы засыпали поля осколками, пулеметы и автоматы сжигали свинцом…
От танков не было спасения ни на дорогах, ни в поле, ни в городе».

68
Но и Василь Быков, верно оценивая тогдашнюю обстановку, смотрит на нее истинно так сквозь пелену собственного, почти невыразимого ужаса — ужаса, рожденного катастрофой незабываемого 1941 года.
Этот страх, охвативший тело и душу смелого человека, твердо при этом соединялся с острейшим ощущением собственного полного бессилия перед всем  тем ныне происходящим.
Однако дело тут явно было вовсе не в том, что противник сам по себе оказался весьма так несоизмеримо сильнее.
Раз дело тут было в чем-то ведь вовсе другом: у него попросту все же работало слаженно, последовательно и чисто так по-военному профессионально.
Без дикого вороха абстрактных догматов, склеенных бравой пропагандой.
Без веры в чудесную победу агитации над всяким вообще здравым смыслом.
А здравый смысл в советской системе был давно уж более чем конкретно загнан в тот еще самый дальний угол.
Ему дозволялось разве что изредка и почти беззвучно подавать голос — да и то лишь тогда, когда на это находилась чья-нибудь «барская» пролетарская воля.
А поэтому самые отдельные разумные поправки в управлении войсками, конечно, иногда появлялись, но они оставались только малыми частностями и почти не меняли общего состояния фронтовых дел.
И это именно непрофессионализм сталинских выдвиженцев и стал одной из важных причин стремительного отката наших войск далеко на восток.
Разве вот оно никак непонятно, что в тяжелейшей войне с грамотным и профессионально действующим противником нехватка настоящих офицерских кадров должна была ощущаться особенно остро?
И данные условия были ведь созданы сколь еще задолго заранее.
Еще до всякой войны карательные органы сталинской власти с самой последовательной жестокостью всячески выкорчевывали тех, кто умел думать, спорить, проявлять инициативу и принимать вполне самостоятельные решения.
А тех, кто все же оставался в строю, большевики отучили с ними спорить о чем-либо вообще хоть сколько-то существенном.
Их до чего явно приучили разве что только молча и ретиво исполнять чужие приказы.
И вот именно эта бронированная большевистская тупость во многом и дозволила немцам весьма хладнокровно и планомерно бить по самому остову Красной армии.
А тем временем центральная власть так ведь и продолжила всячески упиваться собственным крайне неприглядным бесстыдством.
Причем в особенности ясно это проявлялось в том самом сколь суровом же стремлении сталинской верхушки раз за разом «порвать» немцев в клочья всеми теми до чего поспешными и плохо подготовленными контрударами.
Ну а сколько после этого прибавится похоронок солдатским матерям и женам — их, по существу, вообще вот никак не волновало.
Но было и еще одно обстоятельство, крайне неудобное для большевистских послевоенных легенд.
Немцы мыслили и действовали достаточно здраво: быстро, расчетливо, без лишней проволочки и безо всякого фанатически раздутого энтузиазма.
А поэтому любая резкая, заранее совсем не продуманная контратака вовсе не обрушивалась на них грозным ливнем, и впрямь заставляющим их панически отступать.
Напротив, она зачастую становилась для них крайне так весьма удобной целью.
И логика их была предельно проста: если противник вслепую наваливается без тщательно выверенного плана, значит, нужно перейти к жесткой обороне и методично перемолоть всю эту плохо подготовленную людскую массу так чтоб от нее и следов очень так даже скоро совсем не осталось.
В современной войне одной тупой массой совсем так никого уже не возьмешь.
И потому никакие миллионы сами по себе не заменят управления, связи, выучки, офицерской школы и твердой способности вполне самостоятельно думать.

69
Однако при всем том во времена Второй мировой войны никто германские войска «трупами» точно ведь не закидывал.
Если бы нечто подобное и впрямь тогда проводилось — тупо, слепо, без расчета, — тогда части Вермахта получили бы почти безупречный шанс перемолоть любую массу людей и почти без потерь занять заранее обведенную ими на карте грифелем карандаша самую так обширную территорию.

А чисто потому давно вот пора сузить рамки претензий и куда поточнее обозначить тех наиболее главных виновных.
И был ведь здесь еще один наиважнейший — уже чисто политический — просчет, явно так мешавший солдату успешно делать свое бравое дело.
Весьма существенная первопричина самого начального разгрома кадровой армии заключалась в том, что в Красной армии того времени слишком часто господствовала логика заранее предначертанного наступления: тщательно разработанного, идейно выверенного и потому будто бы и впрямь обреченного на победу над врагом, которому в официальном воображении уже и было назначено самое неминуемое поражение.
И вот у всех тех блистательных тактических построений имелся лишь один тот страшный недостаток: почти полное обесценивание простой солдатской жизни.
Главное — победа в бою, а людей, мол, у нас и так слишком много.
И жить им или не жить — вопрос для начальства был вовсе так явно второстепенный.
Именно так, в сущности, и рассуждали многие суровые предводители «серых пролетарских масс».

70
А именно потому на тщательное и вполне полноценно взвешенное изучение того, что затем на войне оказывается жизненно важным, — дисциплины обороны, построения рубежей, организации устойчивого сопротивления — в довоенных военных училищах времени почти так не оставалось.
Раз уж все оно уходило только лишь на самое доблестное изучение стремительных контратак и массовых наступлений.
Об обороне же говорилось разве что совсем так вскользь — как о временном, побочном и едва ли не досадном обстоятельстве:

«Если на вашем участке фронта возникнет необходимость в обороне, действуйте согласно обстановке — пока к вам не подоспеет весьма своевременная подмога».
И вот в реальных условиях войны совершать подвиги по заранее заученным советским схемам почему-то никак затем явно не получалось.
И прежде всего потому, что сама теория войны требовала только одного: наступать, снова наступать и еще раз наступать — без оглядки, будто враг уже нами разбит, дрогнул и вот-вот побежит, подставляя нашим частям свои одни только свои голые пятки.

71
Однако, с тем еще неимоверно огромным трудом все-таки как-никак, а действительно усвоив, что подобным образом воевать далее более никак так совсем нельзя, сталинская власть к исходу 1942 года все же несколько ослабила хватку на горле собственной кадровой армии.
Ну а поначалу же все, как водится, шло по тому чисто заранее выверенному бюрократическому плану.
На бумаге чертили парящий в небе самолет — на деле получался захудалый трактор с выхлопной трубой торчащей вовнутрь кабины.
Так что как-либо особенно трудиться «Гансу» тогда, по существу, явно ведь совсем нисколько не требовалось.
И главное именно как раз об этом с самой предельной горечью пишет Виктор Астафьев в книге с уже самим так по себе до чего еще весьма выразительным названием — «Прокляты и убиты»:
«Хватит уж сорить людьми, хватит сорок первого года, когда лучшие бойцы погибали, не увидав врага…»

И дальше у Астафьева звучит главное: напрасная гибель, бесполезно растраченная жизнь, и без того чудом сохраненная — и тут же брошенная в пекло войны совсем так насмарку.

72
Однако с точки зрения даже ведь и нынешнего российского государства именно армия будто бы и была весьма уж разболтанной, бестолковой, лишенной внутреннего порядка и ясной головы.
Да только кто это ее некогда оставил без головы — без настоящих генералов, без людей, служивших делу, а не собственной карьере и единственно верных разве что только своей единоличной шкуре?

Уж не были то те, кто до чего вот запросто отдал всю власть в стране на растерзание одному кавказскому уголовнику?
А между тем сама советская армия была вполне естественным продолжением русской армии — той самой армии, которая всегда обладала огромным внутренним и интеллектуальным потенциалом.
И малая образованность рядового солдата этому вовсе так никогда совсем не мешала.
Да и дисциплина, на полное отсутствие которой столь охотно ныне сетуют господа коммунистические историки, в ней никогда всерьез никак не хромала.

73
И ведь всему этому есть самые прямые и весьма уж как есть до чего только последовательные доказательства.
Вот, к примеру, оборона Севастополя — и в XIX, и в XX веке — стала самым наглядным образцом мужества и военной дисциплины, без которых попросту будет никак попросту ведь явно совсем невозможен никакой тот более чем должный и великий общий же подвиг.
Без до чего еще четкой слаженности действий будет возможен разве что героизм отдельных храбрецов, но не стойкость целого гарнизона, армии, народа.

Реальная война она вовсе ни в чем не похожа на компьютерную эмуляцию, где солдаты безропотно подчинены руке игрока, столь беспечно владеющей мышью и клавиатурой.
Когда все происходит по-настоящему, каждый солдат — живой человек.
И помирать ему вовсе никак абсолютно не хочется.
А потому стойкость в бою никак нельзя объяснить одной лишь приказной машиной, что в руках беспутной власти как раз и становиться явным орудием убийства собственного народа.
И она вполне будет способна всецело возвысить именно так свою лютую неукротимость в деле сколь существенной растраты полностью же до конца подчиненного ей во время войны народа. 
А между тем там, где люди всеми силами держатся под непрерывным огнем противника, действуют уже не только страх и принуждение, но и внутренняя дисциплина, вера в товарищей, привычка к долгу и способность не растворяться в своем чисто животном естестве перед лицом смерти.
И здесь уж точно никто не пытается примазаться к неким чужим победам.
Дед автора, будучи офицером, участвовал в обороне Севастополя; там же погиб брат бабушки — врач, только что окончивший медицинский институт.
И к слову, говоря уже в той стародавней Крымской войне середины XIX века явно так поучаствовали десятки тысяч евреев.
И это стало разве что одним из первых случаев их столь широкого и непосредственного участия во всех войнах России против ее внешних врагов.

74
И, кстати, настоящие воины всегда ведь смотрят прежде всего на самого человека: каков он в бою, как держится под огнем, будет ли он способен никак вовсе не дрогнуть перед лицом смерти рядом со своими товарищами.
А чья-то самая конкретная национальность в такие минуты волнует их меньше всего — особенно тогда, когда над головами вовсю свистят пули и рвутся вражеские снаряды.

Зато подобными подсчетами и самым так подобострастным разделением на своих и чужих до чего еще охотно занимаются тыловые штабисты — пронырливые, угодливые разве что только перед начальством и всегда при этом готовые заменить живую правду чисто бумажной классификацией.
Но вовсе не из-за них лучшие английские военные награды до сих пор отливают из бронзы трофейных русских пушек времен обороны Севастополя — той самой стародавней войны середины XIX века.
А это, в сущности, кое-что явно уж значит.
А именно это вот и говорит нам о том, что даже противник некогда сумел вполне по достоинству оценить боевой дух русской армии.

75
Однако с чего бы это вообще большевистским историкам с такой безнадежно же казенной страстью снова и снова вставлять в свои рассуждения о той самой сколь давно отгремевшей войне самые нелепые упоминания о нашей якобы слишком так слабенькой дисциплине?
И с чего бы им столь усердно лить же помои досужего вранья на нашу доблестную армию?

Допустим даже, что в рядах советских солдат и впрямь вполне имел место в начале войны до чего еще весьма тяжелый развал.
Но тогда куда уж поважнее всего будет понять нечто другое: откуда это он вообще собственно взялся?
А возник он прежде всего по вине тех самых людей, которые уже после войны до чего бессовестно ополчились на простого солдата — с грубыми попреками в его расхлябанности, нерасторопности и недисциплинированности.
И это как раз по вине этих холеных партийных работников из великого российского солдата было сооружено почти вот воронье пугало: будто бы сам по себе он никого не мог всерьез напугать без тех, кто вдохновлял его в бой, — гордых и статных коммунистов, рвущихся грудью защитить родимый край от всякой нацистской напасти.
Причем вполне так оно разумеется, и среди коммунистов тогда были люди идейные, честные, чистые и высокие душой.
И есть же такие среди их числа и сегодня.
Но чем ближе к верхам власти, тем их только было меньше и меньше, а на самой вершине, если подобные люди никогда и были как самое редкое исключение, то явно же просуществовали они там совсем так надолго.
Ибо довольно-таки вскоре их всех до одного безжалостно уничтожили как класс.

76
В конце концов, на самом верху остались главным образом одни разве что истые приспособленцы, весьма старательно примазавшиеся к делу революции.
И это как раз-таки именно их ремеслом и стало дружно, с самым тем еще показным энтузиазмом, впрягаться в дело до чего беспардонного очернения защитников родины.

И взялись они за это с таким усердием и такой вальяжной уверенностью, что подчас и впрямь начинает казаться: обширные исторические материалы о войне подбирали, подшивали, документировали и затем и переиздавали их в красочных иллюстрациях не советские партийные работники, а ревностные поклонники нацизма, глубоко засевшие в недрах партийного аппарата.
Но на деле все это объясняется куда только проще.
Столь вот дешевым шельмованием собственного народа и было легче так всего скрыть истинное головотяпство высших эшелонов советской власти.
А на те вполне реальные военные успехи коммунисты неизменно старались навести неиссякаемый глянец напускного, всесокрушающего героизма.

77
Тот «светлый путь» был до чего уж щедро освещен великой жертвенностью масс, готовых с песнью на устах умереть за свою любимую родину.
А все те бессчетные просчеты, разумеется, списывались на тех самых до чего «нерасторопных людишек» — будто бы совсем так вовсе расхлябанных, боящихся пуль и снарядов, слишком уж быстро дрогнувших перед лицом лютого врага.

А то и был до чего сногсшибательный по своему цинизму чисто советский способ упрятать же куда только подальше главное: отсутствие настоящей военной косточки у многих коммунистов, рабски преданных лично Сталину.
И речь тут, прежде всего, о тех сталинских стервятниках, которые посредством доносов и чисток явно сменили наиболее опытные кадры после разгрома армии в 1937 году.
А между тем именно их фанатичная, беспрестанно алчущая крови тупость и была начисто так выведена за пределы всякой серьезной критики.

78
Ну а чем это они сами тогда брали всякого лютого врага?
А между тем в деле сколь доблестной защиты своей родины они ведь знали, по существу, лишь одно весьма действенное средство — всепоглощающий страх: за собственную шкуру, за судьбу родных и близких.
Всякий командир в их зорких глазах должен был всегда стараться действовать не на страх, а на совесть вообще вот за одну только возможность уцелеть перед грозным ликом той никому уж вовсе не прощающей никаких просчетов большевистской власти.

И именно ее яркие представители уже после войны и поразвели весь этот бледно-розовый кисель о якобы ни к чему не подготовленном, недисциплинированном солдате.
Странное же дело: с таким «тупым народцем» они все-таки сумели в самой кровопролитной войне победить и не на словах, а на деле.
Какая же еще для всего этого, выходит, требовалась железная воля.
И какой ум, если действительно верить их собственным объяснениям.
А впрочем, довольно многие работники партаппарата действительно никак так не были хоть сколько-то дураками.
Но то были люди весьма ограниченные, невежественные и цепкие — поднявшиеся наверх исключительно благодаря сколь неумному своему умению карабкаться по черепам своих куда и впрямь поболее идеалистически настроенных предшественников, еще того первоначального ленинского призыва.
А несколько потом и сами эти предшественники были объявлены «контрой» — именно потому, что оказались они вовсе так недостаточно пригодны для новой борьбы: уже не за идею, а за личное грядущее счастье всех тех, кто вовремя понял правила игры.

79
То есть, самая принципиальная разница в мировоззрении прежних и новых кадров прежде так всего заключалась в их сугубо внутреннем отношении к одной и той же, в сущности печально всем общеизвестной идеологии.
Прежние деятели революции ею болели — нервно, фанатично, почти истерически.
Их последыши поступали иначе: они лишь рьяно отхаркивали ее догматы по всякому удобному поводу, чтобы не мытьем так катаньем вполне еще захватить себе местечко потеплее.
При этом они были полны самого так непомерного самомнения, а узость их фанатического мышления заставляла их видеть вражеские происки повсюду — особенно там, где сквозь серость и мглу проблескивал светлый и неординарный ум.
Были, конечно, и чисто меркантильные мотивы.

Яростное стремление кого-нибудь обличить часто было связано с простым и смрадно злорадным желанием поскорее бы усесться на то самое ныне вот явно освободившееся теплое место.
Для всех тех серых посредственностей это было особенно так явно уж несложно: люди, искренне мечтавшие о новой жизни, до чего нередко по простоте, по неосторожности, а то и по пьяному делу могли разом сболтнуть что-нибудь никак «не то».
А бдительные органы, разумеется, тут же оказывались весьма спешно так рядом.
Партии нужны были преданные кадры — то есть продажные.
И люди с именно такой психологией в великом множестве и расползлись тогда по командным постам высшего армейского эшелона.
И произошло это именно так в результате постепенного очищения большевизма от последних внешних признаков и остатков до чего подлинной партийной совести — фанатичной, но все же еще вполне верной себе совести — в сколь злопамятном 1937 году.

80
И вот, исходя из всего того доселе вышеизложенного, в тот сколь безнадежно критический для всей страны момент эту кровожадную, так и пышущую пылом праздных слов братию явно озаботила, по существу, лишь одна почти невыполнимая на тот момент задача.
Не было для них вовсе так ничего поважнее, чем сохранить собственную, до чего только искренне обожаемую ими власть.

Именно поэтому Москву — вотчину своего владычества — они не могли позволить себе отдать врагу ни при каких обстоятельствах.
А иначе все, что было доселе нажито «непосильным трудом», могло буквально в одночасье разом погибнуть фактически безвозвратно.
И разумеется, в такой атмосфере всякое самостоятельное рассуждение становилось крайне опасным: слишком уж подозрительно выглядел человек, позволявший себе весьма так независимо думать.
Тот, кто сам всегда готов предать и переметнуться, особенно остро чует «врагов» где-то вокруг себя.
А чисто потому и расстрелять подозрительно умничающего для него было делом простым — раз плюнуть, а потом растереть.

81
Да и без того, еще в мирное время, всякая творческая мысль и самостоятельное мышление снизу в той Красной армии последовательно преследовались — словно чума и проказа.
Сверху же почти повсеместно насаждалась великая чиновничья тупость, основанная на страхе людей, яростно сражавшихся прежде всего за собственные кресла, а вовсе не за народ.
Вот достаточно выразительный пример из повести Виктора Некрасова «По обе стороны стены»:
«В том, что я оказался в медсанбате (он потом утверждал: “…а не на том свете”), повинен был именно он.
Дело было на Украине, летом 1943 года, на берегу Донца.
Чем наша часть занималась тогда, трудно сказать: считалось, что наступаем, на самом же деле топтались на месте.
Случилось так, что дивизионный инженер Ниточкин, а заодно с ним начальник штаба полка Питерский, обуреваемые оба неким полководческим зудом, спьяну надумали вдруг овладеть соседней деревней Голая Долина.
На свое несчастье, я подвернулся им под горячую руку.
— Давай, инженер, выковыривай людей из кустов, хватит отлеживаться, и шагом марш, вперед!
Овладеешь этой чертовой Долиной, к ордену представим, а нет — с партбилетом расстанешься. Ясно? Выполняй!»

И вот она, вся логика системы: не расчет, не ответственность, не забота о людях — а приказ, угроза и железная цацка на грудь в качестве приманки, если ее не пронзит вражеская пуля.

82
Именно путем таких на редкость бесславных «свершений» мелкие честолюбивые люди, подгоняемые под зад великими вождями, и положили в сырую землю больше уж всего своего собственного народа.
Без настоящего расчета, без ответственности, порою спьяну, — столь еще подобострастно гоняясь за высокими правительственными наградами, сидя при этом в чистой и уютной штабной тиши, мирно играя в карты, а по ночам лаская очередную фронтовую жену.

А у простого солдата были одна лишь винтовка, стужа и командир, получивший самый безапелляционный приказ — приказ, который никак невозможно было исполнить здраво именно из-за его вполне очевидной бессмысленности.
Но на войне обсуждать приказы начальства нисколько так явно не полагалось.
И это не пустые слова.
Вот оно самое наглядное всему тому подтверждение найденное автором этих строк в повести  фронтовика Вячеслава Кондратьева «Искупить кровью»:
«Вот и листовку порвал лишь потому, что сказал ему Мачихин: “Другие-то пойдут”. И выходит, одно их держит, совесть, совестно оставлять других в беде, а самому спастись.
И сказал Мачихин:
— Разорвал? Есть в тебе, значит, совесть. Есть…
— У нас-то есть… Вот и поляжем все.
А комбат вернется к своей бабе, ополовинит бутылку и нас даже не помянет. Обидно. Мы за свою совесть смерть примем, а бессовестные орденов нахватают, чинов, жить будут да еще хвастать, что они войну выиграли».

83
И скольких же бесправных героев такие каратели, ничуть не терзаемые угрызениями совести, бессовестно  расстреляли прямо перед строем — всем прочим на заметку — лишь разве что за отказ весьма ведь расторопно выполнить безумный и беспринципный приказ?
Едва не был расстрелян и тот лучший авиационный ас Александр Покрышкин, которого немцы боялись как огня.
Трибунал в 1942 году мог означать либо немедленную смерть, либо почти ту же смерть — только лишь в качестве рядового какого-либо штрафбата.

И ведь именно в свете подобных вещей люди, последовательно уничтожавшие настоящих героев, потом после войны в своем узком кругу самих себя до чего еще радостно возвеличивали, сводили брови в суровую дугу и на редкость радостно распухали от осознания всей же собственной важности в деле общей победы.
А сама суть всего этого была более чем предельно проста: бездарям всегда требовалось срочно найти крайнего.
И на эту роль лучше всего подходили люди выдающегося ума и чистой совести.
Сама обстановка будто бы разом обязывала: надо было весьма доверительно отчитаться за вовсе незапланированную сдачу стратегически важного рубежа.
И расстреливали как раз того, кто настойчиво втолковывал пьяным бездарям, что нахрапом и наобум воевать никак вот нельзя.
И это именно такой человек при подобном раскладе чаще всего и становился крайним, да тот ведь самый, кто после победы мог бы во вполне достойной армии носить большие звезды, честно добытые кровью, пролитой в боях с настоящим врагом.
Однако в сколь кислой же атмосфере бестолковой и бешеной спешки к таким людям явно ведь вовсе-то никак не прислушивались.
А потому вместо продуманного и успешного сдерживания нагло прущего фашистского агрессора снова и снова получалось то самое до чего позорное отступление, которое в народе более чем справедливо прозывали «драпом».

84
А все тут дело было прежде всего в том, что командование армиями слишком часто тогда доставалось неуравновешенным невеждам — идеологически выдержанным пролетариям с партбилетами и одной на всех едва задействованной мозговой извилиной.
Да и та, казалось, нужна была им лишь затем, чтобы золоченая генеральская фуражка при случае не свалилась с головы в жирную грязь.

Ну а если бы Красная армия действительно оставалась вполне так естественным продолжением прежней русской офицерской школы, обстоятельства могли бы сложиться вовсе вот явно иначе.
Тогда в штабных блиндажах, быть может, куда выше ценили бы ум, честь, совесть и способность трезво смотреть на все то ныне происходящее.
Ведь при этаком раскладе командование состояло бы из людей со светлой головой — тех, кто умеет думать, спорить, оценивать обстановку и искать не самый громкий, а самый тот еще верный путь к победе.
Именно такие люди в суровые военные будни как раз и смотрели бы на мир трезвыми глазами, вполне вот стараясь увидеть кратчайший путь к победе над врагом — без истерики, без догматов и без показного геройства за некий явный чужой счет.

85
Однако в доблестной советской армии таких людей до чего еще быстро брали на заметку.
А вскоре могли и к стенке припереть — или прямо у этой же стенки поставить, если возникала нужда до чего срочно найти самого крайнего.

При той до чего только строгой власти большевиков все происходило уж точно совсем не так, как при том прежнем, давно проклятом царском режиме.
Там еще можно было, по старой привычке, валять ваньку и по полчаса пререкаться с начальством без всех тех до чего ведь весьма неминуемых последствий.
Здесь же настойчивые пререкания с командованием становились едва ли не опаснее вражеской пули.
Пуля еще уж могла пройти и на излете.
А приказная машина била вот прямо в упор.
И в те и поныне проклятые годы войны именно при таких обстоятельствах и было совсем напрасно же лишено жизни великое множество по-настоящему храбрых людей.
А всякая штабная сволочь потом до чего еще широко праздновала победы, обильно омытые чужой — для нее вовсе ничьей — человеческой кровью.
И все это при том, что те совершенно так бесконечные потери могли быть до чего заметно же меньше.
О том и идет тут собственно речь: при вполне разумном ведении военных действий в сырую землю могло лечь в разы уж меньше наших бойцов.
Но многие и многие миллионы людей полегли на полях сражений именно вот из-за совсем же протухшего от эгоистической спеси желания высшего начальства поскорее бы отрапортовать о взятии очередного рубежа, города, высоты — хоть чего-нибудь, что можно было бы выдать за некий новый успех.
И тем главным движущим стимулом для этих чинуш, по уши увязших в срочных депешах и директивах, было одно: услышать в телефонной трубке не правду о положении на фронте, а самое умиленное удовлетворение вышестоящей власти всем ходом нынешних дел.

86
Та система была не просто бездушна, а воинственно безглава; и тем наиболее главным ее постулатом являлось до чего только полное обезличивание человеческих масс.
Люди были для нее одним лишь аморфным материалом — средством создания будущих, наилучших условий для собственного, почти так единоличного существования.
И ради этого блага ей не было жаль ничего солдатского — ни крови, ни жизни, ни вконец исковерканных человеческих судеб нескольких последующих поколений.
Причем снова вот стоит разом так подчеркнуть: все это автор почерпнул не из праздных домыслов, а из произведений человека, на всю его жизнь опаленного той великой войной.
Василь Быков. «Его батальон»:
«Хотя бы уж план, а то… В шесть тридцать атака.
Почему в шесть тридцать? Только-только рассветает.
Что не сделано за ночь, уже не сделаешь — некогда.
И люди не отдохнут, как следует.
В шесть надо уже завтраком накормить.
Ни доразведать, ни осмотреться… Но им же надо до полудня об исполнении доложить.
Чтобы успели их продвижение в суточную сводку включить.
Потому и эта спешка».

Так-то оно так.
Но здесь разом уж возникает до чего только горький вопрос, а могло ли нечто подобное вообще вот случиться, если бы главными в армии, как и прежде, так и оставались те самые настоящие военачальники — люди суровой школы, умевшие руководить войсками не по бумажке, а во всем руководствуясь доподлинными реалиями той чисто так живой обстановки?
Ведь и после гражданской войны армейские кадры сколь еще неизменно пополнялись людьми на деле достойными, сильными, самой своей природой во всем приспособленными ко вполне настоящему военному делу.
Однако в том и поныне проклятом 1937 году наверх полезла людская слизь — те, кто нес смерть не штыком, а пером; те, кто строчил доносы на всякого, кто никак не спешил до чего слепо подчиниться чьей-то откровенно зловещей барской воле.
Эти воины новой, «диалектически всепобеждающей» правды заранее зачитывали приговоры тем, кто осмеливался проявлять хоть какую-то интеллектуально независимую самостоятельность.
И уже не имело значения, ниже был тот человек по званию или выше.
Высокий армейский чин тоже вот никого тогда никак не спасал.
Само время тогда оказалось именно таковым, что всякий тот или иной убогий ум и вправду получил тогда шанс вскарабкаться на самый верх, дабы оттуда, смачно жуя семечки, только лишь и поплевывать на головы тех, кто ему был отныне полностью же подчинен.
И именно поэтому в тяжелые годы войны многие настоящие военные люди разом и оказались под самой тяжелейшей пятой бездушных невежд, бездарей и неучей.
Те, кто занимался подлинным военным делом, нередко превращались в разменных пешек.
А главными фигурами становились люди, чья реальная функция сводилась к тому, чтобы грозно рычать, материться и требовать самого незамедлительного исполнения своих отчаянно спесивых приказов.
И ведь это не всегда были даже те еще злые люди.
Однако они оказались на самой вершине могучей армии после того, как почти весь цвет прежних кадров был ликвидирован — зачастую физически.
А до этого беспримерного «мирного разгрома» высшего военного звена в армии как-никак пока оставались люди, воспитанные пусть уже и в стране, недавно лишенной прежнего сердца и совести, но все же не совсем до конца всецело пригодные для сталинской системы.
И прежде всего они никак не годились товарищу Сталину именно потому, что их сознание попросту вовсе так не умещалось в железные рамки вездесущей идеологии, безропотно оправдывавшей любой выверт диктаторской мысли.
Таким командирам вовсе нельзя было просто приказать бездумно превратить своих солдат в штатные единицы живой силы.
Это стало возможным позже — после медленного, но верного укрепления наверху полугражданских гнид с хитрым житейским умом.
И вся их бравая смекалка была направлена не на победу с наименьшей кровью, а на сохранение собственного благополучия — пусть даже и через самое последовательное омовение всего же вокруг народной кровью.

87
И все те кадровые офицеры, что были при этом вполне до конца уж безупречно честны перед самими собой, при данном положении дел были попросту вынуждены разве что лишь только плясать под чужую дудку — фактически исполняя похоронный марш для всех своих бесчисленных солдат и младших командиров.
Да и вообще той армии, а особенно поначалу, ее гражданские предводители не давали ни свободы инициативы, ни широты маневра.

А ведь на любой войне одно из наиболее главных условий успеха — способность маневрировать войсками в зависимости от всей той реально сложившейся боевой обстановки.
Говорить же, будто «вегетарианец-упырь» Гитлер и впрямь оказался хитрее кого-либо в Политбюро, — не просто нелепая глупость, но и самая непростительная измена истине.

88
Разница между полководческими талантами Гитлера и Наполеона вообще не выдерживает никакого же вообще серьезного сравнения.
У бесноватого фюрера, конечно, имелся какой-никакой военный опыт.
Но как был он ефрейтором, так ефрейтором, по существу, до конца своих дней собственно и оставался.

И что из всего этого более чем явственно следует?
А следует прежде так всего то, что после поражения под Сталинградом Гитлер все более жестко и грубо стал тянуть на себя рычаги управления войсками.
А в результате военная машина Вермахта, отчаянно скрежеща гусеницами «Тигров» и «Пантер», и начала до чего стремительно скукоживаться и складываться, словно карточный домик.
И происходило все это именно потому, что тот истинно настоящий талант Гитлера заключался никак не в полководческом даре, а в плебейско-ораторской одержимости.
И вот до поры до времени он явно так еще дозволял своим генералам делать свою профессиональную работу, не вмешиваясь напрямую в практические детали их действий.
Но когда у его некогда блистательного блицкрига явно совсем вконец проржавели колеса, все изменилось почти так зеркально.
Сталин и Гитлер со временем словно бы поменялись ролями.
Гитлер все сильнее подминал военное управление под себя.
Сталин же, обжегшись катастрофами 1941 года, вынужден был хотя бы отчасти дать армии больше пространства для профессионального действия.
Однако в одном уж смысле Кобе не было и не могло быть равных: в варварском разбазаривании физических, духовных и живых сил собственного народа.

89
Даже и несомненно великий полководец Наполеон в этом отношении во многом явно уступает аппаратчику Сталину.
А Гитлер — это вовсе никак не «новый Наполеон».

Между их историческими ролями вовсе так нельзя проводить ту прямую и самую безоговорочную параллель.
Скорее, здесь будет уместно нечто другое, а именно стоит же усомниться в том, что за столь короткое историческое время характер, дух и внутренняя стойкость российского народа могли вот претерпеть хоть какие-то довольно-таки конкретные и весьма решительные изменения.
Да и само соотношение военной мощи Наполеона и Гитлера при сопоставлении с мощью России и СССР требует куда только большей осторожности, чем вполне обычно так допускают любители до чего только гладких исторических аналогий.
Наполеон пришел в Россию с великолепно обученной армией, прошедшей серьезную школу европейских войн.
Его солдаты не просто прокатились по Европе легким блицкригом; им действительно пришлось воевать — долго, тяжело и с серьезными противниками.
Иное дело — Гитлер.
К началу войны против СССР он вовсе-то никак не обладал никаким таким совершенно бесспорным перевесом, который и впрямь позволил бы вполне всерьез объяснить те самые наиболее первые поражения Красной армии одной лишь той безмерно подавляющей мощью немецкого противника.
Во многих отношениях все было куда только намного так явно сложнее.
Советская весьма талантливая военно-инженерная мысль, а в особенности в области всякой бронетехники, явно ушла до чего далеко вот вперед — нередко за счет тех чисто гражданских нужд, которые большевистская власть сколь еще неизменно считала разве что совсем так второстепенными.
И потому будет достаточно сравнить немецкий T-III с советским Т-34, чтобы увидеть ту самую до чего огромную разницу между этими двумя танками.
Что же касается тяжелых «Тигров» и «Пантер», то в начале войны они еще никак пока не определяли облик всей германской бронетехники.
Да и сама «Пантера» во многом стала немецким ответом на появление Т-34 — признанием того, какое впечатление произвела советская машина на вконец ошалевшего от ее продуктивности противника.

90
Именно «Жуков» — сталинский ГЕНИЙ, СТРАТЕГ, ВЕЛИКИЙ СПАСИТЕЛЬ ОТЕЧЕСТВА явно так и сумел в 1941 году нелепо и бессмысленно разом угробить огромную часть той военной техники, что была выстрадана всею народной кровью и собрана с бора по сосенке буквально до самого последнего гвоздя.
У СССР к началу войны имелись десятки тысяч танков — несравненно больше, чем у Германии на Восточном фронте.

И вот тут возникает тот самый наиболее простой вопрос: сколько же этой техники было уничтожено в первые недели войны, брошено при отступлении или еще хуже вполне целехоньким попало в загребущие лапы врага?
И кто это потом на этих трофеях галопом по Европам далее разъезжал?
А между тем значительная часть советского вооружения вовсе не была безнадежно устаревшей.
Напротив, отдельные образцы — прежде всего Т-34 и КВ — на тот момент действительно представляли собой невероятно серьезнейшую силу.
То же касалось и ряда других видов вооружения.
Но в первые дни и недели войны — все это либо уничтожено под непрерывными ударами противника, либо попросту так бросалось на произвол судьбы из-за отсутствия топлива, связи, управления и вполне внятной организации отступления.
А бывало и хуже: поврежденная лишь слегка техника явно вот доставалась неприятелю почти готовой к ее последующему употреблению по самому прямому ее назначению.
И неприятель этот был, пожалуй, одним из самых страшных противников во всей же до чего долгой российской истории.
Главные представители немецкой военной машины, при всей той ее до чего только преступной сущности, вовсе не были бездарями.
Они явно умели сколь еще быстро использовать все, что только попадало им в руки.
А оружию, как известно, безразлично, в чьих руках оно оказалось.
Ему вовсе так все равно, по кому палить, кого разить и чью кровь без конца и края проливать.

91
Однако, быть может, весь тот дикий мор и побоище целиком учинил один лишь и только товарищ Сталин — сущий супостат и изверг со своею более чем неизменно же колоритной трубкой?
Мол, «Жуков ему говорил», предупреждал, настаивал, а тот его, бедолагу, и слушать никак не стал.
Однако коли судить по самому характеру Георгия Константиновича — надменному, грубому и вместе с тем по-холуйски зависимому от сталинской воли, — знаменитая фраза:
«Если я способен молоть только чепуху, мне нечего делать в должности начальника Генерального штаба. Отправьте меня на любой участок — могу командовать фронтом, армией, корпусом, дивизией» — на деле могла выглядеть куда менее благородно.
Скорее всего, все было почти полностью наоборот.
Не Жуков гордо бросил вызов Хозяину, а сам Хозяин оказался явно как-никак совсем недоволен своим низколобым, но до поры до времени крайне полезным холуем.
И, возможно, вполне по-житейски Сталин и дал кое-кому понять, что товарищу Жукову и впрямь пора бы начать новый карьерный рост — только вот в том считай самом обратном направлении.
Сталину такой воинственный дурень во главе огромного войска был нужен лишь до тех самых пор, пока соответствовал обстановке: прежде всего в случае удачного наступления на мир, который еще оставался чисто уж временно свободным от его всемогущей пяты.
С умником же явно могла случиться до чего на редкость обидная неприятность.
Настоящий военный человек, согретый лучами честно добытой им славы, мог однажды почувствовать собственную силу — и, чего доброго, со всего размаху дать под зад своему давно одряхлевшему верховному вождю.

92
Жуков в этом смысле был почти во всем, считай ведь образцовым же представителем той самой новой пролетарской военной породы: человек грубой силы, огромной воли и крайне сомнительной способности к тонкому военному мышлению.
Зато действовал он вполне при этом умело и безжалостно — по-комиссарски, с плеча.

Чуть что не так — расстрел.
А у оставшихся в живых зрел в душе дикий страх: раз уж следующими могут оказаться как раз вот именно они.
Это была не старая армейская традиция, а власть пролетарская, сталинская, готовая призвать к ответу не только за поступок человека, но и за его происхождение, связи, прошлое, родню и даже тень чужой вины.
И останься она именно вот строго наследственной, переходя от отца к сыну, а затем к внуку, она, пожалуй, с легкостью рассчитывалась бы и с правнуками за грехи их далеких предков.
Нечто подобное и по сей день можно увидеть в Северной Корее — в этой немыслимо далекой от нормального мира стране.
Однако и в российском случае прежняя преемственность власти местами ощущается до сих пор.
Например, Георгий Константинович Жуков и поныне, ярко и парадно сверкая звездами чужого геройства, официально считается едва ли не величайшим гением Второй мировой войны.

93
Ну а как только у того Жукова чего-либо толком явно ведь не заладилось — скажем, вполне полноценно подготовить страну к тому самому никак никем «нежданному» гитлеровскому нападению, — тут же, разумеется сходу вот находились должные стрелочники.
Для полного обеления и оправдания одного разом так требовалось срочно назначить виновным кого-либо вовсе так значит другого.

И насколько ведь идеально для этакой роли подходил Дмитрий Павлов — подлинный герой Гражданской войны в Испании.
Он, как и Жуков, начинал армейскую службу еще в царской армии в качестве унтер-офицера.
Но, в отличие от Жукова, Павлов затем действительно сколь еще долго и упорно учился военному делу.
За Жуковым же серьезной и систематической учебы во вполне полноценных военных заведениях после сельской приходской школы, по существу, явно так вовсе нисколько не значилось.
Два года кавалеристской школы, похоже, у него главным образом явно ушли только на то, чтобы научиться властно и уверенно держаться в седле.
А курсы высшего начальствующего состава РККА во многом и были созданы только затем, чтобы придать пролетарским богатырям несколько поболее осанистый и внушительный вид.
И вот оно достаточно веское и выразительное подтверждение данных слов из книги Владимира Дайнеса «Жуков»:
«Курсы являлись как бы лабораторией конного дела, и слушатели после их окончания обычно становились в частях главными инициаторами широкого развития конного спорта».

94
Маршал Жуков был точно никак не военным мыслителем, а живым обелиском сталинского абсолютизма в военной среде.
Его мысль двигалась не путем четкого анализа текущих событий, а путем самого так явного усреднения и подавления — превращения живых людей в бескрайне серую массу.
Он вполне мог бы командовать лихим кавалерийским полком или, еще вернее, примитивной ордой.
Но современной армией он уж точно никак ведь не руководил в том еще самом до чего доподлинном смысле этого слова — он ею весьма бесцеремонно манипулировал.
В том самом безмерно большом интеллектуальном смысле Жуков был разве что самым отъявленным лентяем: учиться ему было не просто трудно, а, по-видимому, чисто так внутренне явно невмоготу.
И вот он тот достаточно наглядный пример из книги Владимира Дайнеса «Жуков»:
«…Жуков, при этом последний задал вопрос комиссару курсов: почему красным офицерам, приехавшим с фронта, устроили аттестационную комиссию, в то время как красные командиры аттестации не подлежат?»

В этом вопросе до чего уж весьма прозрачно слышится не жажда познания и не военная требовательность к себе, а сословная обида: почему «своих» смеют проверять, если они уже вполне освящены своей до чего только строгой революционной принадлежностью?

95
В зрелые годы этот сталинский цербер-держиморда был храбр, смел и умен прежде всего только за до чего еще широким штабным застольем.
Причем да в юности Жуков, возможно, и обладал некоторой явной долей сметливости.
Однако вот уже на челе будущего «военного гения всех времен и народов» достаточно так ясно проступало самое заносчивое стремление во что бы то ни стало сделать большую карьеру.

А подобные весьма благочинные чаяния, никак не подкрепленные настоящей жаждой учения и живой работой мысли, при тех совсем иных обстоятельствах вполне могли бы его привести в конную жандармерию.
И именно там он, вне всякого сомнения, и выбился бы в большие люди.
И ясное дело как раз-таки там, надо полагать, он весьма основательно отличился бы в истовом преследовании всякой свободолюбивой крамолы.
Но ничему тому вовсе не суждено было сбыться: грянула Октябрьская революция.
Да и настоящим героем Халхин-Гола Жуков, по существу, нисколько так не был.
Он и тогда оказался скорее вот до чего бессменным палачом собственной армии — самой смертью, подгоняющей всех отстающих.
Главной его полководческой сутью стало умение безо всяких лишних слов принуждать же бойцов выбирать смерть в бою вместо смерти от его собственной карающей косы.
Тем более что за спиной у того солдата сколь неизменно оставались родные и близкие, которых в случае чего-то обвинения легко могли настигнуть самые чудовищные репрессии.
Всю войну маршал Жуков был только и занят покосом: косил человеческие жизни, словно крестьянин на поле траву.
Именно поэтому величайшим стратегом при советской власти стал именно он, а не кто-нибудь более достойный другой.
А случись серьезное поражение или провал важной операции, всегда ведь можно было снова и снова вывести вперед до чего только удобную послевоенную легенду: во всем виноват один Сталин — не выслушал, не понял, услал подальше.
Но настоящий военачальник до самого последнего часа будет отстаивать именно свою весьма твердую точку зрения.
Может ли он разом поплатиться головой за грубое неповиновение диктатору?
Может и еще как.
Но на то он и военачальник, чтобы оставаться солдатом, а не превращаться в ворсистый коврик, покорно стелющийся под ногами великого монстра.

96
Рокоссовский, уже вдоволь свое отсидевший и вкусивший всю «прелесть» сталинских застенков, трижды возвращался после того, как Сталин отсылал его «подумать», — и все с той же с суровой твердостью так и отстаивал свой план операции «Багратион».
А ведь был это поистине невероятный замысел — тот самый ход, который теперь изучают в военных школах как один из самых блистательных образцов стратегического искусства.
Но и это еще не все.

Не будь у Константина Рокоссовского поистине железного характера, то есть не сумей он, никак ведь при всем том нисколько не дрогнув, вполне отстоять собственное видение грядущего наступления, сколь еще многое могло бы сложиться явно иначе.
Тем более, что он считай ведь всею кожей понимал, на что именно тот шел, когда противопоставлял свою целенаправленную волю плотоядным пожеланиям самого сатаны Сталина.
И вот коли бы ему никак не хватило силы духа отстоять свой замысел, война могла бы продлиться несколько дольше — а значит, страна заплатила бы за это новыми человеческими жертвами и огромными материальными потерями.

97
Именно Рокоссовский — этот подлинный стратегический ум — будучи начальником Генерального штаба, скорее, пожалуй, застрелился бы, чем отдал армии преступный приказ: «ни на какие провокации не поддаваться».
Да только кто бы это в то время решился назначить его на столь критически важную должность?
Да и где вообще было место Рокоссовскому в государстве, столь откровенно распластавшем свое рабоче-крестьянское нутро на всей же шестой части суши?
Как вот где?
Как не вполне так само собой разумеется, что за решеткой.
И в тот самый сколь еще переломный для страны момент он сидел именно за то, что оказался слишком вот не в меру умен, чересчур самостоятелен и явно вовсе так неспособен рассуждать исключительно так верно и строго по-сталински.

А ведь все, что от него тогда требовалось, было сколь до смешного явно так просто: научиться же думать не по-военному, а по-сталински.
Да только он этого никак совсем явно не пожелал.
А Жуков?
Жуков был очень так даже вовсе-то недурен на кинопленке — особенно когда держал в своих сиволапых ручищах циркуль склонившись при этом над топографической картой.
Но в реальной работе с картами, замыслами и маневрами этот «великий полководец», по всей видимости, разбирался ничуть не глубже чеховского Ваньки Жукова, слезно писавшего письмо «на деревню дедушке».
И, возможно, как раз-таки именно фамилия и сыграла здесь свою до чего ведь откровенно злую иронию: Сталин сделал Жукова главным холуем своей личной армии — армии, которая армией всего государства являлась скорее всего разве что именно так исключительно же номинально.

98
Маршал Жуков во время той былой войны был уж точно никак не самостоятельным военным мыслителем, а прежде всего именно тем на редкость чудовищным сталинским страшилищем в новой, уже окончательно так чисто пролетарской армии.
Фактически он исполнял роль сурового военного пугала — человека, чья должность заключалась не в тонкости замысла, а в грозной позе, грубом нажиме и самом беспощадном исполнении воли сверху.

Именно это, по-видимому, и прельстило в нем Сталина — великого диктатора, сильного прежде так всего в самом невозмутимом и дьявольски холодном своем злодействе.
Эти двое, Сталин и Жуков, во многом до чего явно мыслили схоже: грубо, однобоко, с самым полнейшем презрением к живому человеку и с верой в силу приказа как в универсальное средство управления историей.
А чисто потому и все приготовления к своей грядущей агрессии они вели до чего однобоко, хотя и с поистине всеобъемлющим пламенем в очах.
А впрочем, можно, конечно, принять на веру и несколько другую точку зрения.
Да только при всем том сколь еще трудно будет понять, каким это образом можно было бы вполне успешно остановить уже начавшуюся агрессию, так ведь и продолжая при этом «не поддаваться на провокации».
Если враг не на учениях, а в действительности явно готовится напасть на нас всеми силами, то его план был уж при этом составлен и впрямь-то до чего ведь весьма значительно заранее.
Место, время и порядок операции были при этом выверены сколь так задолго до первого выстрела.
Ну а провокации в данном случае — это не причина войны, а лишь поиски формального повода: весьма удобная форма для последующего некогда затем оправдания перед историей за кем-то явно и без того на редкость строго принятое решение о том лишь некогда так только грядущем затем вторжении.
С другой стороны, если все, что нам нужно, — это вот выиграть всего несколько дней перед собственным стремительным нападением, тогда приказ «не поддаваться на провокации» вдруг явно приобретает совсем иной смысл.
Раз буквально все тут, с точки зрения логики, выстраивается в одну ту самую прямую линию.
Да только выходит она при этом из под чертящей ее руки совсем так никак вовсе неподобающе той вполне же полностью официальной советской правде.

99
Нападение было самой лучшей формой самозащиты?
Да может оно и действительно истинная правда.
Однако это точно совсем ведь не вся ее вполне настоящая суть.

В грозных планах Советского Союза, по всей видимости, никак не было одной лишь той сколь еще бескорыстной и вздорной мечты о весьма простом разгроме врага на его же собственной территории.
Раз речь тут шла о чем-то куда более широком — о самом безупречно твердом закреплении на тех самых захваченных землях как и о том считай ведь дальнейшем до чего весьма бескрайнем распространении сталинского коммунизма в сытую Западную Европу.
Оба режима — и нацистский, и большевистский безмерно стремились к общемировому могуществу со вполне одинаковой беспощадностью.
Каждый из них явно рассматривал другого не как настоящего союзника, а как чисто вот временного партнера по обоюдному заговору о ненападении.
И каждый, разумеется, собирался в удобный момент более чем злонамеренно обжулить другого.
Они оба сколь еще откровенно стремились разрастись, словно раковая опухоль, убивая и перерождая всякий общественный организм, явно так чуждый всякому их плебейскому духу.
Правда о зверином лике нацизма здесь и спорить уж собственно нечего.
Но разве тот еще сталинский, верный ленинским принципам коммунизм был вот ко всему этому совсем непричастен?
По сути, это был фактически тот же яростный социализм — только не националистический, а интернациональный.
И вся разница тут проявлялась прежде всего в том, что от него буквально всем вот могло достаться в той еще абсолютно равной манере.

100
Ну а теперь все же вернемся к нашей самой так исходной точке.
Единственное, что и впрямь еще могло удержать нацистские полчища от нападения на СССР, — это вовсе не какие-то до чего мрачные игры в поддавки перед лицом провокаций, а один только страх перед грядущими осложнениями на тех вот других фронтах.

Но кого, собственно, должен был бояться Гитлер в 1941 году?
Англии — если еще не окончательно поверженной, то уже вполне загнанной в дальний угол?
А именно поэтому суровый приказ «ни на какие провокации не поддаваться» был не просто ошибочным.
Он был отъявленно преступным, бессмысленным и, по существу, разве что совсем идиотским.
Однако, как уже не раз говорилось выше, этот приказ приобретает до чего на редкость определенную логику лишь в том одном единственном случае: если сам СССР заранее готовил нечто свое.

101
Автору, к примеру, вообще трудно уловить тот самый «гнусный запашок» от смердящего трупа былой империи, как нечто что будто бы сколь неизбежно роняет честь и славу российского солдата.
Настоящая правда о чудовищном сталинском прошлом вовсе не обезобразит лик России как государства.
Напротив, она может еще лишь только прибавить ей более чем причитающегося ей достоинства.

Куда хуже другое: на Западе и по сей день нередко смотрят на русских как на народ грубый, отсталый, пьяный, хитрый и вечно зажатый в рамки жуткой угловатости и несвободы.
И в самой значительной мере этот образ создан не только внешним презрением.
Его создала и сама красная пропаганда — своим до чего беспринципным подчеркиванием тупости, неподготовленности и будто бы считай так самой считай же ребяческой беспомощности советских войск.
Именно она и создала великому российскому воину, дважды спасавшему Европу от тевтонского засилья, сколь неприглядный образ дурака с винтовкой образца 1891 года за плечом и бутылкой Молотова в руках.
Зачем все это было на деле вот собственно сделано?
Ответ, при всей своей нелепости, довольно же прост.
Шулер, пойманный за руку на нечестной игре, часто ведет себя в точности именно так: начинает шуметь, оправдываться, бить себя в грудь и кричать о собственной безмерной тупости, лишь бы вот скрыть сам факт жульничества.
Сталинской бандитской клике был свойствен именно такой авантюризм — авантюризм людей, которые вместо разума верят в удачу, словно игроки у бесконечно вращающегося колеса рулетки.
Когда стало явно никак невозможно переиграть партию, они разом так объявили о своей собственной еще изначальной несостоятельности: мол, они и не могли по-настоящему противостоять такому тяжкому вражескому натиску.
Но сделано это было не из подлинного желания самобичевания и общей честности перед вековой историей.
Нет именно так они ведь и попытались разом прикрыть большой красной ладошкой свои остро отточенные клыки, внезапно оказавшиеся почти бесполезными, когда враг ударил им никак в неподготовленную, беззащитную спину.
Советская тоталитарная система была еще изначально настроена не на оборону, а на движение строго вперед — планомерное, громогласное, с песней и поднятым к верху знаменем.
Она ведь была как есть собственно создана ради наступления, для должного расширения, для «освободительного похода» в наспех раскрытые объятия того мира, который лишь пока еще оставался свободным от всякого коммунистического бреда.
Но когда данный поход совсем вот начисто сорвался, когда вместо триумфального движения вперед начались отступление, хаос и кровь, пропаганде понадобилась новая легенда.
И тогда она столь смачно и заговорила о плохой подготовленности войск, о слабой дисциплине, о неумелом солдате, будто бы не способном своевременно выполнить широкие боевые задачи, возложенные на него родиной.
Так власть оправдывала не солдата, а себя.
Она не снимала пятно с России — она сколь бесшабашно переносила собственную вину на народ.

102
Ну а нынче, судя по всему, что автор увидел в документальном сериале «Алтарь победы», само собою оно вполне вот разом выходит по до чего только меткому выражению артиста-комика Петросяна: «дураки мы все».
Может быть, нынче и впрямь стало хоть немного полегче именно оттого, что российские кинематографисты уже не так беззастенчиво перекладывают горькие беды начала войны на плечи одного лишь только простого солдата.

А между тем именно в таком виде эта легенда когда-то и была явно задумана: нужно же было на скорую руку прикрыть чугунной плитой великий срам перед историей и человечеством.
Ибо кому, собственно, еще было вообще отвечать за самое чудовищное развязывание той бесчеловечной войны, повлекшей за собой бесчисленные жертвы, страдания и муки миллионов вовсе не безликих людей?

103
И главное именно так с нами и поступила подлая советская власть после своей до чего наглядной же неудачи, а именно после самого явного провала попытки стать из ничего сразу всем.
Раз уж все, что ей после этого оставалось, — это совсем беззастенчиво выставить перед всем широким политическим миром людей, насильно ведомых большевиками к коммунизму, в виде неотесанных, тупых и беспомощных существ.

Иными словами, представить их перед всем светом недоумками, будто бы от природы малоспособными ко всякому ратному делу.
Впрочем, все вышеизложенное само по себе еще может вот показаться одними лишь совершенно праздными и пустыми словами.
Ну а сам факт полной неготовности к войне действительно был явно так налицо — он был словно выведен большими красными буквами на грубом челе советской армии.
И все это при том, что, судя по небезызвестной песне, Красная армия была «всех сильней».

104
Ну а всякая боевая техника тут уж явно была вовсе никак абсолютно ни при чем: чтобы ею вполне умело управлять, нужны были в соответствующую сторону повернутые мозги.
А народ, тот видите ли, был до чего еще сплошь никак необученный, малограмотный и разве что только и знал, с какого боку подойти к одной лишь так и увязшей в грязи телеге.
Причем индустриализация и механизация, выходит, тоже вовсе не могли ничем тут никак помочь, а особенно тогда, когда до чего многое приходилось скрывать, вместо того чтобы открыто и трезво понимать, чем действительно стоит гордиться, а чего следует стыдиться.

Нет, может быть, и не стоит без конца стыдиться всего того темного советского прошлого.
Но и сладостно вспоминать былые дни тоже вот нет совсем никакой причины.
Поскольку эти дни ознаменовали не торжество, а крах подлинного величия российского духа.
А тот чисто мифический героизм увековечил не живых, реальных людей, а одно лишь их весьма тщеславное отражение в кривом зеркале самой уж весьма наглядной агитации.
И как то вообще могло быть иначе в жестких рамках идеологии, сколь откровенно господствовавшей над всем вот тогда и вся?
Она довлела не только над умами и душами, но и над телами людей.
Ведь жизнь при СССР даже и в мирное время неизменно оставалась весьма скудной и черной от копоти прошлого, которое будто бы было навсегда так отныне сожжено и преодолено.
Однако, сколь ведь вдоволь разграбив некогда великую державу, этот беспринципный политический режим, несмотря на всеобщее духовное и житейское обнищание, все равно мог без всякого удержу пыжиться, превознося свои ВЕЛИКИЕ индустриальные достижения.

105
Но, может быть, СССР попросту до чего еще внезапно застали врасплох?
Однако в нечто подобное верится с до чего только большим же трудом.
Если удар был точно таким ведь внезапным как и гром среди ясного неба то к чему это тогда было забирать в армию всех годных к службе студентов, если страна и впрямь собиралась жить в режиме мирного сосуществования и ни с кем воевать явно тогда совершенно не намеревалась?
И вот оно тому самое неподкупное свидетельство Вячеслава Кондратьева взятое из его повести «Селижаровский тракт»:
«В тридцать девятом забрали Лапшина с первого курса Литературного.
Да и всех ребят забрали в тот год из институтов, кто годен был к армейской службе.
Остались девушки без ребят».

Так что же, товарищи большевики и вправду сколь доблестно собирались защищать свою страну от некоего лютого супостата-агрессора?
И именно ради этого они и призвали на службу всех тех, кто только мог с оружием в руках вполне отстоять родину, что сколь многими и вправду была в то время весьма ведь горячо так любима, коли уж речь шла о людях того еще самого первого послереволюционного поколения?
Да только нет, на это тогдашняя действительность была вот явно совсем не похожа.
СССР в то самое время вел откровенно же активную захватническую политику: отторгал одну за другой территории у Польши и Румынии, «полюбовно» присоединил к себе страны Балтии, а также до чего еще беззастенчиво он посягал на едва обретшую свою независимость Финляндию.
Можно, конечно, сказать: все это были бывшие земли Российской империи.
Ну так они просто стали советскими.
А куда вот точнее — сталинскими.

106
И, кстати, почти не поддается никаким существенным разночтениям та самая чисто официальная трактовка, из которой черным по белому явно уж следовало: единственно возможная война с участием Красной армии должна была вестись на чужой территории и обойтись малой кровью.
Автор втайне надеется, что никто тут явно не наберется наглости отрицать именно такую «транскрипцию» будущей войны и это ведь была точно никак не та война, которая сколь нежданно и чудовищно началась в июне 1941 года.

А альтернативы всему тому еще ведь в советской теории ведения военных действий, выходит, вовсе никак попросту и не существовало?
Возможно, что где-то весьма отдаленно подобная возможность все-таки явно где-то присутствовала.
Однако слишком так она всецело противоречила единственно верным постулатам тогдашней суровой идеологии.   
Да и вообще из-за общей скудости своих крайне перепрелых мозгов сталинская гвардия попросту никак не брала такую возможность во всякий свой действительно трезвый расчет.

107
И именно как раз поэтому в коварных планах сталинских соколов сама возможность хоть сколько-нибудь успешной агрессии против СССР, по существу, никак совсем явно не предусматривалась.
Слишком уж глубоко мозги этой по-собачьи преданной вождю партократии были пропитаны самой так неусыпной пропагандой, вполне всерьез же предвещавшей скорый и неминуемый конец всему тому крайне «нездоровому» капиталистическому организму.

И именно эта чудовищная загазованность политическими инсинуациями и привела к почти полной потере реалистического восприятия окружающего мира.
А для военной доктрины любой армии подобное издевательство над здравым смыслом разом так и является сильнейшим идеологическим ядом.

108
А в том числе еще и потому, что моральные установки, которые каждый военнослужащий так или иначе получает в армии, затем до чего неизбежно повлияют на его боевой дух — особенно тогда, когда на страну разом вот наползает тень великой и вездесущей беды.

Впрочем, все это, конечно, можно счесть одними лишь только бреднями автора-дилетанта, да еще и поданными с чьего-то вовсе чужого голоса.
Однако разумному человеку все же будет трудно вполне всерьез поверить в нечто другое, а именно будто бы бесноватый пройдоха Гитлер явно так сумел ловко и плодотворно воспользоваться глубочайшей наивностью во всем остальном весьма прозорливого Иосифа Сталина.

109
Неужели Гитлеру и впрямь удалось бесшумно и внезапно напасть на огромную страну, будто бы и близко никак не подготовленную ко всякой той еще ее последующей обороне?
А между тем, если бы кто-либо в сталинском Политбюро уж действительно так и трясся от совсем небезосновательного страха перед возможным германским нападением, он ведь должен был бы тогда прежде вот всего заняться тем одним: строительством сколь надежной и глубоко продуманной линии обороны.

Всякий здравомыслящий политический деятель в такой ситуации обязан был бы самым должным образом укреплять рубежи, усиливать заслоны, готовить страну к тяжелому и долгому сопротивлению.
И ведь такой заслон, вне всякого сомнения, был весьма заранее же создан весьма подчас вполне прагматичной большевистской властью.
Но перед самой войной его почему-то взяли — и к чертовой матери почти так полностью же ликвидировали.
И речь, конечно, идет о знаменитой линии Сталина.

110
Да и вообще, при любом раскладе винить в позорном начале войны следует прежде так всего одно только самое ведь беспринципное и полководчески бездарное большевистское руководство — а вовсе не народ и не якобы совсем вот будто бы чрезвычайно же недостаточное техническое оснащение армии.
Тогдашнее сталинское руководство СССР фактически расписалось в своей собственной беспомощности в свете до чего явной невозможности осуществления ею «должных телодвижений» дабы и впрямь ей посильно как-никак удалось действительно шаг за шагом начать вполне отражать вражескую агрессию, поначалу казавшуюся почти уж именно всесильной.

И произошло это именно потому, что подобное развитие событий с самого еще начала было именно напрочь исключено из всех тех гигантских планов считай ведь той дальнейшей большевистской экспансии.
Они готовились не к тяжелой обороне собственной земли, а к движению вперед — к расширению, наступлению и торжественному переносу своей власти за пределы уже вот доселе яростно ими захваченного.

111
То, что Гитлеру действительно довелось разгромить огромные большевистские силы совсем незадолго до того, как они, возможно, уж сами поставили бы на колени Европу, — мысль горькая, но, увы, никак так не лишенная оснований.
Кстати, среди этих людей вполне мог затесаться и дед автора — другой, не лектор, а профессиональный военный.

Но здесь необходимо внести весьма важное разъяснение.
Жить в преступном государстве и даже быть вынужденным участвовать в осуществлении его коварных замыслов против соседей — само по себе еще никак не является нравственным преступлением.
Преступлением становится разве что добровольное и сознательное участие во всех его до чего бесчеловечных злодеяниях.
И уж в особенности это относится к тем, кто занимает сравнительно высокое руководящее положение и действительно способен принимать решения.
Все остальные чаще всего оказываются лишь слепыми орудиями чужой злой воли.
Сами по себе они почти ничего не решают.

112
Хотя и здесь остается тот самый довольно-таки большой вопрос, а удалось ли бы превратить российских военных в палачей на землях христианской Европы так же легко, как позднее это оказалось возможным в условиях средневекового мусульманского Афганистана?

А тем более в те уже довольно далекие времена, когда еще никак не были весьма вот окончательно переварены в супе развитого социализма все те самые исконные православные ценности.
Правда, во времена великих смут и потрясений эти ценности далеко не всегда удерживали народ от зла, совершенно так никак вовсе и немыслимого во всякой обыденной жизни.
Такова уж страшная стихия всякой исторической разнузданности, когда привычные нравственные пределы рушатся почти в одночасье.
Но все же это скорее исключение, порожденное катастрофой, чем нормальное состояние повседневного бытия.
И бывший семинарист сделал все, чтобы в стране довольно быстро не осталось камня на камне от христианской гуманности, православной кротости, духовного смирения и почитания святых истин морали.
Он до чего еще яростно насаждал принципы личной безответственности, рабского исполнения приказов и бездумного подчинения указаниям, брошенным властью со своего барского плеча.
Именно так человек постепенно отучался быть нравственным существом — и приучался быть винтиком, исполнителем, орудием чужой воли.

113
И воля Сталина была сколь беспредельно же деспотична.
И, как почти всегда бывает в подобных случаях, вождь все больше и больше проникался абсолютной уверенностью в своей собственной явной непогрешимости.
Все его деспотические решения были самоличны и никому не подконтрольны.
А это неизбежно ведет именно к утрате чувства реальности — к растворению в собственных грезах о мире, который на деле живет вовсе не по воле диктатора.

Пахан начал думать о себе как о единственном настоящем игроке, считая всех остальных одними лишь разве что сменными пешками самого разного же калибра.
Но из всего этого еще вовсе не следует, что Гитлеру и впрямь удалось усыпить его давнюю, почти бессонную подозрительность.
Скорее, эта мнимая беспечность говорит о чем-то явно другом: бандит просто не ожидал от уже облапошенного им дешевого фраера самых серьезных агрессивных действий — тем более таких, которые никак не были заранее предусмотрены его собственным, как ему казалось, более чем непревзойденно коварным умом.

114
Однако Гитлер все же не был с самого еще начала той до чего вот всемогущей фигурой, в тени которой до чего безоговорочно пряталась вся верхушка Третьего рейха — и точка.
Во вполне неформальной обстановке его военные советники в начале 1940-х годов вовсе не стояли перед ним строго навытяжку.

Лишь позднее, после всех тех больших и малых неудач восточной кампании, все, кто хотел и дальше продолжать военную карьеру, с подобострастными лицами плотными рядами пристроились именно так за спиной у «гениального стратега» фюрера.
К тому же его клика еще изначально вовсе не состояла из одних лишь серых и тупых чурбанов, неспособных к каким-либо вполне самостоятельным, серьезным и взвешенным суждениям.

115
И во множестве самых разных частностей именно они как раз и правили бал, тогда как рейхсканцлер разве что лишь задавал общий тон и строго указывал нужное политическое направление.
Кстати, именно в этом качестве он и был вовсе непревзойденным шулером, отъявленно подлым и беспринципным интриганом.

Гитлер с первых же месяцев своего правления и впрямь был до чего только бесконечно далек от всякой прагматичной политической осторожности.
А потому все его действия оставались поступками гениального, но до самозабвения самовлюбленного авантюриста.
Он был фактически целиком слеплен из одних только воинственных амбиций, начисто ослеплявших всякую серую толпу.
Захват Рейнской демилитаризованной зоны — лучший пример его дуболомной политики: поставить все на карту одним только резким своим движением.
Однако дураком он при этом вовсе так явно не был.

116
К великому сожалению, в 20 столетии самое же явное наличие вполне ведь определенной гениальности и политического безумства стали на редкость обыденной нормой в довольно-то скромных пределах души одного того чисто как есть отдельно же взятого серого чиновника.
И Гитлер только и всего, что всецело оседлал идею национального возрождения, а также до тихого ужаса скверно и цинично использовал тотальное унижение своей нации в своих собственных своекорыстных целях.
Гении зловредного интеллекта оказались сущими дьяволами в деле того самого немыслимо же чудовищного уничтожения за многие и многие века налаженного и крайне так степенного и пошагового развития потом и кровью нажитого культурного слоя…
И быстро уж они тогда растоптали все человеческое в своих подручных, ну а затем и повели народы во тьму никогда ранее и не существовавших более чем чудовищно брутальных времен.
Писатель Алексеев в его романе «Возвращение Каина (сердцевина)» пишет об этом так:
«Знаешь, я понял: вождями становятся либо гении, либо безумцы.
Нормальному человеку не выдержать власти, не поднять.
Если тебе поверили и пошли за тобой, хочешь, не хочешь, а нужно вести.
Иначе толкают в спину – веди, веди!»

Вот жаль только, что никак он не догадался объединить обе эти категории в некое полностью единое, довольно-то ладно взаимопроникающее целое.

117
Гитлер, к примеру, был отъявленным горлопаном, виртуозно кривлявшимся перед серыми массами простого народа.
Но при всем том он достаточно трезво то понимал: одной его лютой «гениальности» не хватит, чтобы тонкой соплей перешибить довольно толстое полено.

А потому у него до поры было заведено нечто более-менее целесообразное: не он давал армии советы по стратегии, а армия — ему.
И пока все шло удивительно гладко и было на мази, это приносило довольно-таки весьма ощутимые плоды.
Его вмешательство порою носило почти курьезный характер, но от подобных вещей военные могли сравнительно так безболезненно вполне отписаться.
От сталинских же директив отмахнуться было ведь попросту невозможно.
За подобное сколь еще многих ослушников быстро поставили бы в ряд у нескончаемо длинной стены.
И вот он тот достаточно яркий пример сталинской логики — логики, пригодной скорее для простой уличной драки, чем для суровых условий современной войны.
Василь Быков.
«Его батальон»:
«Наступать — вот ваша задача! — повысил голос генерал. — Наступать!
Запомните раз и навсегда!
Пока враг не изгнан из пределов нашей священной земли — наступать!
Не давать ему покоя ни днем, ни ночью. Забыли, чьи это слова? Напомнить?»

118
Однако что там было снова и снова без всякого конца и края более чем вовсе так без толку напоминать?
По существу, всем предлагалось только одно: идти напролом — и потом даже не думать собирать кости наших бойцов после боя.
Причем пока все это происходило не в самом сердце старушки Европы, товарищи большевики, похоже, вовсе так никак не собирались стесняться белых костей, грубо торчащих из сырой земли.
А заодно, кстати, им точно так некогда было эти кости хоть сколько-нибудь толком еще уж подсчитывать.
Да и сам урон врагу при таком способе ведения войны часто оказывался до самой нелепости мал: противник не подпускал к себе близко, бил издали, маневрировал, отходил к ближайшей удобной высоте и закреплялся там так, что выбить его становилось чрезвычайно трудно.
И все это явно не пустая говорильня.
Есть честные писатели, сами прошедшие через ад войны и видевшие ее именно так своими открытыми глазами.
Вячеслав Кондратьев. «Будни»:
«Не знали как следует и про мины, и что пули таким густым смертным роем будут носиться над землей, что и головы не поднимешь — тоже не очень-то представляли.
Теперь знаем все. Знаем и то, что, оказывается, не все зависит от тебя, от твоей храбрости, смекалки, физической силы.
Решает бой другое — сила нашей артподготовки, точные разведданные, количество приданных танков…»

И вот именно это — артподготовка, разведданные, танки, грамотная поддержка пехоты — и выдавалось лишь тогда, когда наверху находился кто-то, не убоявшийся личной ответственности.
Потому что жизнь простого бойца сама по себе тогда почти ничего не значила.
За потерянное же вооружение начальство могло спросить очень строго.
Тут можно было и головы не снести.
А пехоту родимую — ее, выходило, можно было тратить почти без счета.

119
Не жалеть ее было даже не принципом, а на редкость естественным и обиходным постулатом той власти, которая всегда искала самые простые решения на замусоленной бумаге наскоро поставленных перед народом задач.
Все ее грозное стремление к великой победе имело один только массово-наступательный характер напрочь же при этом отстраненный от всякой живой силы простого народа.
А впрочем, что тут ни говори, а победная истерия была, считай вот общим местом обеих новоявленных диктатур.

И ведь главное у обоих этих диких ничтожеств, «безмерно великих вождей», имелась та сколь еще дьявольская способность до чего быстро мобилизовать силы своей нации на борьбу с коварным врагом.
Гитлеру, однако, было в этом смысле значительно проще, чем Сталину.
Он уж точно еще изначально никак не стремился до самого основания переломать старый уклад общественных отношений, а потому его офицеры во многом и оставались людьми, твердо знавшими военное дело.
И были то точно ведь не низменные любители вилять хвостом при дворе дорвавшегося до всех благ земных и небесных семинариста-уголовника.

120
Другое дело, что кавказский бандит Сталин, без всякого сомнения, умел достаточно же здраво и четко использовать талантливых людей — куда получше, чем сын почтового чиновника, армейский ефрейтор Гитлер.
К тому же именно Сталин тщательно собирал по всему капиталистическому миру талантливые открытия в области техники и изобретательства, укрепляя и укомплектовывая свою армию по последнему слову тогдашней военной мысли.

В западном мире любая, даже и самая гениальная идея могла заглохнуть на корню, если не находила финансовой поддержки или доверия со стороны узких специалистов, слишком так слепо уверенных в собственной значимости.
Идея могла быть напрочь ими отвергнута.
Однако при этом ее чертежи и схемы до чего нередко так весьма беспрепятственно публиковались в открытых и общедоступных изданиях — разумеется, коли речь не шла о разработках особо секретных учреждений.
А потому стоило лишь как следует порыться в библиотеках, и можно было обнаружить кое-что такое, что западные специалисты просто вот проморгали.
Бывает и так: взяли да ненароком прошляпили.
А к тому же и своих Кулибиных тогда вполне ведь хватало.
И из всего этого следует, что техническое оснащение Красной армии было вовсе никак не таким беспомощным и убогим, каким его потом до чего нередко пытались представить.
Напротив, по целому ряду направлений оно было чрезвычайно же сильным — местами одним из лучших в мире.

121
Да и армия того времени явно обладала огромной силой, размахом и широким техническим потенциалом.
И единственное по-настоящему дикое, что о ней и вправду можно сказать, заключалось в чем-то совсем другом: сверху ею до чего безответственно управляли люди, слишком так зачастую лишенные всякого доподлинного военного ума.

Впрочем, особенно очевидным это стало после 1937 года.
И произошло это как раз перед тем самым давно уж предвкушаемым большевиками самым так яростным их наступлением на тот сколь необъятный западный мир.
И вот перед этим триумфальным маршем Красная армия была сверху донизу весьма тщательно вычищена от всяких самостоятельно и свободно мыслящих кадров.
Все, кто были себе на уме, оказались тогда на Колыме — в лучшем случае.
Служить остались главным образом те самые заранее со всем уж согласные молчуны.
А ворчуны оказались за решеткой или в могиле.
Да и как тот иначе могло вот случиться после чисток, при которых вместе с сорной травой выдирали и тех, кто в случае легендарной победы над проклятым капитализмом мог бы слишком так высоко затем задрать хвост?
А заодно, чего доброго, стать для зазнавшегося гражданского пахана весьма серьезным соперником в зените собственной военной славы.
И обо всем этом выше уже никак так не раз говорилось.
Но стоит все же немного углубиться в некоторые дополнительные и весьма пикантные подробности.
Да, Сталин не всех своих настоящих боевых генералов убил.
Некоторую их часть он явно так затаил в тех еще леденящих душу застенках.
Но тут важно принять во внимание саму сущность его уголовно-политической психологии.

122
Иосиф Джугашвили прекрасно понимал, что в русском языке совсем не случайно довольно уж рядом стоят слова «битый» и «разбитый».
В них, пожалуй, вполне до конца отражается одна из самых страшных возможностей человеческой природы: того, кого нельзя сразу уничтожить страхом, можно надломить, измучить и превратить в существо, уже никак принадлежащее самому себе.

Тех, кого невозможно было раздавить одним только ужасом, можно было прижать к ногтю обвинениями в измене родине и службе пресловутым иностранным разведкам.
Верховный кровавый правитель предпочитал ломать даже самых близких к себе людей — превращать их в пустые оболочки, с тем будто бы напрочь с вынутым из груди сердцем.
Отправив в лагеря жен Поскребышева и Молотова, он тем самым обезопасил собственные ближние тылы.

123
Да и на тех более низких уровнях Сталин оставил главным образом безынициативных исполнителей своей воли — людей, способных резко выкрикивать короткие команды и держать свое собственное мнение строго так при себе, если оно у них вообще когда-либо на деле имелось.
Исторически достоверным здесь выглядит прежде всего отсутствие у сколь незабвенного «военного гения всех времен и народов», товарища «Жюкова», каких-либо по-настоящему продуманных и взвешенных суждений.

Нет, о недостаточно изысканном вкусе поданного к столу десерта товарищ Жуков, возможно, и мог иметь весьма веское и довольно строгое мнение.
Но к подлинным познаниям в области ратного дела это уж точно не имело ни малейшего отношения.
Маршал Жуков, если и умел что-либо на той войне по-настоящему, так это действовать напролом: карать, давить, расстреливать и принуждать без всякой пощады идти вот сходу слепо вперед.
А кроме того, он был до чего еще верно уж чисто так железно обучен с места в карьер волну гнать такую, что стены Иерихона в логических построениях его оппонентов разом так попросту рушились под лавиной его мата и весьма недвусмысленных хамских угроз.

124
Но все это, конечно, подлое вранье: Жуков был велик и гениален, его ведь сам Рокоссовский достаточно так положительно аттестовал.
Что ж, тогда поневоле обратимся к этому примечательному мнению Рокоссовского о самом ретивом и выдающемся из сталинских палачей — о Его Холуйском Высочестве товарище Жукове.
Константин Рокоссовский. «Солдатский долг»:
«Жуков, как никто, отдавался изучению военной науки. Заглянем в его комнату — все ползает по карте, разложенной на полу. Уже тогда дело, долг для него были превыше всего».

Здесь, прежде всего, надо учитывать, когда именно это все это было написано.
И хотя автор не стал приводить весь абзац целиком, в целом отношение Рокоссовского к Жукову едва ли можно назвать дружественным.
Да он выразил его, крайне так осторожно, одним только весьма примечательным глаголом: «ползает».
Именно это слово даже и невольно выдает, куда больше, чем все то только лишь последующее обязательное возвеличивание долга, дела и душевных качеств «прославленного» полководца.
После этого неудобного глагола Рокоссовскому и впрямь вот нужно было прикрыть слишком так нелицеприятную оценку чем-то более-менее вполне приемлемым для цензуры.
Так и появляется та почти обязательная похвала человеку, якобы целиком же отдавшемуся изучению военной науки.
Но сама картина при этом остается весьма же вульгарно так до чего выразительной: великий стратег не сидит за столом, не работает с картой как с инструментом анализа, а именно ползает по ней.
И в этом уж есть чисто своя до чего невольная символика.
Ибо подобный подход выражает не военную школу — а грубую, почти звериную хватку человека, привыкшего брать не пониманием, а бестолковым нажимом.
А потому здесь куда уместнее будет никак не образ великого мыслителя войны, а то самое на редкость верное определение Виктора Астафьева — «браконьер русского народа».

125
Правда, можно будет тут до чего еще строго возразить, что, мол, мнение Рокоссовского было сколь явно необъективным и основывалось главным образом на его личной неприязни к легендарному Жукову.
Что ж, обратимся тогда к другому свидетельству — куда более многозначительно лестному.
Владимир Дайнес. «Жуков»:

«Л. Ф. Минюк отмечал еще одну важную особенность в подготовке комсостава: “…Памятуя о том, что дивизия дислоцировалась в пограничной зоне и ей вместе с погранотрядом предстояло отражать первый удар врага в случае войны, Г. К. Жуков… держал тесную связь с пограничниками. Отыскивая наиболее выгодные и эффективные тактические приемы действий дивизии, периодически выезжал в пограничный отряд для уточнения и улучшения плана взаимодействия частей дивизии с заставами погранотряда. Весной 1936 года Жуков познакомил меня с командирами пограничников, показал участок границы, входивший в полосу возможных в случае войны действий дивизии, и проиграл со мной несколько вариантов решений на развертывание дивизии и динамику действий…”»

И все бы ничего, если бы не одна весьма существенная прибавка, до чего многое проясняющая, куда только лучше самой вот похвалы.
Владимир Дайнес. «Жуков»:
«По свидетельству начальника штаба дивизии Л. Ф. Минюка, в сложных и напряженных условиях учений выявилась одна примечательная особенность Жукова. Георгий Константинович умел спать, слушать и думать одновременно».

Да уж, это и впрямь воистину редкостная способность.
Нормальный человек, как правило, не в состоянии одновременно спать, слушать собеседника и напряженно думать, будто он при этом вполне вот деятелен и бодрствует.
Так что перед нами либо признак доподлинно величайшей гениальности, либо довольно сомнительное свидетельство того самого казенного восхищения, которому дозволено было видеть ум даже там, где человек, возможно, просто все время ничего и никого не слушая клевал носом.

126
Гений острого, но крайне серого ума вполне благополучно взобрался на трон смотрящего за всею бескрайней пролетарской армией, тогда как многие действительно достойные люди в те тяжелейшие времена оказались под до чего увесистым замком.
И потому нет вот ничего удивительного в том, что Жуковы надвигающуюся на них такую войну сколь еще беззастенчиво проморгали.

Разумеется, кое-кого из настоящих стратегов Хозяин все-таки приберег на всякий случай — но уже в одной только лагерной робе.
А ночью все мыши серы, и паршивому коту бояться их было, по существу, собственно нечего.
Страшна ему была другая сила — та самая так и беснующаяся свора тщательно выпестованных им псов.
Именно поэтому Сталин всегда создавал наиболее подходящие условия для всеобщей разобщенности в высших кругах власти.
Его верные соратники никак не должны были собраться в то самое считай так единое целое.
А иначе им бы все-таки не ровен час и впрямь-таки удалось безо всяких лишних церемоний, размозжить голову своему властелину — гениальному вождю — о те самые до чего острые камни его же сатанинского престола!

127
Но то и впрямь-таки были еще те самые до конца ведь в доску свои.
Ну а те безнадежно чужие политические деятели вождю мирового пролетариата пока еще не были достаточно так вполне полноценно знакомы, а потому во многом и оставались они для него никак вот явно совсем же непредсказуемыми.
Товарищ Сталин, казалось бы, все досконально выверил, просчитал и подготовил.
Но при этом явно так он упустил одну ту весьма существенную деталь: в условиях всеобщей шпиономании тактические подробности рано или поздно попросту уж должны были попасть в руки подлого и коварного врага.
Слишком так многие люди тогда боялись, как огня, что их ни за что ни про что обвинят в шпионаже.
А потому и шантажировать их для немецкой разведки было, по существу, делом до чего только совсем сравнительно нетрудным.

Достаточно было одной той недвусмысленной угрозы: настрочить анонимный донос.
Мол, меня в худшем случае объявят персоной нон грата, а вас по вашим же советским законам посадят — а то и вовсе, без долгих разговоров, пустят в расход.
И подобное, без всякого сомнения, могло вот тогда срабатывать — несмотря на всю плотную сеть секретности, которой были некогда до чего так строго окружены все те самые тщательные сталинские приготовления ко всеобщему всевластию трудового пролетариата на той сколь окаянно круглой, словно человеческий череп, земле.
И это как раз ради этого, надо полагать, и следовало еще приложить все силы, чтобы безо всяких долгих хлопот навсегда распрощаться с герром Гитлером.
Причем в Кремле, по всей видимости, всерьез так рассчитывали почти бескровно, в течение каких-нибудь полутора-двух месяцев, изничтожить всю основную силу его войска.

128
Причем все те тогдашние советские приготовления к той совершенно так иной войне были, по-своему, почти безукоризненными.
Да вот, однако, все это могло сколь еще слаженно сработать лишь в случае быстрой и легкой победы над сравнительно слабым немецким противником, которого большевики считай еще заранее рассчитывали до чего грубо и умело более чем запросто облапошить.

Ну а в тот самый момент когда и вправду возникла та самая чисто так вынужденная необходимость всячески отражать именно ту вовсе-то чуждую нашей идеологии вражескую агрессию, все недостатки командно-административной системы управления войсками сами собой и всплыли наружу — словно дерьмо из прохудившейся канализации.
Да к тому же еще после большевистского переворота значительная часть опытных российских офицеров явно оказалась в чисто так вынужденной эмиграции.
И было уже не столь ведь и важно, жили они там в нищете или в относительном достатке.
Важно было другое: находились они явно не там, где все то образование, опыт и навыки могли бы хоть как-то на деле пригодиться их родине.
А сколько и впрямь таковых потомственных военных людей до чего еще безвременно же полегло на полях Гражданской войны, совсем так недавно тогда отгремевшей своим кровавым набатом?
И на чьей это именно стороне они тогда сражались — сегодня, увы, уже никак не самое главное.
Главное оно в другом: страна потеряла огромный слой людей, умевших воевать, командовать, думать и готовых головой отвечать за отданный ими приказ.

129
И главное — этих людей уже было точно вот никак не вернуть.
И ушли они в небытие именно благодаря той безнадежно злобной красноглазой химере, которая раскраивала черепа лучшим людям и вливала в серые массы веру не в житейское и реальное так вполне достижимое, а в нечто пламенно абстрактное и заведомо при любом раскладе явно неосуществимое.

И главное в тот самый момент, когда на российскую землю пришла та еще нацистская напасть, та же самая власть, не задумываясь, погнала народные толпы до чего строго вперед.
А ведь подобная тактика, не согласованная и не подготовленная заранее на всех уровнях, могла закончиться одними только адскими котлами.
И в этих котлах тогда сварились почти все кадровые части Красной армии.
А вот если бы армиями руководили действительно грамотные в военном деле люди, они прежде так всего организовали вполне надежную оборону рубежей, никак не высовываясь без нужды навстречу лютой и совершенно напрасной смерти.
При малейшей угрозе отсечения даже и одной роты от остальных частей такая рота должна была сколь незамедлительно получить приказ на отход — потому что только так и можно будет ее сохранить в том самом считай боеспособном же состоянии.
Но подобная логика важна именно для весьма продуманной обороны.
При массовом наступлении на врага она почти так не имеет ровным счетом никакого значения.
А сценарий войны до чего же внезапно явно так переменился.
И чего это тут только поделаешь большевистское руководство ко всему этому оказалось вовсе так никак явно не готово.
Однако, как раз-таки для того чтобы никак не признавать своей собственной вины, оно затем и стало спихивать ее на весь тот простой народ.
И общий вывод здесь полностью ясен сам уж собой.
В тяжелейший час великой беды, когда враг с неистовой силой попер на нас, словно тать, а не мы, собрав все людские мощности, дружной гурьбой сами вот так и пошли на него, армии требовались совсем иные командиры.
Не узколобые унтера, не мастера кулачного боя, не погонщики солдатских толп, тупо ведущие людей на убой.
Хотя для вполне удачного наступления, возможно, и могла бы пригодиться могучая рать, заранее собранная у западных границ.
Но при том совсем так изменившемся ходе войны сама ее близость к неприятелю только лишь явно подчеркивала грядущую катастрофу: жертва и хищник внезапно поменялись ролями.
Правда, и та жертва была тем еще подлым и прожорливым хищником.
И все тут сводилось только лишь к тому одному: кто уж это на деле окажется хитрее, ловчее и быстрее.
И в свете того почти так полное уничтожение в самом начале войны множества вооружений, техники и амуниции сразу же безмерно ослабило всю страну.
А заодно и обогатило врага ценными военными трофеями.

130
А впрочем и общее падение морального духа войск также тогда весьма заметно способствовало до чего только быстрому продвижению гитлеровцев в глубь советской территории.
Но одной из тех наиболее главных причин тех еще первых, чудовищных поражений стало почти вот полное нежелание советского режима действительно выстраивать хоть сколько-нибудь реальную линию обороны.
Жуков раз за разом осуществлял до чего провальные, толком ничем сзади подкрепленные контрудары, яростно и бесхозно истребляя и без того крайне обескровленную армию.

А между тем азбука военной стратегии веками твердит одно: серьезное наступление должно быть, во-первых, внезапным; во-вторых, тщательно подготовленным; а в-третьих, обеспеченным достаточным превосходством сил над обороняющимся противником.
Особенно если речь идет не о мелкой вылазке, а о широких боевых действиях против разумно и строго организованной обороны.
Однако эти элементарные вещи, похоже, находились совсем так за пределами всякой подлинной компетенции легендарного Жукова, его прихвостней и прочих наркомов, столь же туговатых на ухо всякий раз, когда им говорили совсем не то, что они хотели услышать от своих до чего подобострастно заискивающих подчиненных.
Причем вообще все, что так или иначе выходило за пределы их личного «здравого смысла», они зачастую попросту и не были способны хоть как-либо действительно воспринять.
Им до зарезу были нужны самые срочные контрмеры и контратаки считай так как воздух для нормального дыхания.
А то, что эти меры могли уж еще оказаться явно во вред делу защиты отечества, они начинали понимать лишь в самом так жутком пекле начисто проигранных ими сражений.
И то — только лишь после того, как уже были напрасно пролиты целые реки солдатской крови.

131
И это именно Жуков и был одним из главнейших архитекторов тех самых панически безуспешных контрударов, которые тогда, как и следовало ожидать, явно так только лишь и закончились невообразимо трагически.
Правда, тут кто-нибудь снова же может весьма вкрадчиво заметить: позвольте, но ведь сам Рокоссовский признавал Жукова годным к высшей офицерской должности.
Что ж, тогда стоит пристальнее взглянуть на военную аттестацию Жукова, данную ему безупречно достойным полководцем Рокоссовским.
Вот она:
«По наклонностям и характеру командир явно строевой (к штабной работе мало годен).
Может быть использован с пользой для дела по должности помкомдива или командира мехсоединения при условии пропуска через соответствующие курсы.
На штабную и преподавательскую работу назначен быть не может — органически ее ненавидит».

132
Итак, наш грядущий великий стратег, по свидетельству Рокоссовского, органически не переносил штабной работы.
А это более чем многое вполне разъясняет.
Поскольку тогда выходит, что это лишь ради главного дела всей своей жизни — удачной военной карьеры — он и мог тупо елозить по карте, неаккуратно разложенной прямо на полу.

Да, Рокоссовский все же признал его годным.
И, конечно, можно сказать, что некоторые самоучки и без книг с их чисто абстрактными теориями будут еще на деле способны, подобно Эдисону, сотворить на радость человечеству электрическую лампочку.
Однако тут явно необходима довольно существенная поправка.
Изобретатель Эдисон нисколько не создал свое изобретение из полной пустоты.
Он лишь собрал воедино довольно многое из того, что до него десятилетиями делалось другими учеными и инженерами.
А главный военачальник, в сущности, должен делать нечто очень даже на то похожее.
Его задача — собрать воедино всю разноликую мозаику происходящего на разных участках фронта и, на основании сведений, добытых кровью, незамедлительно затем рассылать директивы, вполне так соответствующие текущему моменту.
И данные директивы должны были быстрее ветра расходиться по штабам армий, дивизий, полков и батальонов.
Да только если наш великий стратег столь явно органически ненавидел всю штабную работу, то и штабистов он, стало быть, почти бессознательно ненавидел — лютой ненавистью неуча ко всяческим весьма праздным, как ему то казалось, никак ведь никому ненужным рассуждениям.
А из всего этого само собой следует, что его ежедневное взаимодействие с ними слишком так часто сводилось не к совместной работе мысли, а к форменному и беспрестанному запугиванию.
Да и вообще его главная служба, похоже, заключалась в физическом или служебном устранении совсем так неугодных ему «безалаберных» умников.
В советской армии и без того ум явно не праздновался и вовсе так не был никогда в почете.
Раз превыше всего там ценились услужливость, исполнительность и вечная оглядка на высшее, якобы единственно правое начальство.

133
То есть, чтобы быть более-менее достойным советским командиром, иметь много ума было уже почти на редкость предосудительно.
Куда лучше было быть самоуверенным, кичливым, бесконечно требовательным и безапелляционным, то есть именно таким, каким обычно бывает бравый сержант по отношению ко всем простым солдатам.

Да только уж тому сержанту прежде так всего нужны ясные и исчерпывающие указания от кадрового офицера, действительно до конца понимающего свое офицерское дело.
И вот именно такие люди — строго подтянутые, профессиональные, верные не только приказу, но и самому смыслу военной службы, — если и дожили до той невообразимо жестокой войны, то на собственной родине к тому времени почти тогда попросту совсем перевелись.
А кроме того, коли кто из их числа там все-таки и оставался, то уж был он до чего явственно вовсе бесправен.
Ибо бывшие сержанты совсем так бесцеремонно тыкали им под нос дулом нагана и требовали сколь немедленно заткнуться, а затем вприпрыжку в самом расторопном темпе нестись исполнять все их до чего недвусмысленные приказания.

134
И снова вот ниже приведен яркий и живой пример, искрящийся искорками и огоньками самой так исключительно доподлинной жизненной реальности.
Правда, здесь имело место то самое чисто так самочинное, никак несанкционированное властью и совершенно беззаконное присвоение себе высокого воинского звания.
Ну а те, кто получал такие звания вполне официально, уже после войны, в своем узком кругу могли явно гордиться ими со всей же надменной несокрушимостью всякой воинственной тупости.
Василь Быков. «Долгая дорога домой»:
«То и дело на полковых совещаниях зачитывали приказы командования о разоблаченных злоумышленниках.
Запомнился один из приказов, в котором говорилось об одном сержанте, выдавшем себя за командира полка, — тот сержант был его ординарцем. Комполка был убит в бою, ординарец ранен.
Он взял документы убитого, а в госпитале сказал, что это его собственные документы, что он и есть комполка.
После излечения он получил в командование полк и командовал им до самого Дня Победы.
И, должно быть, неплохо командовал, если заслужил на этой своей должности три ордена.
Да и полк был награжден.
На суде у самозванца спросили: “Как же вы, не имея военного образования, смогли командовать полком, да еще во время сражения?”
Сержант-полковник ответил: “Очень просто: комбаты у меня были герои! Вызову, накручу им хвосты, да так, что они бегут в атаку, как угорелые”».

И ведь в этой системе сержант мог в единый миг стать полковником не потому, что вырос до большого полководца, а потому, что сама система слишком часто сводила все то полководчество к умению орать, давить и слепо гнать людей в атаку.

135
Да только сколько бравых солдат после такой атаки совсем навсегда так ведь и оставалось на поле боя?
А особенно коли та атака явно захлебывалась до чего беспомощно никак не будучи сколь еще разумно спланированной умным, деловым и по-настоящему верно обученным командиром.

И это разве что лишь в том переломном 1943 году речь уж далее явно не шла о самом ведь существовании СССР на послевоенной политической карте мира.
И вполне так начиная именно с данного этапа кровопролитных сражений и впрямь уж можно было во всей полноте разом так и заговорить о той другой, безнадежно горькой теме — о цене всенародной победы.
Поначалу же шла немыслимо жестокая борьба за само как оно есть чисто дальнейшее существование России на политической карте грядущего мирового переустройства.
То есть — быть ей вообще или не быть после того в любом случае самого так  неизбежного еще в конце концов окончания Второй мировой войны.

136
И вся ведь страна тогда остро нуждалась в самой надлежащей защите от кровожадных полчищ эсэсовских убийц.
Ведь они действительно могли низвести многомиллионное население до жалких остатков — и, судя по самому вот замыслу нацистской политики на Востоке, именно к этому все и шло.

Это было достаточно ясно, черным по белому, выражено в плане захвата СССР — в той самой «Барбароссе».
И потому остановить этих заправских душегубов было первостепенной задачей всего народа, официально именуемого советским.
Да только для достойного выполнения этой жизненно важной миссии требовались совсем так иные военачальники.
Это должны были быть люди большого и светлого ума — те, кто с честью и достоинством и впрямь еще стал бы яростно оборонять родные рубежи, как до них это делали их далекие предки.
Но где их только было взять, если вокруг оставались главным образом низколобые лизоблюды, подобострастные сколь низменно юродствующие карьеристы и наглые лжецы?
И главным среди них был тот самый, и поныне чересчур достопочтимый товарищ СМЕРТЬ — Жуков.
А настоящие военные люди были рядом — в тюрьмах, лагерях, застенках.
Освобождай любого, как говорится, вручай ему флаг — и отправляй на фронт искупать свою «жуткую вину» перед самим товарищем Сталиным.
Причем главная их вина заключалась вовсе не в измене, а в том, что эти люди представляли для ничтожного вождя персональную, пусть даже чисто гипотетическую угрозу.
Ведь при случае, на гребне военного успеха, они действительно могли бы отнять у него власть — ту вот самую власть, столь жестоко и дико узурпированную кривой рукой серого партийного функционера.
Именно поэтому товарищу Сталину были никак не нужны умники во главе армии — особенно во времена его лишь разве что случайно несостоявшегося «крестового похода» во имя освобождения старушки Европы от того самого невероятно жестокого капиталистического ига.

137
Унтер-офицеры былой царской армии и вправду могли сгодиться разве что на одно: повести войска строго вперед — и только вперед.
Причем этим воинствующим неучам чисто гипотетически предстояло делать это, непрерывно подталкивая пинками под зад куда лучше знающих свое дело профессиональных военных.

Именно пролетарская революция сразу выдала тупым невеждам в руки хлыст, чтобы им было сподручнее гнать большую волну на всякого, кого они пожелают, из числа отныне бесправных товарищей военных.
Но все это, разумеется, могло сгодиться лишь для молниеносной, победной и почти бескровной тактики коварного удара из-за угла.
Для разумного ведения обороны тупое «вперед, там коварный враг» уже совершенно не годилось.
Здесь требовалось действовать куда обдуманнее: понимать, что именно ты делаешь, зачем двигаешь войска, где удерживаешь рубеж, когда отходишь, где сохраняешь силы и где наносишь ответный удар.
А с пеной у рта нагонять на подчиненных безумный страх в надежде, что враг в тот же миг чудом оробеет, — это уже было не командование, а грубая имитация военного дела.
Ничто подобное не могло помочь при вынужденной обороне собственных рубежей.
Это могло пригодиться разве что там, где заранее планировался спешный захват чужих территорий.

138
А впрочем, точно так же надо бы сколь ведь на редкость до чего еще откровенно заметить: при всем том была крайне важна и весьма вот существенная преемственность поколений.
А ее-то как раз и не хватало в той еще ведь более чем должной мере, поскольку далеко не все офицеры царской армии в 1917 году радостно и безоглядно изменили той самой своей еще изначальной присяге.

К тому же и тот сколь незабвенный товарищ Сталин, вполне ведь доселе успевший во всяком военном смысле до чего бесславно и беспрецедентно себя вконец дискредитировать, явно никак не придумал ничего действительно лучшего, кроме как всецело продолжить точно ту линию сурового подталкивания войск вперед — к грядущей славной победе.
И это именно в тот сколь откровенно критический для всей страны момент он по-прежнему отдавал своей личной армии до чего ведь более чем безапелляционные, лаконичные и предельно конкретные указания к действию.
И, разумеется, эта считай во всем так бесчеловечная воля и стоила миллионов и миллионов человеческих жизней — тех самых жизней, которые при том более разумном руководстве еще возможно было хоть как-то вполне сохранить.
Даже его сталинские соколы - горе-вояки, окажись они под менее безумным давлением сверху, могли бы хоть иногда сколь здраво воздерживаться от излишне рьяного вмешательства в самые конкретные детали военных операций.
Потому что подобное вмешательство почти всегда было чревато обильным кровопролитием, уносившим в небытие жизни доблестных патриотов, безумно гордых своей нищей страной.
Тупое и грозное давление на старших офицеров со стороны бездарей с партбилетами только лишь и толкало армейских военачальников ко всяким роковым ошибкам.
Они зачастую боялись сделать неверный шаг сильнее, чем попасть под вражескую пулю: за таким шагом могли последовать разжалование, трибунал или расстрел.
И понятно, что больше всех рисковали именно люди честные и прямые — те, кто не умел изощренно кривить душой, изворачиваться, а при нужде понуро отмалчиваться.
Зато уж всякие мерзкие подлецы, трусы и паникеры охотно брали на себя роль судей: они “отсеивали зерна от плевел”, сплевывая через плечо слова «штрафбат» и «расстрел» при одном лишь малейшем подозрении в чьей-то лояльности.
Их главной “боевой задачей” становилась уже никак не борьба с врагом, а грубая проверка и перепроверка подозрительных людей — тех самых, кто малыми группами выходил из бесчисленных окружений начала войны.
А ведь гитлеровцы обходили наши части с флангов в том числе потому, что кругом царили хаос, суматоха, неразбериха и полная сумятица бестолковых, противоречивых приказов.

139
Именно из таких ключевых моментов и складывался весь дикий драматизм первых дней войны — перенапряжение нервов и мускулов людей, встретивших ее в самом так лютом еще начале.
Тогда, можно сказать, явно вот как и не было единого фронта. Было одно только кровавое месиво, из которого потом и было кое-как сшито длинное, во все стороны рваное, латаное-перелатаное лоскутное одеяло советской обороны.

Причем главной его слабостью стал отчаянный хаос властных распоряжений, сыпавшихся со всех же сторон сразу.
А именно это во многом и предопределило самые наглядные успехи немецкого командования на бескрайней, почти так ныне бесхозной советской территории.
И понятное дело, что той основной же причиной столь далекого отката нашей армии под натиском германских войск было как раз именно то, что люди, отвечавшие за чужие судьбы в СССР самого так бесславного образца 1937 года, слишком уж часто оказывались чудовищно гнусными прихлебателями.
Разумеется, и прежде такого рода людишек в длинных коридорах новой пролетарской власти было до чего так еще уж явно немало.
Но раньше они никак еще не составляли столь абсолютного большинства.
После долгих и тщательных чисток рядов вся эта революционная накипь так и полезла на самый верх.
И этакие до самозабвения преданные партии функционеры умели, пожалуй, лишь только одно: в случае острой необходимости на ходу до чего откровенно строить геройские рожи.

140
Впрочем, эти люди и впрямь были весьма суровы и воинственны — но главным образом все это проявлялось именно тогда, когда речь шла о серой массе «народного мяса».
Лично себя они сколь неизменно берегли, нежили и лелеяли.

Такие «бравые» стратеги охотнее всего искали способ воткнуть врагу нож в спину, чем встретить его лоб в лоб.
А когда это становилось попросту вот далее невозможным, им только и оставалось так это лишь брать ноги в руки и спешно удирать глубоко в тыл, куда так далече от всякого пламени сражений.
Защита собственной шкуры была для них и впрямь куда дороже всего остального.
И при всем том именно они с невообразимым рвением как раз и толкали под свист пуль тех, кто был значительно лучше их самих.
И именно как раз подобное «подбадривание» со стороны большевистской власти продолжалось, без всякого сомнения, до самого последнего дня этой до чего только бесконечной войны.
День за днем она растягивала людям жилы, и потому то общемировое побоище до сих самых пор и тревожит чьи-то старые раны — раны души и сердца.
А в точности та тщеславная власть и поныне пребывает в до чего чудном самосозерцательном упоении от своей якобы сколь величайшей роли в деле спасения всей страны.
Вся российская держава, как и прежде, укутана точно тем знаменем.
Цвета подчас меняются, но великодержавная суть остается точно той же.
А между тем самое явное неумение стратегически мыслить очень даже быстро обогащает врага знанием всех плюсов и минусов технического оснащения армии.
И советское трофейное оружие стало для гитлеровцев одним из дополнительных залогов успеха при захвате значительной части европейской территории СССР.
А между тем все ведь радужные перспективы немецкого командования могли растаять гораздо так раньше — словно сизый дым, еще до той ранней и лютой зимы, которая в конце концов и ударила по всему тому гитлеровскому наступлению.
Однако к тому, чтобы этого никак не случилось, приложили руку довольно многие.
И одним из первых среди них был именно так товарищ Жуков.
Его военное мышление, по существу, сводилось к одной кривой извилине — да и та, всецело так оно казалось, была явно набекрень.
Он куда охотнее думал о радостях великого штабного разгула, чем о той вполне настоящей войне, идущей где-то там, за пределами застолья и начальственного крика.
О войне этот «гениальный стратег» вспоминал главным образом только тогда, когда нужно было разнести в пух и прах тех, кто не торопился бесславно и наобум бросать людей на вражеские пулеметы.
Ничего, кроме матерной науки, Жуков, так уж кажется, вполне вот всерьез явно не знал и знать не желал.
Еще раз напомним: он не учился по-настоящему — разве что по временам чего-то там полностью так сколь бездумно заучивал.
Каким уж был он крайне недалеким сельским дурнем, лишь вчера с печки слезшим, вот в точности таковым, он при всем своем парадном блеске, до конца своих дней собственно и оставался.
А мемуары свои он, по-видимому, лишь слегка и безо всякого особого глубокомыслия чисто так по временам несколько корректировал.
Писали же их за него те самые высоколобые доценты, которые некогда до чего еще невозмутимо накропали для дорогого генсека Брежнева «Малую землю».
Это ведь именно они весьма кропотливо и создавали бездарю славную биографию — разумеется, не просто так, а за немалую мзду и вполне земной почет.

141
И дело ведь ясное вся та еще изначально морально прогнившая большевистская верхушка никогда вот особенно не отличалась ни светлым умом, ни здравым смыслом, но хитростью они обладали самой же неимоверной.
И если в преддверии войны СССР действительно готовил собственное вероломное вторжение, то как раз тогда и можно будет предположить: именно из-за своей железобетонной тупости Жуков и попытался почти по букве воспроизвести тактику Халхин-Гола — тактику, разработанную вовсе не им самим, но затем до чего строго уж взятую им на вооружение.

И ведь главное говоря о том, по существу, на Халхин-Голе Жуков сам ведь вовсе уж никак не воевал.
Он там скорее разве что только присутствовал — вездесуще, псевдопатриотически, и чисто так представительски.
Он там на деле был разве что чем-то вроде свадебного генерала при должном дележе победы, осуществляя то самое сколь еще строгое политическое командование от имени гениального вождя и вполне ведь олицетворяя его светло-рябой лик в той совершенно обезличенной армейской среде.
Хотя вот, общие задачи ставил как раз именно он.
И, судя по всему, именно так его убогого умишка собственно так именно на то и хватило: однажды уже сыгранную партию попытаться повторить почти так под копирку.
И его при всем том совсем ничего хоть сколько-то особенно не тяготило и явно не настораживало.
А впрочем, маршалу Жукову никогда ведь не было никакого большого и настоящего дела до всякого того или иного лучшего будущего своей необъятно широкой страны.
Его вполне так по-настоящему занимала, прежде всего, одна только собственная карьера.
А сколь еще весьма же удачное ее построение явно ведь вытесняло из его головы всякую мысль о том, что враг тоже способен проводить параллели, читать замыслы и делать выводы.
И потому вот он и мог еще тогда умудриться напасть на нас первым.

142
Но все это случилось уж несколько так явно только лишь некогда потом.
А до того самого исключительно весьма ведь рокового часа все, казалось, шло полностью так чисто потому чисто еще заранее разработанному плану.
Жуков, столь на редкость гениально втирал Сталину очки: в должный час Красная армия геройски перейдет в грозное наступление, и Германия до чего уж весьма незамедлительно падет к его ногам.

А гражданскому пахану именно таковой свой, в доску верный пес в военной форме и был тогда собственно весьма так полезен и нужен.
Для его черной души важнее всего было только одно: чтобы главное руководство войсками всецело находилось в жестоких и мозолистых ладонях человека, явно не склонного ко всякой самостоятельной мысли.
Сталин всей душой трясся за ту сколь непосильную для него ношу политической власти.
Именно поэтому внезапный подвох со стороны Гитлера просто не находил места в его вполне так до конца трезвых расчетах.
А потому он считай в упор отказывался видеть черную тень, столь откровенно так и наползавшую на его страну.
И тем наиболее главным основанием его чувства безопасности была именно та слепая вера в то, что он сам непременно уж всегда успеет ударить первым.
Ну а при данном раскладе краснознаменному диктатору было поистине важнее всего никак не потерять контроль над всею своей торжественно победоносной армией.
А товарищ Жуков в этом смысле был сколь до конца более чем на редкость благонадежен.
Сталин верно оценил этого дурака-солдафона — и именно потому и назначил как раз ведь его главным своим прихвостнем внутри армии, чтобы тот так сказать всегда был у него под рукой.
Жуков являл собой почти идеальный образец политически благонадежного командующего всеми теми сталинскими личными войсками.
Именно такой прыткий, расторопный, совсем не наспех взращенный плебейской властью палач и был нужен бессменному вождю, чтобы в нужный час вонзить длинный нож в трепетно бьющееся сердце старушки Европы.
А при случае его вполне вот можно было и прихлопнуть как муху ладошкой.
Он все-таки был точно никак не Буденный считай так живая легенда Гражданской войны.
Буденный, по крайней мере, действительно имел один Георгиевский крест.
Жуков же, очень даже на то похоже, свои кресты только ведь позднее до чего беззастенчиво себе разве что явно так приписал.

143
Поскольку никаких до чего особых и бравых подвигов, похоже, и в помине нисколько так не было.
Во всяком случае, трудно поверить, чтобы за пленение одного того крайне незадачливого австрийского офицера какому-нибудь молодцу сразу вот навесили на грудь два Георгиевских креста перед всем строем.
Отцы-командиры вряд ли могли бы расщедриться на подобное даже при самой горячей личной симпатии к своему храброму солдату.
К тому же сам собою остается вопрос: где именно Жуков мог отыскать того австрийского офицера на артиллерийской батарее, где он, скорее всего, не столько доблестно служил, сколько попросту тянул свою унтер-офицерскую лямку?
Разве что этого офицера ему действительно доставили уже готовым — связанным, перепуганным и почти торжественно врученным судьбой с небес для его еще только грядущей маршальской биографии.
Да и за одну ту контузию, какой бы степени она ни была, обычно полагалась скорее больничная койка, а не немедленное увенчание Георгиевским крестом.

Впрочем, сама контузия, возможно, и была Жуковым получена вполне заслуженно — если не от подвига, то хотя бы от увесистого удара прусского вояки о землю, коли его сбросили на Жукова с аэроплана.
И ведь главное именно такую контузию при желании можно было потом разыграть как по нотам.
Голь, как говорится, очень даже на выдумки хитра, особенно когда ей нужно срочно обзавестись героическим прошлым.
Из всего этого следует, что свои Георгиевские кресты Жуков, по всей видимости, невозмутимо и беззастенчиво попросту приписал себе сам.
Маршалу Жукову они были нужны для более полного увенчания лаврами собственной военной карьеры: советская слава выглядела куда внушительнее, если к ней можно было пристегнуть еще и царские кресты.
Но даже если чисто гипотетически нечто подобное и было, это ровным счетом ничего не доказывает.
Солдатский Георгиевский крест может послужить подтверждением личной храбрости.
Но он никак не является свидетельством выдающихся полководческих качеств.

144
Да только вот ведь чего сколь непременно так стоило явно же сходу на редкость незамедлительно тут еще разом так сходу же присовокупить.
Георгий Константинович Жуков во время Гражданской войны был уж вполне зрелым и взрослым человеком.

Аркадий Гайдар в семнадцать лет командовал целым полком.
А вот о полководческих талантах Жукова, якобы уже тогда нашедших свое «гениальное проявление», чего-то ни слуху ни духу.
Эскадроном командовать — дело не столь ведь и хитрое.
А знаменитые его подвиги могут до чего еще всерьез так рассматриваться разве что в виде предпенсионной байки, до чего еще наскоро присочиненной недалеким умом как есть заранее же рассчитанной на полное отсутствие всякой должной критики.
То два коня в один день под ним убило, то белые чуть ли не зарубили его самого.
И всякий раз верный политрук, будто бы из-под земли, в нужную минуту всегда поспевал на выручку — именно тогда, когда того до чего настоятельно требовала сколь еще зловеще накалившаяся обстановка.
А между тем все это очень даже напоминает известную рыбацкую байку: сначала рыбак разводит руки не слишком широко — мол, такую уж рыбину поймал, потом шире, потом еще шире, а под конец выходит уже не рыба, а целое морское чудовище.
На большее у Георгия Константиновича фантазии, похоже, так явно вот не хватило.
А все этого следует сделать лишь тот до чего вполне так окончательный вывод.
Жуков никак не стал военным гением в результате самым тщательным образом разработанных им огромных операций.
Его сделали гением задним числом — уже тогда, когда победе понадобилось бронзовое лицо, грубый голос и подходящая фамилия на пьедестале.

145
И, кстати, именно маршал Жуков с его столь откровенно гусарскими замашками и мог вот вывернуться фактически наизнанку, лишь бы до чего наглядно показать, какой он и вправду безобидный, беззаботный и совершенно безоружный.
Мол, и мысли у него нет ни на кого внезапно так, до чего исподтишка нападать.
А между тем именно ему, по всей видимости, и довелось развеять последние сомнения, еще хоть как-то остававшиеся у нацистской верхушки.

И это скорее всего, именно с этой бравой целью перед самым началом той страшной войны товарищ Георгий Жуков и распорядился до чего наспех демонтировать на новой государственной границе буквально все, что только возможно было демонтировать для одного ведь разве что вида.
Ясен пень, этим он сколь еще непосредственно хотел продемонстрировать герру Гитлеру всю силу своих сугубо мирных намерений.
Но все оказалось попросту без толку: тот в них так ведь нисколько и не поверил.
И не поверил Гитлер  прежде всего потому, что ему слишком настойчиво тогда разъясняли: все это делается лишь для отвода глаз.
Спрятать три линии военных эшелонов было вовсе так именно что невозможно.
Да и без того гитлеровцы прекрасно то понимали: их самолеты-разведчики столь свободно летают над советской территорией не потому, что Сталин ничего не замечает, а потому, что ему до зарезу необходимо выиграть еще немного времени перед своим собственным ударом.

146
К собственному удару до чего только многое было считай заранее весьма уж тщательно подготовлено.
А вот о самой должной обороне на случай, если гитлеровские войска явно сумеют упредить сталинские замыслы, эти самые «ясные соколы», похоже, вполне уж всерьез и близко никак не подумали.

Или, точнее говоря, они здесь до чего позорно облажались — из-за самых очевидных недостатков собственного рассудка, более чем чрезмерно пропитанного лживой идеологией и потому далеко не всегда на деле способного трезво воспринимать существующую реальность.
Тоталитарная идеология людей, недавно пришедших к власти, пожирает быстро и без всякого остатка, выплевывая наружу все, что в них еще оставалось от семейного воспитания, совести и житейского здравомыслия.
Для тех же, кто сколь обстоятельно обосновался на лаврах мнимого, будто бы грядущего всеобщего счастья, это атеистическое вероисповедание постепенно превращается всего лишь во внешнюю одежду.
Старая ленинская клика истово верила в постулаты марксизма и была готова воплощать их в суровую реальность любыми путями.
А вот поздние приспособленцы, спесиво и сбоку припека примкнувшие к этим рядам, прежде так всего уж явно боялись подумать о чем-либо действительно существенном своими крайне неповоротливыми мозгами.
И до чего только явственно они трепетали, словно перед страшной заразой, при одной только мысли о необходимости принять самостоятельное решение — тем более решение срочное, заранее никак так не согласованное с вышестоящим начальством.

147
В Третьем рейхе, по крайней мере пока он не надломил себе хребет на восточном фронте, ничего подобного чисто советской всеобщей боязни самостоятельного суждения явно никак не наблюдалось.
Эсэсовского и партийного начальства боялись прежде всего в сфере политической благонадежности, то есть ничем неприкрытого несогласия с общим духом нацизма.

Однако в области практических расчетов, а особенно военных, простая житейская реальность все же не всегда была начисто задавлена суровой догмой.
Там вполне допускалось высказывать собственное видение дальнейшего развития событий — даже если оно порой шло вразрез с официальной самоуверенностью нацистского режима.
Немецкая военная и государственная машина, при всей своей преступной сущности, долго сохраняла привычку к прагматизму, расчету и взвешенному анализу.
Личные мнения в нацистской Германии, разумеется, не были свободны в подлинном смысле слова.
Но внутри правящей и военной верхушки они все же не исчезли столь безнадежно, как это случилось в сталинской системе.
И потому главари нацистской партии довольно быстро уяснили: предложенный Сталиным договор о ненападении был лишь временным альянсом, не имевшим настоящего будущего.
Однако без тех до чего выпукло наглядных сталинских приготовлений к грядущей советской экспансии Гитлер, возможно, отложил бы восточный поход до полного уничтожения до самого так нутра ненавистных ему либеральных демократий.
План «Барбаросса», конечно, был детально разработан.
Но он мог еще ведь остаться только лишь на бумаге, если бы не самые очевидные для немецкого руководства намерения большевизма к дальнейшему расширению — в том числе за счет новых территориальных приобретений Третьего рейха.

148
И хотя крепкая дружба между двумя диктаторами была сколь довольно-таки призрачной видимостью, Адольф, по всей вероятности, еще вот мог бы какое-то время явно поддерживать весьма примиренческий союз с Иосифом.
Но Сталину этот союз был нужен прежде всего как тяжеловесный таран — временное средство для решения собственных задач.
Да и западные державы, надо сказать, тоже могли видеть в Гитлере подобный инструмент — в узком, сугубо практическом смысле.
Для них он мог быть силой, направленной на последовательное разрушение большевистского очага, который пугал Европу не меньше, чем сама старая Россия в ее имперском облике.
В начале XX века у западных держав действительно имелись веские причины опасаться России — старой или новой, в самодержавном или большевистском обличье.
В сущности, для них это порой было почти безразлично: на востоке все равно оставалась огромная евразийская сила, способная влиять на судьбу всего континента.
И это ведь происходило явно задолго до эпохи ядерного оружия, когда реальная военная мощь измерялась никак не возможностью взаимного уничтожения, а численностью армий, пространством, сырьем, промышленностью и старым имперским духом.

Для изнеженных жизненными удобствами цивилизованных держав подобные империи, еще никак не утратившие наступательного инстинкта, представляли серьезную опасность.
А потому для их политического ослабления годились абсолютно любые самые разные средства.
Подобная логика имела глубокие исторические корни.
Французская революция, например, некогда сильно ослабила позиции Франции.
И это вовсе не было заранее тщательно же спланированным английским актом, но стало для британской политики весьма поучительным историческим примером.
После большой революции вскоре одна за другой стали появляться и другие — рангом поменьше, но уже нередко подогреваемые извне, исподволь и с вполне так весьма определенным расчетом.
Чего тут поделаешь к началу XX века накопленный опыт точно также по-прежнему вдохновлял островное королевство Британию на самые коварные интриги против многих совершенно чуждых ей материковых соседей.
Однако вот с первого раза вполне устранить главную опасность на евразийском континенте никак им не удалось.
Убить и расчленить Россию революцией попросту явно совсем не вышло.

149
Однако истинная прочность Советской России выяснилась вовсе не в первые, неистово трудные годы до чего уж зловредного и злополучного большевистского правления.
Германию тогда явно так еще не судили столь ведь откровенно строго.
Она была, в сущности, своей — европейской, понятной, пусть и несколько доселе явно же в чем-то вот вполне провинившейся.
Ее хотели прежде так всего усмирить, ослабить и выгрести из ее карманов, считай что все до последней мелочи.

Да и то чисто первоначальное французское ограбление Германии после Первой мировой войны было, по существу, симметричным ответом на те репарации, которые Бисмарк потребовал с Франции после франко-прусской войны 1870–1871 годов.
Французы — народ довольно же скаредный и чрезвычайно злопамятный.
Этот исторический ракурс был необходим именно для создания весьма полноценной межвременной перспективы.

150
И что же из всего того, собственно, следует?
А следует из этого как раз-таки то, что Веймарская Германия и Советская Россия были почти вот заранее обречены на крайне уж важное и обоюдовыгодное сотрудничество.

Связь между этими двумя изгоями Европы была проста, понятна и вполне естественна.
Однако ни о какой искренней дружбе там, разумеется, речи не шло.
Поскольку буквально все сводилось к одной лишь чисто уж вполне взаимной необходимости.
Веймарская Германия до чего же остро нуждалась в скрытом восстановлении всего своего былого военного могущества.
Ну а на своей собственной территории ей было строго-настрого запрещено делать почти так все, что хоть сколько-нибудь относилось ко вполне серьезной военной подготовке.
А та до чего беспутная Советская Россия, в свою очередь, сколь неотложно нуждалась в обучении своих специалистов — сначала азам, а затем и более тонким сторонам военной науки.
И ведь до чего еще быстро это сотрудничество стало не просто техническим обменом, а частью куда более широкого стратегического замысла.
Именно для этого, по сути, и требовалось заново выпестовать немецкую военную машину.
Николай Стариков, не отрицая очевидных фактов, все-таки явно лукавит: СССР не просто предоставил Германии территорию и небо.
Он помог ей в том самом относительно безопасном месте восстановить важные элементы всей той военной школы, которая позднее и стала одним из оснований ее будущей грозной армады.

151
И вот в тот чрезвычайно же сложный и переломный момент, когда руководители западных стран вполне осознали, к чему все это до чего неизбежно так еще клонится, они, разумеется, разом и порешили воспользоваться всею сложившейся ситуацией с самой наибольшей для себя выгодой.
Соответственно, с их стороны и были предприняты весьма суровые и вполне толково расчетливые дипломатические усилия, дабы придать всей этой нелицеприятной ситуации новые корни и новое направление.

Иными словами, нужно было всеми силами повернуть стрелку компаса германской агрессии в единственно желательную для них сторону.
Это было для них исключительно важно: иначе могло случиться нечто совсем явно непоправимое.
Им, по существу, хотелось стать доблестными секундантами в самоубийственной дуэли между Германией и Советской Россией.
Но для этого нужно было, чтобы в Германии к власти пришли именно крайне правые силы — достаточно озлобленные, фанатичные и всею своею черною душою готовые и впрямь-таки видеть в большевизме своего главного исторического врага.
Да и могло ли то быть иначе, если западные демократии вовсе не устраивала роль пассивного наблюдателя, ожидающего, пока еще та относительно доброкачественная опухоль германской государственности окончательно приобретет угрожающе злокачественные коммунистические оттенки?
И потому они, со своей до чего «благороднейшей» стороны, сделали слишком так многое для того, чтобы Веймарская республика бессильно рухнула оземь.
А на ее месте, словно заранее подготовленное самой же логикой эпохи, затем и возникло отъявленно националистическое тоталитарное государство.
И ведь той главной исторической миссией данного государства, как многим тогда могло показаться, как раз и должна была стать война против разросшегося черного спрута сталинского большевизма.
А впрочем, и сам Сталин, без всякого сомнения, приложил руку к становлению в Германии именно такого откровенно преступного нацистского государства.
Так что весь этот чертов клубок интриг еще долго так никому не удастся распутать вполне до конца.
Да и, пожалуй, нет большого смысла с негодованием притворяться, будто бы мировая политика когда-либо вообще была чистым и прямым делом.
Она всегда была опутана такими нитями, что, потянув за одну, неизбежно задеваешь десяток других.

152
И лучше мы всего этого вернемся к тому самому до чего незабвенному сталинскому холую — достопочтенному товарищу «Жюкову».
Его вертикальный карьерный рост был сколь еще крепко увязан с до чего только ярым его умением выстраивать сеть грязных интриг. Ну а задурить мозги и втереть очки он мог кому только угодно — и, собственно, пользовался этим довольно же часто.

И как раз именно в этой области он и добился своих наиболее так небывалых успехов.
Его скользкому и хваткому уму нужно было прежде всего одно: безмерно же привилегированное положение, вполне достойное его собственного мнения о самом так себе.
А вовсе не подлинное преуспевание всей его армии.
Честь ее знамен, по большому счету, его тоже едва ли особенно так волновала.
Он был властелином собственного имени — и одновременно с этим сущим невольником чисто своих крайне предвзятых, с самого потолка взятых мнений.
Такие, как он, могли без зазрения совести плюнуть кровавым плевком в солдатский котелок — плевком только что расстрелянного ими «за трусость» чересчур так сметливого командира, который на деле был способен никак не робеть перед любым начальством.
А потому и мог он запросто отказаться до чего еще весьма расторопно выполнять его чисто цирковые команды.
Чем-либо иным существенно помочь героически сражающимся частям, отдающим жизнь за родину, люди такого рода — пусть и в погонах, усеянных большими звездами, — попросту вот явно никак не могли.
Строить героические рожи и орать в трубку благим матом было, по существу, их считай так единственным бравым военным талантом.
А нечто подобное могло бы еще пригодиться разве что главарю какой-нибудь племенной орды.
Но те времена давным-давно уж прошли.
Эпоха безумно смелых набегов осталась в том еще крайне далеком прошлом.
В современной войне настоящий успех заранее определяется строгим и систематическим расчетом.
А без него спонтанно и бесшабашно выдвигаться куда-либо явно не следует даже и в планах пока еще существующих в чьей-то отнюдь не царственного ума голове.

153
Вот, к примеру, те слепые контрудары, сколь беспрестанно захлебывавшиеся своей, а не вражеской кровью, — удары по противнику, действовавшему четко, умело и вовсе не одним лишь разве что совсем озверелым инстинктом.
И ведь, ясное дело, именно они — наряду со многими другими причинами — приблизили СССР к поражению в той не столь и далекой войне.

А война эта и без того была страшнее и ужаснее всех прежних ристалищ минувших эпох.
В Дубно, Ровно, под Сельцами, а тем более под Ельней никакая сталь вовсе уж явно тогда не закалялась в тех до чего еще бесплодных попытках прогнать хитроумного врага с родной земли.
Нет, скорее именно там и обрушивалась считай так последняя стена обороны на подступах к Москве — та самая стена, которая без подобных панических наскоков могла бы явно так оказаться куда только суровее, прочнее и долговечнее.

154
Кроме того, вместо того чтобы бить по наиболее слабым местам противника — именно там, где решительный удар мог бы позволить окруженным войскам с неистовой силой прорваться из все плотнее сжимающегося кольца, — советское командование самозабвенно следовало иному принципу: айда, братцы, единым скопом в атаку.

И главный герой войны, Жуков, поныне превозносимый над всеми прочими как «маршал Победы», и здесь сколь так весьма многозначительно возвышался даже и над тем самым сколь еще беззастенчиво-бравым большевистским здравым смыслом.
Поскольку у того совсем неправо прославленного Георгия Константиновича, похоже, не наблюдалось ни малейшего признака вполне нормальной и чисто житейской логики.
Во всех его действиях присутствовало главным образом только одно: тупое рвение — либо резко рвануть вперед, либо никому не позволить сделать ни шагу назад.
И, похоже, именно в этом и проявлялась вся пресловутая «гениальность» товарища Жукова, некогда проклинаемого тысячами и тысячами глоток.
Он словно нарочно выбирал из всех возможных военных решений именно то, глупее которого трудно было хоть как-либо себе вот даже и вообразить.
И, скорее всего, именно ему в голову и пришла эта самая шальная и «гениальная» мысль: строго потребовать от всех тех крайне обезличенных родов войск ни в коем случае никак не оставлять слабые, ненадежные позиции, давно уже обойденные врагом с трех, а то и более сторон.

155
Самые безапелляционные требования до чего яростно отстаивать укрепления, совсем так давно оказавшиеся в тылу врага, были уже не военной строгостью, а самым полнейшим бредовым абсурдом.
И не менее страшным преступлением была и та «святая» большевистская традиция без зазрения совести, без разбора и почти автоматически отправлять в ГУЛАГ собственных бравых солдат.

Да и кто вообще мог таким образом мучить людей, едва сумевших уцелеть в немецких лагерях, — своих же бывших военнопленных?
Многие из них сдавались врагу чисто так вовсе вынужденно.
Они не поднимали руки от трусости, чтобы только вот никак не погибнуть в бою.
До этого их бешено толкали вперед, метя в самый низ спины.
Они шли, а сзади их никто толком не прикрывал.
И подобная стратегия была не только бесчеловечной, но прежде всего непрактичной.
Точно так же оборона до последнего человека рубежей, давно уже никому не нужных с объективной военной точки зрения, была делом убийственным в самом том прямом еще смысле.
Так Родину не защищают.
Так только зазря кладут людей в сырую землю — бессмысленно, безотрадно и безо всякой пользы для общего дела.
Враг уже давно, как у себя дома, разгуливает по дальним тылам, а передовые части Красной армии все еще никак не могут добиться от своего крикливого командования ясного приказа оставить слабые позиции, предназначенные для обороны еще вот разве что позавчера.
Но какой от них теперь прок, если давно пора затыкать прорехи сзади?
А для этого нужны живые люди.

Мертвые с таким делом уж точно не справятся.
И вот, «героически» махнув на все рукой и сколь еще легко отправив войска на короткое боевое задание в один только конец, советская власть бесхозно сгубила лучшие надежды вполне так верно здравомыслящих армейских чинов.
А между тем при несколько ином раскладе эти люди вполне могли бы законно рассчитывать закончить войну на своей территории уже в том же году — или, самое большее, в следующем.
Своими героически-паническими контратаками советская власть беспрестанно втаптывала в грязь саму надежду на скорую победу над немецким противником, который, как позднее выяснилось, вовсе не был до чего так совершенно всесилен.
Просто этот наглый нацистский агрессор до той поры еще не был хоть как-то по-настоящему приучен к тому, что и ему кто-то может начать вполне успешно, твердо как и вовсе беспроигрышно всеми-то силами сопротивляться.

156
Ну а те сколь всемогущие страны Европы, «преотлично же подготовленные» к войне с фашизмом, попросту разом сдавались на милость победителя — чуть ли не безо всякого настоящего боя.
В то время как советские пограничники держали свои рубежи значительно дольше, чем вся доблестная и куда так точно поболее многочисленная рать французской армии.

Англию же спас, по существу, один только широкий Ла-Манш.
Будь у нее хоть где-нибудь узкая полоска суши, связывающая ее с континентальной Европой, и вот тогда из попытки создать собственный «Крымский вал» у англичан, скорее всего, ничего бы явно так и не вышло.
Немецкая армия именно в России впервые встретила достойного противника.
Во всех иных случаях она брала верх над неприятельскими войсками примерно так же, как боксер-тяжеловес берет верх над боксером веса пера.
Вермахт шел по Европе почти как на парад: воевать ему там, по существу, было особенно не с кем.
Да и сама та война в Западной Европе имела странно победоносный, почти показательный характер.
Именно потому, что страны Западной Европы оказались совершенно никак не готовы к мощнейшему немецкому натиску.
Но после войны признаться в этом им было, разумеется, никак не по силам.

157
Ну а в тех до чего пышно убранных пенатах насквозь безгрешной страны СССР родная коммунистическая партия только и делала, что лила помои самой незамысловатой и бессовестно наглой лжи.
Она придавала настоящим реалиям войны облик красочной феерии, где главным был уже не свет истины, а лишь его кому-то безупречно нужный и должный отблеск.

Вместо того чтобы воздать должное будничной доблести самых обычных людей, войну чаще всего освещали с позиции восторженного восхваления некоего чисто абстрактного геройства.
Победу слащаво и пафосно озаряли пламенем высочайшей доблести, но самих людей, добывших эту победу, вовсе не спешили считать теми, кто едва вот выжил в сущем аду войны.
Их привилегии были ничтожны по сравнению с тем, чего они действительно вполне заслуживали за спасение мира от фашистского супостата.
Но нет — их предпочитали видеть всего лишь членами общего строя, который четыре года бодро шел по тропе, якобы протоптанной отчаянно доблестными партийными работниками.
Партия, как всегда, вела народ вперед и с песней — единственно верной дорогой.
И страна, разумеется, была ко всему готова.
Да только к чему-то вовсе вот явно другому.
К вражескому нападению 1941 года она готова явно так не была.
И это особенно лживо звучит на фоне общего состояния дел в Европе, где попросту не оказалось никакой настоящей силы, на деле способной действенно противостоять фашистскому натиску.
Но советская, а затем и российская пропаганда все равно топталась разве что только на одном и том же месте, прямолинейно указывая лишь на то, что наши войска будто бы ни к чему не были подготовлены, а наши воины воевать попросту совсем так никак не умели.
На самом же деле в безысходном положении оказалось прежде всего высшее армейское командование и политическое руководство нашей тогда еще вовсе так необъятной родины.
Именно они все время хотели только наступать — безоговорочно, напролом, а главное на чужой территории.
Там они, как и нацисты, заранее чувствовали себя почти как дома.
Ну а крайне простого, будничного знания мутных реалий настоящей войны у них не было вовсе так и в помине.
Дикая инерция их неповоротливого мышления требовала самых немедленных контратак.
Но при таком ходе событий эти контратаки фактически означали самую неминуемую гибель кадровой армии.
А о том, чтобы вовремя отступать, сохраняя главную ударную силу — боеспособное войско, — с их чудовищно однобокой точки зрения не могло быть вообще вот и речи.

158
Силы тогда явно ведь расточались настолько бессмысленно и зазря, что вывод здесь вполне так заранее ясен: бесполезная растрата человеческих жизней в самом начале войны совсем безмерно же отдалила всякую возможность скорой победы над тем еще навеки проклятым фашизмом.
Когда действительно пришла пора защищать нефтяную каспийскую артерию, тех людей в строю уже почти так явно ведь не осталось.

Слишком многие задолго до того полегли почем зря — подчас совершенно же вовсе напрасно.
Другие оказались в самом глубоком тылу у бравых гитлеровцев, в плену, в окружении, в лагерях.
И именно потому тогда уже приходилось набирать совсем безусых пацанов, еще лишь только вчера оторванных от материнской груди.
Они далеко не всегда толком знали даже то, как именно держать в руках огнестрельное оружие.
И все-таки — как смогли, так и отстояли они свою великую родину от сапога немецкого ефрейтора Гитлера.

159
Сталинград также ведь спасла и самая явная находчивость Чуйкова, поставившего тяжелую артиллерию на левом берегу Волги — там, где враг никак не мог ее достать прямой наводкой.
Однако вот с точки зрения недалеких, но твердолобых умов, это вполне еще могло показаться вполне так аполитичным, пораженческим решением, продиктованным паникой и личной трусостью.

И ведь именно к подобным «дальновидным» выводам собственно и могли бы сколь еще весьма уж быстро прийти доблестные лишь в самой отъявленно лживой писанине органы НКВД и это как раз они и были чрезвычайно чутки к любым крайне подозрительным проявлениям всякой самостоятельной мысли.
Причем, конечно, и на левом берегу Волги нашу тяжелую артиллерию могла вот достать вражеская дальнобойная артиллерия, а тем более авиация.
Но все же там был уже никак не тесный пятачок последней советской земли во всем том почти полностью разрушенном городе.
На левом берегу  Волги более чем вполне так на редкость хватало жизненного  пространства.
А кроме того когда бомбардировщиков Люфтваффе встречает зенитная артиллерия, да еще и наши истребители раз за разом атакуют их со всех сторон, даже хорошо обученные немецкие асы не могут за один вылет сравнять с землей все, что им приказано было загодя еще разом так полностью разбомбить.
И кто это теперь знает, что именно могло бы случиться, прояви Чуйков в этом вопросе явное малодушие?
Чего это еще вообще уж могло ведь собственно быть, если бы он испугался всем общеизвестной реакции орденоносцев из НКВД?
И кто бы это тогда спас советскую нефть?

160
И чем это тогда стали вот заправлять танки и самолеты, если бы бакинская нефть раз и навсегда перестала поступать через Волгу на фронт?
Может быть, простые солдаты должны были бы в этаком случае научиться волоком тащить на передовую все военное снаряжение — на собственных руках, сквозь грязь, снег, кровь и огонь?

Причем делать это им, разумеется, полагалось бы до чего самоотверженно и отважно как говорится во имя великой общей победы над общим заклятым врагом.
А впрочем дело ясное к чему-либо подобному советским людям точно вот было никак не привыкать.
То есть если уж надо, по заданию родной партии они и целые горы, дружно навалившись плечом, с места так разом сдвинут.
И ведь в те самые отчаянно гиблые времена всей той чудовищной войны, опустошавшей души, именно чудеса храбрости советских солдат и должны были стать самой подлинной искупительной жертвой за всю ту сколь несусветную умственную немощь и глупость вовсе так бесталанного партийного, а вовсе уж никак не армейского начальства.

161
И сколь же велико было число лучших воинов, до чего наспех брошенных в атаку, стоявших насмерть, а затем безвестно и напрасно погибших — без всякой явной пользы для их сколь исконно доблестного ратного дела?
К тому же все те мелкие чревоугодники, сколь еще насуплено восседавшие на своих пухлых задах во главе «героически-истерических» военсоветов, удивительно так охотно подражали тем самым супостатам — гитлеровским капиталистам.

При этом они совершенно вот искренне признавали самих себя тупорылыми бездельниками, неспособными ни к какой весьма существенной умственной деятельности.
Однако при этом все те довольно очевидные свойства собственного интеллекта они самым скотским же образом сходу при этом явно переводили красной стрелкой на других — на тех, кто своим зачастую вовсе же напрасным геройством разом ведь так и расплачивался за все их откровенное верхоглядство, трусость и бездумно осатанелую пролетарскую тупость.

162
А ведь и впрямь на самом уж острие армейской верхушки тогда до чего еще всевластно взгромоздились сколь так невежественные солдафоны, способные разве что визгливо выкрикивать самодурские, спесивые команды и без конца материться почем зря.
А заодно — слепо расстреливать, «как бешеных собак», всех, кто осмеливался напористо и долго им явно так совсем недвусмысленно перечить.
Во многих частях Красной армии, по существу, никак так не практиковалось довольно-таки длительное и серьезное обсуждение с младшими командирами будущих планов наступательных действий.

Старшие военачальники и слушать не хотели чужого мнения — тем более мнения веского, но отчаянно же чуждого их всему их пролетарскому уму.
Низшим чинам оставалось одно: безропотно и незамедлительно выполнять любые указания, даже и самые мимолетные и на редкость плохо обдуманные.
Причем вот до чего только многие пролетарские генералы, совсем не имевшие никакого настоящего высшего военного образования, буквально с полуслова понимали, чего это от них еще ждут гражданские руководители страны.
Именно поэтому такие лицедействующие солдафоны и были кое-кому вполне житейски потребны на заранее облюбованных местах.
Эти штабные карьеристы почти на лету принимали к сведению всякое верховное пожелание — не умом, а всею своей шкурой.
А затем, со всей дикой и неуемной энергией, партийные ставленники в армии вполне так верно и нажимали на нужные рычаги.
И делали они это именно для того, чтобы те же самые «верховные пожелания» были как можно скорее вколочены в головы их до чего еще многочисленных нижестоящих подчиненных — зачастую вовсе не таких уж тупоголовых, как хотелось бы их главному начальству.

163
И главное именно так и обстояло же дело со всем тем бездумным копированием фашистской тактики удара по всем направлениям.
Единственный более-менее успешный контрудар, нанесенный гитлеровцам под Москвой, выглядел все же довольно-таки явно совсем неумело и безнадежно раздробленно.
А в связи с этим и были впустую истрачены силы, которых потом никак так критически не хватало под грозным небом Сталинграда.
Но еще выразительнее вся эта командная нелепость проявлялась в чем-то явно другом.
А именно в результате полного провала тактики «держаться любой ценой» советские войска порою бездумно сдавали без боя позиции, вполне вот удобные для более чем длительной обороны.
Виктор Некрасов описал подобную ситуацию в своей повести «В окопах Сталинграда», за которую, он между прочим, получил Сталинскую премию. Имя Некрасова в список лауреатов включил лично великий диктатор.
Так что перед нами не какое-нибудь грязное постперестроечное вранье, а свидетельство человека, прошедшего войну и признанного еще той самой властью, которую никак нельзя заподозрить в излишней любви к очернению собственных легенд.
И вот он — крайне же неприглядный отход наших войск, описанный Некрасовым с большой художественной силой:
«Обороны на Осколе более не существует. Все, что вчера еще было живым, стреляющим, ощетинившимся пулеметами и винтовками, что на схеме обозначалось маленькими красными дужками, зигзагами и перекрещивающимися секторами, на что было потрачено тринадцать дней и ночей, вырытое, перекрытое в три или четыре наката, старательно замаскированное травой и ветками — все это уже никому не нужно. Через несколько дней все это превратится в заплывшее илом жилище лягушек, заполнится черной вонючей водой, обвалится, весной покроется зеленой свежей травкой. И только детишки, по колено в воде, будут бродить по тем местам, где стояли когда-то фланкирующего и кинжального действия пулеметы, и собирать заржавленные патроны. Все это мы оставляем без боя, без единого выстрела…»

А между тем, может быть, вовсе уж явно не стоило тогда уходить с позиции, вполне удобной для длительной обороны и сколь хорошо защищенной от вражеских пуль и снарядов?
И ведь именно эти слова Некрасова как раз и пронзают казенную, ярко начищенную медь всех тех обезличенных обелисков.
Кстати, в немецком фильме «Сталинград» 2003 года русская женщина тоже ведь сколь выразительно описывает, в какой же в великой спешке отступали советские войска перед врагом, который при всем том явно не был до чего только несметным и вовсе непреодолимым.
И ведь именно эти же люди затем героически держали оборону Сталинграда.
А значит никак, не по собственной инициативе те солдаты совсем незадолго до того нелепо и поспешно брели мимо городов и деревень, которые им, по всей военной логике, следовало бы по мере сил сколь отважно защищать.
Но великое ничтожество Сталин, дрожа мелкой дрожью от одной только мысли, что его армия снова получит прямой удар в лоб, будет рассеяна и взята в плен, безапелляционно потребовал незамедлительного отката войск к Волге.

164
А между тем это именно ведь тогда и надо было хотя бы ненадолго, но всеми силами вполне еще разом так упереться в обороне — в ожидании холодов, что как известно были, начисто убийственны для немцев.
И ведь речь в тот момент шла никак не о чем-нибудь совсем второстепенном, а о самой же сонной артерии всей Красной армии — о Волге.

Однако Сталин, этот «великий гений», как всегда, отпраздновал труса.
И его панический возглас:
«Все к Волге! Прикрыть Волгу!» чуть было не сыграл похоронный марш по всей дальнейшей российской истории.
Так оно и было, потому что именно он один тогда решал буквально так все и вся.
Он был единственно главным в самых суровых вопросах судьбы необъятной страны — и с точки зрения собственного окружения, и с точки зрения всей окаянной системы власти в СССР.
Причем, в особенности явно это вполне же полноправно проявлялось именно в те наиболее решительные и судьбоносные моменты. Но во время той войны таким моментам, попросту казалось, совсем так не было и не будет конца.
И все же для этакой власти никогда ведь попросту не было ничего удобнее, чем переложить всю полноту ответственности на тот до чего и впрямь безвременно безгласный простой народ.
Однако коли вполне уж всерьез заговорить о чьей-либо до чего еще совсем неизгладимой вине за просчеты беспутного начала войны, то становится совершенно так полностью ясно: во всех стратегических провалах — от первых катастроф и до самого далекого окончания Второй мировой — была виновата прежде всего командно-административная система.
Именно она вовсе ведь попросту уж никогда не терпела каких-либо серьезных возражений против своего единственно верного и безапелляционного мнения.
А главным, самым же напыщенным самомнением этой системы как раз вот журчали и бухали слова усатого «гения всех времен и народов» — человека-клопа, до безумия перепугавшегося за собственную шкуру.

165
То есть за все те до чего неисчислимые бедствия чудовищного военного лихолетья ответственность несла прежде всего проклятая советская власть.
А народ, как всегда, был «виновен» лишь в одном — в своем величайшем героизме.

И не впервые в русской истории именно этот героизм и должен был всецело искупать собой тупость, лежебокость, нерадивость и головотяпство высших эшелонов власти.
К тому же с первого дня войны стало очевидно: дипломатический корпус с поставленной перед ним задачей мирного урегулирования никак не справился.
И если уж говорить о чьей-либо общей неготовности ко вполне успешным военным действиям, то речь тут должна идти не о народе, а о сущем провале усилий государства.
Именно в этом и заключается вина той сравнительно малой кучки людей, которая явно никак не сумела предотвратить невероятно трагическое развитие всех тех дальнейших событий.
Кроме того, весьма своевременное оповещение войск о той лишь пока надвигающейся до чего еще грозной военной опасности и приведение их во вполне надлежащую боевую готовность — это прямая обязанность руководителей страны.
И уж точно никак не зона ответственности простого народа, который, подобно пионеру, будто бы и впрямь еще должен был в одно только мгновение оказаться готовым буквально так именно ко всему.

166
Да и вообще, коли та отчаянно самодурски правящая коммунистическая партия Советского Союза никак не была готова к иному, куда более неприглядному сценарию развития событий, то это уже вина не народа, а самой власти.
Никто ведь вовремя и загодя — говоря на ее же дремотно-могучем языке — не оповестил СССР о том, что туповатый фраер может вдруг безо всяких излишних церемоний достать из-за пазухи длинный нож.

И приставить этот нож к горлу бандита, совершенно при этом ошалевшего от подобного нового и совершенно так неожиданного для него расклада.
Ведь бандит держал свой длинный пистолет довольно же расслабленно и был вполне до конца уверен, что все у него будет разве что только на мази.
Но фраер резким и почти неприметным движением выбил у него оружие из рук — и тут же невозмутимо начал шарить по оттопыренным карманам самого вора.
А ведь в реальной жизни, при определенных обстоятельствах, нечто подобное действительно может еще вот на деле случиться.
Причем сама необходимость подобного рода крайне низкопробных, на первый взгляд, сравнений имеет под собой вполне реальную историческую подоплеку.
И Сталин, и Гитлер преступно взобрались на такие высочайшие троны, которые прежде и не снились даже властителям самых темных веков.
При этом оба они в своем изначальном прошлом никак не принадлежали ни к одной из подлинных элит высшего общества.

167
Причем им обоим до чего безудержно захотелось одной и той же весьма полновесной власти над всем этим миром.
И победил в этой чудовищной схватке именно тот, кто сумел выжать из своего народа куда побольше пота и крови на той до чего же беспощадной войне за их полубезумные величайшие ничтожества.

Сталин и Гитлер были антиподами.
Но их политическая природа, при всей своей явной полярности, во многом была почти так на деле идентичной.
Ни один из них не доверял другому ни на грош.
Иное — лишь бурные фантазии тех, кому вполне так хочется видеть исторические процессы через пенсне околонаучного, до чего скрупулезно же выхолощенного бреда.
Да и вообще подобные псевдоисторические тенденции существуют разве что ради одной той крайне незамысловатой «правды» — правды, обслуживающей принципиально дешевые политические мотивы.
И, кстати, устойчивый стереотип о том, что будто бы Гитлер весьма вероломно и чуть ли не из-за угла напал на сколь как всегда невероятно доверчивого товарища Сталина, не имеет под собой абсолютно никакой вполне серьезной нравственной и политической основы.
Сам факт нападения, разумеется, был.
Но сказка о простодушно обманутом Сталине — это уж тот самый на редкость заплесневелый домысел тех официальных лиц, которые и по сей день заинтересованы в бессмертно живучей, безоговорочно наглой кривде.

168
Причем разум говорит, что настоящую правду следует же искать под диким слоем исторической грязи и пыли.
То есть на самом вот деле великие губители народов только и делали, что беспрестанно играли в географические карты, и каждый до чего злонамеренно при этом старался обжулить партнера.
И Сталину это почти вот тогда удалось.
Просчитался он, пожалуй, лишь в том одном: слишком уж поздно он осознал, что не весь западный мир состоит из жадных лохов, узко глядящих на происходящее сквозь призму собственных эгоистичных амбиций.

И потому в адовом пламени его черной, величественно черствой души разом так и сгорела самая затаенная его мечта — мечта о скором общемировом господстве диктатуры пролетариата.
Он уже никак не мог далее вполне всерьез возлагать надежды на то сладострастно ожидаемое им грядущее торжество, когда весь мир, наконец, окажется под железной пятой его красной химеры.
И все это отнюдь не басни в стиле дедушки Крылова и не повторение якобы отъявленно подлой лжи «предателя» Виктора Резуна.
Резун не перебежал к врагам во время войны.
Он сбежал от социализма — а тот, надо сказать, и есть один из самых страшных врагов человечества, независимо от того, интернациональный он или национальный.
Что же касается Герцена с его «Колоколом», звеневшим неизвестно уже по кому и во имя чего, то вот он, пожалуй, куда только весьма вот поболее заслуживал бы того самого звания «грызуна».
Но вернемся к той еще загодя заданной теме.
Если на деле существовала вполне реальная опасность войны, грозной тенью неотвратимо надвигавшейся на страну, то должны были быть хоть как-то  предприняты какие-нибудь весьма действенные превентивные меры.
Вместо этого высокие договаривающиеся стороны слишком так доверительно подписали некий чисто бумажный, а потому во многом так совершенно липовый договор.
Приговор ему был вынесен считай так еще задолго так заранее чем он был подписан.
Одна из сторон вскоре неизбежно бы его нарушила — во имя чисто собственных, единоличных и совершенно шкурных интересов.

169
И здесь и впрямь еще надо безо всяких обиняков до чего ведь строго заметить: если бы кто-то в Стране Советов действительно от всей уж души опасался, что на него, не ровен час, завтра до рассвета внезапно нападут, он явно не стал бы защищаться от подобного варварства одними только теми давно просроченными филькиными грамотами.
За мирное время, прошедшее между двумя мировыми войнами, в СССР было построено великое множество самых так разных и поистине величественных оборонительных сооружений.

Вот только что с ними случилось перед самой войной — об этом у нас еще пойдет разговор во всем том дальнейшем.
Уважаемые читатели, следите за грядущими событиями.

170
Ну а весьма своевременно возвращаясь непосредственно к теме пакта Молотова — Риббентропа, сразу так необходимо отметить: он никак не мог быть чем-либо иным, кроме самой так явной разновидности жесткой туалетной бумаги.
Раз подписан он был с таким сколь откровенно самозваным, беспринципным и бесчеловечным диктатором, каким был герр Гитлер.

Да, формально его привел к власти тот вполне же будто бы демократический механизм.
Но всю этакую весьма тщедушную демократию Гитлер затем довольно быстро и весьма толково всячески развалил.
Он стремительно внедрил собственные принципы управления страной, опираясь в том числе и на параграфы прежней конституции, так или иначе касавшиеся чрезвычайного положения.
Тем самым он создал условия для подчинения всей Германии своим личным политическим нуждам.
И все это при том, что националист Гитлер в самой Германии был, по существу, иностранным паразитом: австрийцем, а не уроженцем этой страны.
Да и все его принципы были до чего беспросветно авантюристическими.
Такого человека по-настоящему умиротворить было явно так никак невозможно.
А потому бесконечные поставки пшеницы и всего прочего никак не могли помочь делу.
Да и ежу понятно: настоящего людоеда ничем так явно не задобришь.
Чтобы надежно защититься от его только вот возможного нашествия, нужно было прежде так всего наращивать и обновлять собственную огневую мощь и обороноспособность.
И под настоящей защитой отечества от любой возможной агрессии заклятых врагов-интервентов автор имеет в виду не бумажные договоры, а вполне конкретные меры: тайное минирование мостов, шоссейных и железных дорог, прилегающих к границе; рытье траншей; возведение полос препятствий — и все прочее в том же духе.

171
Причем точно так же была необходима и самая вот непосредственная готовность в случае донельзя серьезной необходимости весьма незамедлительно отступать — пусть даже и очень далеко к дальним рубежам.
На войне подобное случается сплошь и рядом, а еще подчас и совершенно нежданно-негаданно.

И если вовремя не осуществить жизненно важный в данных обстоятельствах откат войск, то им будет вполне еще обеспечена самая так безрадостная перспектива — застрять в глубоком тылу у нагло и безудержно прущего вперед противника.
А части, оставшиеся без снабжения, связи и возможности получить подкрепление, уже куда безопаснее бритвы, надежно закрытой в футляре.
Для лютого врага они становились скорее тяжкой обузой, чем настоящей военной силой.
А из всего этого разом и следует, что самой так страшной ценой отчаянно воинственной большевистской принципиальности в самом еще начале войны и стали все те совершенно бесчисленные адские котлы.
Именно в них главная ударная сила Красной армии очень даже быстро вот превратилась в обезжиренный куриный бульон.
Причем в роли общипанных курей куда раньше сельских кур оказались наши бравые воины кадровой армии.
А народное ополчение, затем пришедшее им на смену, было гораздо слабее, значительно разношерстнее и зачастую вооружено чем попало.
И вся эта слащавая эпопея «ни метра советской земли» вскоре так явно и обернулась для наших солдат пленом, а для врага — существенными трофеями.
И главное — всего этого могло бы никак так никогда и не быть.
Однако визгливо-бравые неучи с партбилетами в кармане были до чего еще самозабвенно зациклены на яростном отстаивании еще изначально обреченных и безнадежно недолговечных рубежей обороны.
Ведь никакой лихой храбрости не хватит, чтобы отстоять то, что не подкреплено сзади весьма надежным тылом.
А про беспрестанные встречные бои и говорить тут никак не хочется: солдат тогда посылали не навстречу противнику, а прямо в лапы лютой и неминуемой смерти.
А между тем отходить по важным тактическим причинам — вовсе не значит беспорядочно драпать без всякой оглядки.
Организованный отход сохраняет относительную боеспособность войск, их моральный дух и возможность твердого управления частями — еще не разодранными в клочья, не рассеянными и не полностью до конца совсем так деморализованными.
Более того, организованное отступление вызывает у солдат не разложение, а горькое чувство вины и желание при первой возможности вернуться назад.
Полное же окружение, наоборот, выматывает душу и тело даже самым смелым и отважным.
Но большевистская партия мыслила обо всем этом совершенно иначе:
«Вот пусть этот морально слабый враг сначала попробует нас обойти, а там мы еще вот посмотрим, что именно нам тогда предпринять».
Именно так, вальяжно и самоуверенно, рассуждали многие безумно удалые комиссары, яростно оседлав своего любимого конька.
Зато потом, когда подлый фриц почти беспрепятственно крушил наспех выдвинутую вперед линию обороны, без всякого промедления начиналась дикая паника.
И все это тогда на деле сопровождалось истеричной, срамной и совершенно неуместной на войне спешкой.

172
И, разумеется, куда только лучше было бы, если бы все — это происходило весьма ведь организованно, а не спонтанно и вовсе так явно же впопыхах.
И именно в чем-либо подобном и заключались бы самый подлинный здравый смысл и всецело насущная военная необходимость.

На суровой войне точно вот никак не до амбиций.
Их следовало бы оставить для шумных парадов, блистательных смотров и, быть может, для одного только самого крайнего, экстренного случая.
Если же и вправду возникала более чем прямая и исключительно острая необходимость в самом так незамедлительном отступлении, то ее следовало принимать с трезвой головой, внимательно учитывая суровые требования всей ныне сложившейся обстановки.
И разве что именно затем и начинать же действовать — безотлагательно, решительно и со всею исключительно так строгою принципиальностью сугубо военного времени.
Кроме того, у любого воинского подразделения должны были быть ясные и вполне четкие планы именно на такой уж собственно случай.
Еще раз точно о том повторимся: отступление — это вовсе никакая не трусость.
Трусостью было нечто другое, а именно поспешное бегство в глубокий тыл тех, кто, тупо уставившись в топографическую карту, хотел всею силой своего серого невежества, враз и с песней, одолеть иссиня-черную смертоносную вражью силищу.
Для таких людей главным постулатом борьбы была не военная мысль, а всепоглощающая сплоченность масс, вставших на защиту монолита СССР и его псевдонародной, пролетарской власти «от сохи».
Правда, сам великий народ в их бесподобно скудном понимании почти так полностью совпадал со всею той довольно многочисленной коммунистической партией.
А значит, и защищать любой ценой следовало прежде так всего ее наилучшие кадры.
Вот эти-то вечно находившиеся под градусом горе-вояки и желали, словно байковым одеялом, укрыться от лютого врага чужими солдатскими жизнями.
Конечно, не все они были там на одно лицо.
Но тон тогда задавали именно те самые гражданские неучи с партбилетами в оттопыренном кармане.
И это как раз они все подготовили слишком так совсем односторонне.
Так что в 1941 году, похоже, никто из них вполне всерьез и не думал на деле защищать границы своей великой отчизны.
Планов возможной обороны у них, по существу, просто никак тогда явно уж совсем не имелось.

173
А между тем подробного рода планы все-таки некогда явно вот были.
Но касались они вовсе не доблестной обороны родных рубежей, а, напротив, весьма уж значительного расширения этих и без того необъятных рубежей.

Причем, скорее всего, в конечном замысле большевиков дальнейшее существование каких-либо границ на всем земном шаре вообще вот никак далее не предусматривалось.
Ну а пока вот шли и шли самые тщательные приготовления именно к данному более чем строго до чего еще только заранее обозначенному исходу.
И именно поэтому войска, прибывавшие на новую границу, не рыли глубоких траншей, не возводили новых полос препятствий, а, напротив, разбирали и демонтировали старые укрепления, некогда возведенные задолго до этого еще на той старой границе.
То есть в то самое время делалось нечто совершенно противоположное всякому здравому смыслу — если бы, конечно, советский режим действительно пекся о мире и грядущем благополучии своих граждан не на словах, а на самом-то деле.
Однако сталинский СССР вовсе никак не стремился как следует подготовиться к серьезной обороне своих до чего ведь и впрямь совсем необъятных же рубежей.
Причем провокацией вражеской агрессии такие оборонительные меры могут назвать разве что те, кто совсем так не понимает той самой до чего еще простейшей вещи: слабость, как правило, провоцирует куда сильнее, чем открытая сила.
Так бывает не только с простыми хулиганами, но и со всеми теми прожженными в интригах политическими авантюристами.
Наращивание же обороны само по себе никак не является провокацией.
Настоящей провокацией может стать совсем другое — тайное сосредоточение войск как можно ближе к государственной границе.
Или, может быть, ласковое миролюбие действительно способно навеки сокрушить коварные планы и растопить лед в сердце нищего духом тирана, пылающем холодным огнем чудовищного честолюбия?

174
Да и вообще, может быть, любое насилие вполне еще следует молча стерпеть, подставив вторую щеку после того, как тебя с размаху и уже не впервой огрели по первой?
И все это лишь для того, чтобы, не дай Бог, не спровоцировать хулигана на еще более серьезные действия?

Однако всякий человек, хоть сколько-нибудь знающий реальные законы жизни, прекрасно понимает: пассивность зачастую не смиряет злобу, а только лишь сильнее ее растравляет.
Ну а если кремлевские заправилы сталинской поры этого не понимали, тогда что?
Ну так при данном раскладе все вышеизложенное попросту никак не оставляет уж никакого места для хоть сколько-нибудь серьезных сомнений.
Явно уж тогда само еще собой выходит, Советским Союзом целых семьдесят лет правили люди, серые умом и духом.
А следовательно, они попросту никак не были способны даже и на самые элементарно взвешенные логические умозаключения.
И это то первое, что вообще только разом приходит автору на ум, если, конечно, вспомнить, как страны Западной и Восточной Европы падали к ногам Гитлера — словно бы те еще спелые яблоки и груши.
А раз уж все было именно так, то и вывод тут попросту совершенно ясен: линию обороны следовало как можно скорее укреплять, а не разрушать.
И если ради этого ничего не делалось, это еще что вот, собственно, значит?
Что уж совсем тупые увальни в древнем Кремле почти на целый век весело и деловито разом так окопались у власти?
Да, может быть, коли бы дело ограничилось разве что этим, жизнь народов СССР и впрямь оказалась бы куда только на редкость легче и чище.
Потому что при таком раскладе отъявленный негодяй Джугашвили, вполне возможно, свалился бы со своего пролетарского трона, даже вот и не успев, до чего привольно на нем рассевшись, докурить свою первую трубку.

175
Однако коли нам со всею той весьма внезапно нахлынувшей горечью и вправду вполне доведется вернуться ко всем тем совершенно уж объективным историческим реалиям, то вот поневоле тогда ведь придется признать и нечто другое.
Что тут ни говори, а Советским Союзом правили деловые и очень даже умные люди, прекрасно разбиравшиеся во всех хитросплетениях политических интриг.

Именно умение всегда держать нос по ветру и было их главным великим талантом.
Хотя при всем том следует весьма объективно признать: первичные деятели революции действительно желали своей стране всего того исключительно светлого и наилучшего.
Да только, беда так беда, были они совсем безнадежно же ограничены весьма узкими пределами своего демонически близорукого невежественного скудоумия.
А вдобавок — безнадежно так идиотской внутренней политикой, основанной на сколь до конца откровенно ложных доктринах злосчастного марксизма.
В те дикие времена само зеркало реальной действительности было вкривь и вкось вовсе так совсем искорежено праздными догмами совершенно вот безжизненно «верного» государственного обустройства.

176
И именно этакая беспримерно вездесущая коммунистическая идеология, с которой большевики были считай так разве что вынуждены до чего еще безнадежно считаться, и создавала те непомерные трудности, с которыми до чего хорошо знакомо нынешнее старшее поколение.
Причем да порою большевикам и впрямь приходилось туго, когда они, таща тяжелейшую лямку своего нелегкого правления, бессильно пытались вытащить страну из до чего только вязкой трясины глубочайшего экономического застоя.

Их даже можно было пожалуй так еще пожалеть, если бы не великие страдания безлико подвластного им, куда и впрямь только значительно поболее разнесчастного народа.
Ведь вся эта до чего несусветная, аморфная и дурацкая идеологическая тягомотина явно так не давала большевистским шавкам ни малейшей возможности поставить во всех нужных местах светлые головы, действительно достойные своего образования.
А такие славные интеллектуалы, дружно взявшись за дело, еще явно могли бы сходу так разом поднять экономику хотя бы на тот действительно более-менее приемлемый жизненный уровень, который и должен быть вполне естественным для всякого развитого государства.

177
Правда, тогда довольно ведь быстро произошло и нечто так явно вовсе другое: от самого кормила власти сколь незамедлительно бы отлучили всех тех безграмотных тупиц, которые бессмысленно и осоловело возле него столь еще плотно засели.
И это как раз-таки они и смотрели на чудовищные реалии своего века тем самым сколь еще откровенно ничего невидящим взглядом маринованного судака.

Хотя нет, порою они были очень даже умны — но умны лишь как та еще волчья стая, коллективным умом серых хищников, старательно высматривающих добычу.
А для разумного и не злокозненного управления современным государством, причем в особенности во всяком экономическом смысле, совершенно так всегда необходима весьма здоровая конкуренция.
Но марксизм саму ведь возможность подобной конкуренции до чего еще откровенно душит всеми силами своего крайне напыщенного и казенного духа.
И именно поэтому советское государство почти так во всем оказалось попросту явно же нерентабельным.
И ведь главное как раз таковым ему и пришлось быть только лишь потому, что коммунистическая идеология, некогда всласть царствовавшая над всеми сторонами жизни, стала до чего широчайшей во всей мировой истории удавкой на шее экономического развития СССР — страны невероятно могучей по своему человеческому, пространственному и природному потенциалу.
И ведь если бы не целый век до чего так самого уж тщательного уничтожения данный потенциал еще вот дал все те более чем должные и качественные политические и экономические всходы. 
Ведь в тех еще старых имперских планах России было не только самое уж доблестное удержание под пятой российского престола Польши и Финляндии.
В них, по всей на то видимости, присутствовало и явное стремление к расширению влияния на Персию, а также вот еще и к продвижению в сторону северной Индии — ради того самого до чего еще достойного выхода великой российской державы к Индийскому океану.
И если бы в России никак не прижился тот самый до чего еще отвратительно перезрелый интернационал-социализм, подобные планы, возможно, со временем получили бы вполне так надежное историческое воплощение.

178
Однако вот вновь, с самым превеликим прискорбием, разом вернемся ко всем тем до чего многотрудным многострадальным и временам той самой исключительно великой и всеобъемлющей нашей беды.
Как уже то было сколь еще весьма подробно сказано выше, вовсе так совсем оно неизвестно, каковому именно количеству интриг наш бренный мир и впрямь был обязан появлением на мизансцене немецкой политической власти отъявленного кровопийцы Гитлера.
Но одно здесь точно ясно более чем вполне и до конца: марионетка эта оказалась до чего безумно своенравной.
Не нашим, не вашим.

Получив весьма существенную помощь с разных сторон, Гитлер ни к кому при этом не испытал ни единого грамма вполне настоящей признательности.
К тому же его постоянно одергивали товарищи по партии и давили на пятки германские монополисты.
Именно поэтому он и выбрал вовсе не тот путь, которого от него заранее ожидали.
А ожидали от него многого — причем подчас совершенно противоположного.
Западные страны, по всей видимости, совсем не прочь были весьма благодушно задушить Советскую Россию германскими руками.
Цель же Сталина была принципиально иной: использовать Адольфа Гитлера примерно так же, как он до того использовал своих чисто внутренних людей-отмычек — Ежова, Ягоду и прочих исполнителей, действовавших в пределах его удивительно сонной державы.
А впрочем, эта держава и по сей день живет под его незримой, сатанинской тенью.

179
Однако коли нам со всею той до чего внезапно нахлынувшей горечью и впрямь вполне доведется на деле вернуться ко всем тем сколь же объективным историческим реалиям, то поневоле тогда придется признать и нечто вот явно вовсе другое.
Что ни говори, а Советским Союзом правили деловые и очень умные люди, прекрасно разбиравшиеся во всех хитросплетениях политических интриг.

Именно умение всегда держать нос по ветру и было их главным великим талантом.
Хотя при всем том следует объективно признать: первичные деятели революции действительно желали своей стране всего только светлого и исключительно наилучшего.
Да только, беда так беда, были они безнадежно же ограничены узкими пределами своего демонически близорукого, во многом до чего отчаянно же невежественного скудоумия.
А вдобавок — безнадежно идиотской внутренней политикой, основанной на откровенно ложных доктринах злосчастного марксизма.
В те дикие времена само зеркало реальной действительности было вкривь и вкось до конца искорежено праздными догмами совершенно так безжизненно «верного» государственного обустройства.

180
Однако все это прежде всего касалось одних лишь и только тех чисто внешних идеологических аспектов жизни нацистской Германии.
Но вовсе не всего того, что так или иначе было связано с самыми разнообразными и вполне конкретными сторонами широкой общественной жизни.

Так было в Германии.
Но точно вот не в России.
Хотя вот и сталинский режим, фактически напрочь лишенный всякого обычного житейского разума, в зоне своих кровных интересов неизменно соблюдал правила достаточно жесткого прагматизма.
И нужно бы просто как есть принимать то в самое пристальное внимание: политические авантюристы собственное поле деятельности вспахивают довольно умелым плугом.
А другие сферы общественной жизни они, как правило, оставляют людям, профессионально в них чего-либо действительно сведущим.
Вот и Сталин был именно таким политическим авантюристом — только куда более преуспевшим чем Гитлер.
И ведь до чего многое он сумел достаточно верно просчитать самым надежным логическим путем.
Кроме, конечно, чисто так военных аспектов.
А они, между тем, тоже имеют самое что ни на есть критически важное значение.

181
И все это так прежде всего потому, что в делах строго военных Сталин смыслил куда ведь поменее, нежели тот самый последний в истории России не пролетарский император.
Однако как раз-таки благодаря той до чего еще низменной лести, столь подобострастно же льнувшей к трону его величия, он и мнил себя до чего так дальновидным и зрелым стратегом.

Да и вообще, с самого еще начала своего правления Сталин видел в себе не просто партийного вождя, а почти всесильного царя — из той самой когорты властителей, которые долгими веками существовали когда-либо до него.
Он даже свой полувоенный френч носил так, будто во всем уж явно так до конца подражая Николаю Второму.
И, вот до чего еще самоуверенно продолжая давнюю традицию русских самодержцев, Сталин вполне вот на деле рассчитывал прийти позже — как это во все те стародавние времена делали прежние «жандармы Европы».
И ведь он при этом был вполне ведь готов всецело так приложить все только возможные старания, чтобы разом так и навеки «освободить» Европу от нового дьявольского супостата, а именно от того нацизма, что совсем же вовсе неразумно покусился на весь тот общеевропейский суверенитет.

182
При этом Сталин вполне всерьез полагал, что на тех самых вполне законных правах бравого освободителя, вдоль и поперек изрешеченного пулями, он как раз ведь затем и получит самое полное моральное право прибрать к рукам весь европейский континент.
И уж до чего только вскоре явно еще станет он верным предводителем всех его народов, гордо подняв над их поверженными странами свой серпасто-клыкастый красный флаг.

Да, на деле вполне еще могло бы оно затем уж случиться именно так, а никак не иначе.
Да только вот она незадача: Гитлер в последние оставшиеся ему год-полтора до самого неминуемого своего поражения, похоже, сумел уяснить, что советские танки очень даже вскоре могут почти беспрепятственно двинуться всею своей армадой на столицу Третьего рейха — Берлин.
После полного захвата Румынии сделать это было бы, по существу, уж не столь ведь и трудно.
Причем к подобным выводам Гитлер, скорее всего, пришел явно не сам.
Обо всем том ему до чего настойчиво нашептали и насоветовали его военные советники — те самые генералы, лишь кое-как и наспех пришпиленные к тонкостям нацистской идеологии.
Без румынской нефти, добываемой прежде так всего в районе Плоешти, Сталину действительно было бы куда легче обрушить всю мощь своей армии на почти беззащитную Германию.
А одного синтетического бензина нацистской Германии надолго бы не хватило ни на что по-настоящему же вполне так серьезное.

183
Гитлер в самом еще начале сороковых годов, похоже, довольно же быстро осознал: его собираются нокаутировать топливным кризисом.
Именно тот крайне неловкий захват Бессарабии окончательно разрушил его хрустально чистую веру в возможность полюбовно и бескровно поделить с бандитом Кобой сферы политического влияния — уже вовсе никак не где-то слегка соприкасающиеся, а опасно наложившиеся друг на друга.

А ведь поначалу Гитлер, судя по всему, вовсе не стремился ссориться со Сталиным.
Этот однотонно серый духом политик действительно мог бы со Сталиным наполовину дружить — ровно до тех пор, пока такая дружба помогала ему решать свои собственные задачи.
А вот западных своих недавних благодетелей Гитлер со временем просто послал к такой-то матери.
Он понял: они еще непременно ударят ему в спину — причем как раз тогда, когда он до чего опрометчиво, по самые уши, увязнет в длительной и серьезной войне в России.
Немцам никак нельзя было оставлять у себя позади таких «друзей», которые только и поджидали удобного случая, чтобы исподтишка ударить с тыла.
К тому же старые раны прежней войны все еще ныли и требовали возмездия — за пролитую кровь, унижение и растоптанную национальную гордость.
Да и холодный политический расчет не оставлял в Гитлере ни грамма доверия к его недавним противникам — Англии и Франции.
В конце концов даже этот самовлюбленный фюрер должен был уяснить, ради чего в чахлые жилы немецкой военной машины были влиты столь огромные средства.
Да, после прихода к власти Гитлер действительно получил несметные миллионы.
Но это был вовсе не безвозмездный подарок.
Эти деньги и ресурсы, по всей видимости, давались силе, которую затем рассчитывали направить против очага коммунистической заразы — против Советской России.
То есть ее злорадное удушение должно было быть осуществлено как раз-таки руками вовсе так нечестивой немецкой военной машины.
Однако заранее было понятно и нечто другое: победителя в этой схватке вовсе не ожидали низкий поклон и безмерная благодарность.
Никто по-настоящему не собирался вознаграждать германское рвение в деле уничтожения того, кто своим рябым и щербатым ликом олицетворял главный оплот большевистского тоталитарного нароста, столь ненавистного всему довоенному западному миру.
Германия не могла получить от всего этого никаких славных дивидендов.
Даже разгромив большевизм, она все равно осталась бы с носом — да еще и была бы единодушно объявлена преступным государством, не раз покушавшимся на суверенитет чопорной старушки Европы.

184
Все это вполне уразумев — и, скорее всего, вовсе не самостоятельно, — Гитлер не торопился выполнять все то, что им когда-то было до чего только наспех наобещано.
То есть он вовсе не стремился немедленно и всеми силами нападать на Советскую Россию, которая поначалу была ему, в сущности, почти же безразлична.

Лично ему с ней прежде воевать явно не доводилось.
И потому, как уже было сказано выше, он по целому ряду причин вполне мог бы еще какое-то время прожить с ней бок о бок — почти дружелюбно, совсем по-соседски.
Англию и Францию он и впрямь рассчитывал разделать совсем под орех, поставив над ними марионеточные правительства.
Что же до благодарности, то ее у него не было и в помине.
Ведь даже и если Гитлеру до его вполне официального прихода к власти действительно были предоставлены огромные денежные средства, то уж точно не из какого-то там альтруизма.
В политике ничего подобного попросту не бывает.
Однако дело ныне приняло совсем иной оборот.
Судя по всему, свой в доску сосед вдруг весьма вероломно вознамерился со всего размаху ударить его ледорубом по голове.
Ведь не просто же так профессиональные немецкие военные вдруг разом совсем  всполошились.

185
Ефрейтор Гитлер, как бы то ни было странно, вполне умел чтить и уважать мнение профессиональных военных.
Правда, продолжалось это лишь до тех самых пор, пока он не начал сколь безнадежно проигрывать Вторую мировую войну.

Такой безупречный недочеловек мог же задействовать остатки своего ума, пока со всех сторон не начинало до чего вот отчаянно припекать.
Ну а его соперник за мировое господство, товарищ Сталин, был, по существу, вылеплен из точно того же теста.
Оба они были в этом смысле слишком так чрезвычайно похожи.
И ведь главное во время войны им действительно так пришлось, в конце концов, поменяться ролями.
Но кое-кому до сих самых пор и вправду ведь кажется, будто Сталин то ли беспечно доверился Гитлеру, то ли, наоборот, безмерно его боялся.
А из всего этого будто бы сам собой разом и следует вполне закономерный вывод: Сталин никак не мог внезапно напасть на нацистскую Германию.
Но все это одни — вот те еще немыслимо подлые враки.
Ибо подлинная правда глядит строго в лицо и спрашивает: сколько еще можно обелять и рядить в белые одежды заклятого врага рода человеческого — Иосифа Сталина?
С чего бы это ему без всякой мысли о нападении и впрямь тогда на деле понадобилось собирать почти ведь всю свою военную авиацию на тех еще приграничных аэродромах, совсем так рядом с германской границей?
И что же, все это была не его личная глупость, а ошибка каких-то крайне так нерадивых подчиненных?
Ну а тем временем главный супостат будто бы пребывал в самом полном неведении и явно вот вовсе не знал, что кто-то у него за спиной совсем бестолково подставил почти всю имеющуюся у страны авиацию под прямой удар потенциального противника?
То есть все это, выходит, было до чего еще безответственно проделано какими-то теми чрезмерно расторопными и неразумными низшими чинами в погонах, а наверх обо всем этом безобразии доложить попросту уж явно так совсем позабыли?

186
Конечно, вот далеко не каждый самолет в Советском Союзе в те самые черно-мглистые времена правления «гения всех времен и народов» вполне уж ежечасно перемещался с места на место по прямому указанию из Кремля.
Однако та массовая переброска и сосредоточение военной авиации у самой границы могли произойти только по приказу с самого верха — по воле отца и мучителя всех народов.

Уничтожение огромной части военной авиации трех западных военных округов в первый же день войны — еще до взлета — трудно будет объяснить хоть сколько-нибудь вполне разумно.
Если вот только не тем крайне роковым обстоятельством, что самолеты те были считай так централизованно сосредоточены в самой непосредственной близости от вероятного удара противника.
Причем новейшая авиационная техника, как правило, стояла почти ведь впритык друг к другу на взлетных полосах приграничных аэродромов.
Да и сами эти аэродромы были построены совсем ведь недавно — и уж точно не ради мирного созерцания облаков.
Кстати, не так давно автору попалась в интернете статья, где немецкий летчик говорил о восьми тысячах советских самолетов, из которых четыре тысячи они уже якобы успели сбить.
Причем вполне так возможно, что самолетов было и впрямь значительно больше.
Но главное оно даже не в этом.
Самую основную их массу, судя по всему, никак так не сбили в воздушных боях, а почти беспрепятственно разбомбили на земле — на тех самых аэродромах, расположенных вовсе неподалеку от границы с Германией и главное  построенных, можно сказать, только вчера.
И ведь со стороны, в чисто стратегическом смысле, все это выглядело бы игрой в поддавки — если вот только вполне же просматриваемой целью тут не было то еще самое чисто свое собственное наступление.
Иными словами, все здесь явно укладывается в логику лишь в том случае, если до чего всерьез учитывать возможность деятельной подготовки Сталиным собственного смертоносного удара.
А если народу однажды доведется пристально посмотреть в лицо своей прежней истории, то для нынешней власти это будет означать не просто спор о прошлом, а самую настоящую потерю власти над будущим.

187
А именно потому в СССР ту вполне вот настоящую и крайне горькую правду говорить было сущим же преступлением, едва ли не приравненным к зверскому убийству.
А за единственно верную истину тогда признавались разве что лишь те официальные цифры: столько-то потерь на земле, столько-то — в воздухе.

Да только все это слишком уж напоминает ту до чего беззастенчиво наглую советскую ложь — вроде тех сталинских семи миллионов погибших, признанных в первые голодные и злосчастные послевоенные годы.
И здесь будет никак нелишне весьма строго снова напомнить: советская власть всегда оставалась властью, которая ничего плохого за собой никогда вот не признавала.
Самое плачевное положение дел в СССР никак не принято было открывать абсолютно никому действительно постороннему.
А чисто ведь потому уже после окончания войны, в славные времена апофеозных «ристалищ» по перекройке и самой ответственной перетасовке былых реалий, черным по белому и было записано нечто вполне до чего на редкость безапелляционное.
Мол, на земле у нас было уничтожено каких-то восемьсот самолетов, а в воздухе — четыреста.
Да только откуда, граждане, взялись эти две удивительно круглые цифры?
Как это они вдруг появились — словно “среди ночи здрасте”?
Ведь сколько-нибудь точный подсчет подобного рода можно было бы сделать разве что во время широких военных учений, но никак не в условиях вполне так настоящих, кровопролитных и совершенно же хаотических боевых действий.
На бумаге, конечно, можно создать условную расстановку, заранее выверив, что у нас будет чисто символически уничтожено в конце подобного учебного представления.
Но в условиях реальной войны, да еще в первые часы и дни считай так чудовищного разгрома, ничего подобного обычно так явно не происходит.
Ладно бы раз или два за всю войну какое-нибудь круглое число само собой выскочило, словно случайный прыщик на гладкой физиономии отчета.
Но столь аккуратно округленное число самолетов, уничтоженных в самом начале войны, да еще так удобно поделенное между землей и воздухом, совсем не выдерживает никакой серьезной критики.
Впрочем, в старые «добрые» времена бескрайне ославившей себя диктатуры никакой настоящей критики и быть вот явно совсем не могло.
Ну а сегодня появились кое-какие совсем “некруглые” уточнения.
Но и они являются скорее следствием новых времен, чем самым решительным отказом от все той же, доселе выверенной самим седым временем большевистской привычки до чего только беспардонно так и морочить людям голову.
И до сих самых пор слишком уж привычным остается разве что то одно: весьма искусно скрывать решающую роль советского государства в кровавом и подлом развязывании самой страшной и жестокой войны за всю историю человеческой цивилизации.

188
И ведь главное большевики были явно так разом разбиты именно в самом том как есть только уж еще начале своего на редкость грозного пути.
А оттого и пришлось им потом еще долго идти по той отчаянно кровавой колее — к весьма долгожданной, но лишь частичной и во многом пирровой победе.

Однако для тех, кто и поныне строптиво гордится своей, пусть даже уже бывшей, советской державой, подобное вовсе никак не является аксиомой.
А между тем чудовищный удар был нанесен немцами совсем не по мирно спящей стране, а по пролетарскому царству, которое само вполне так верно готовилось к самому мощнейшему удару.
И именно в момент постепенного развертывания своих сил всякая армия как раз и находится в положении, максимально уязвимом для внезапного нападения.
Она еще не готова к решающему броску, а оборона становится особенно затруднительной, если к ней заранее никто всерьез явно так совсем никак не готовился.
Армия, застигнутая врасплох в момент развертывания, во многом подобна змее, уже приготовившейся к прыжку на добычу, но в этот миг получившей тяжелый удар сапогом прямо по голове.
И потому, если слишком многое рухнуло почти в одночасье, тут уж, как говорится, держи карман шире.
Не только чужого толком не захватишь, но и свое почти наверняка тогда не отстоишь.
И то самое, считай уж абсолютное господство немецкой авиации в воздухе как раз и было самым ведь мертвым узлом увязано именно с этим наиболее главным геополитическим  обстоятельством.
Или, может быть, в Советском Союзе на момент 1941 года еще пока вовсе так не наступила великая эра воздухоплавания?
Ладно бы как в Первую мировую — когда у русской армии, скажем, не было своих, не трофейных, минометов.
Но тут все было совсем так на редкость явно иначе.
Куда же тогда разом подевались наши военные самолеты?
Почему это их первой волной бомбардировок почти до единого словно корова языком слизала?
Может, на новых машинах просто еще не умели летать?
Старая самолетная брехня.
И ведь самолеты точно не исчезают так вдруг сами собой.
Их либо прячут, рассредоточивают и готовят к обороне, либо собирают у границы ради совсем другого дела.
А когда тех грядущих победителей все-таки опередил коварный и вероломный враг, вся эта грозная воздушная мощь и превратится не в щит страны, а в горящие обломки на приграничных аэродромах.

189
Да и всякого рода пустые отговорки сколь безнадежно немощного типа — мол, опытных летчиков было тогда не столь уж и много, потому что их выпускали по принципу «взлет — посадка», — ныне уж совершенно вовсе так не проходят.
И не проходят они ни по взлетной полосе, ни по чьим-то до чего уж широко расставленным ушам.

Поскольку это, прямо скажем, гробокопательное явление началось лишь с конца 1939 года.
А до того ничего подобного никто и нигде устраивать вовсе-то никак явно же не собирался.
Просто к тому времени было построено слишком много новых самолетов, а пилотировать их кому-то все-таки было ведь надо.
Однако все эти новенькие машины, едва сошедшие с конвейера, были почти сразу истреблены прямо на взлетных полосах чрезмерно многочисленных приграничных аэродромов.
Причем если бы все дело было только лишь в слабой подготовке летчиков, самолеты гибли бы прежде всего в воздухе.
Но они горели на земле.
А значит, главная беда была не в неумении взлетать, а в том, что всю эту грозную авиационную мощь заранее поставили под удар.
Да и чтобы взлететь самолету вовсе никак не нужно целые сутки на подготовку.
И если бы военная авиация не была вот слишком так сконцентрирована в непосредственной близости от границ она бы поднялась в воздух и дала бы врагу вполне должный отпор. 

190
И при этом более чем вполне вероятно, что автору и впрямь известно далеко не все о той до чего давно отгремевшей войне.
Однако сама суть вещей от этого вовсе так нисколько не меняется.

Поскольку так и остается тем уж никак вовсе неопровержимым фактом один лишь то более чем щекотливое наличие именно той вполне объективной реальности, которое, как оно кажется автору, считай ведь громовым гласом взывает к самим небесам.
Раз уж советский мифический эпос вполне вот создал для нас образ совсем иной войны — не той, что была на самом-то деле.
Почти вот всякое ее отображение на бумаге оказалось весьма же запредельно, зеркально отличным от того, что некогда действительно происходило в простой, грубой, будничной действительности, а не в трафаретно-плакатном мире, столь еще броско размалеванном желтым мелком.
Хотя вот вполне разумеется, кто-нибудь явно еще позволит себе в этом несколько усомниться.
Но тогда пусть он по мере сил вспомнит, как именно коммунисты обращались с исторической правдой любых других периодов своего совершенно бессовестного и глумливого своевластия.
Они цербером взыскивали за каждое невзначай кем-либо пророненное слово.
Зато сами всегда играли со словами и событиями с той еще поистине дьявольской изощренностью.
И ведь вполне ведь так оно ясно чего тут к чему.
Власть, которая запрещает правду о вчерашнем дне, неизбежно лжет и о дне позавчерашнем.
А уж о войне — самой удобной святыне для всякой государственной мифологии — она лжет особенно вдохновенно.

191
Всеми этими людишками до чего неизменно двигал разве что тот сколь еще жесточайше озлобленный фанатизм новоявленных инквизиторов.
А вдобавок — исключительно пролетарская, беспринципная и чудовищно суровая прямолинейность.

Это ведь надо было суметь догадаться: столь бестолково и неумело начать бодаться с Гитлером.
А уж собирать свои главные вооружения под почти прицельный лобовой удар противника — разве это не величайшая глупость всех времен и народов?
Лучшие в мире советские самолеты, только недавно прибывшие с заводов, просто-напросто не могли взлететь.
Именно поэтому гитлеровцы самозабвенно уничтожали их целыми эскадрильями.
Они были совершенно так вовсе беспомощны, потому что стояли на взлетных полосах приграничных аэродромов бок о бок, прижатые друг к другу, словно уж их считай так заранее выставили под удар.
Теперь об этом говорить стало вовсе никак явно не принято.
А во времена СССР в армии об этом сколь еще невесело, но вполне открытым текстом так и долдонили совсем безнадежно разводя при этом руками.

192
И свидетельствуют ли подобного рода факты о сколь еще наглядной и до чего уж крайне так весьма ведь неприглядной неумелости большевистской верхушки?
Вовсе нет.

Было бы никак неправомочно питать на этот счет какие-либо весьма вздорные иллюзии.
Как уже не раз упоминалось выше, большевистский режим вовсе не был властью одних только подлых и немощных умом дураков.
Напротив, он без всякой тени сомнения проявлял самый суровый прагматизм — особенно тогда, когда речь шла о его весьма значимых общегосударственных интересах.
А интересы эти были довольно разносторонни и охватывали своими липкими щупальцами все те наиважнейшие отрасли так называемого «народного хозяйства».

193
И просто так, ни с того ни с сего, ничто тогда вовсе вот никуда не девалось.
Да и запрятать подобную массу техники куда попало никто бы даже мысленно вот попросту явно не смог.

Да и вообще простая бесхозяйственность и бесхозность могли быть свойством разве что только гражданской жизни.
В военных же делах обычно правит тот самый до чего только весьма здоровый и сытый прагматизм, выверяющий все и вся с точностью до последнего миллиметра.
Самолет — не трактор с его до чего так неизменной и крайне нерасторопной медлительностью.
А следовательно, даже те весьма тихоходные по современным меркам машины следовало держать на достаточно безопасном удалении от приграничной полосы.
И до границы им все равно было бы не более часа или двух лета.
А коли тот дорогой товарищ Сталин действительно до дрожи во всех своих конечностях боялся некоего всесокрушающего вражеского нашествия, то ему тогда и впрямь надлежало держать свои аэродромы в состоянии полной боевой готовности.
Или, по крайней мере, тщательно их замаскировать.
Разве это не так?

194
А между тем опять все тут делается только лишь для того, чтобы с суровой силой раз и навсегда вполне подогнать все мыслимые и немыслимые элементы исторической правды под те самые разве что именно так заранее приготовленные рамки.
И главное — чтобы все необходимое затем до чего еще тщательно подкручивалось и подгонялось под тот самый единственно верный стандарт.

В частности, всякие благоверные «исаевцы» любые тогдашние модели самолетов до сих пор до чего наспех приравнивают именно к тем морально устаревшим образцам с относительно малой дальностью полета.
Мол, именно поэтому их и приходилось держать всего в каких-нибудь пятидесяти километрах от той самой границы, совсем так недавно совместно созданной с тем еще полноценно так до поры до времени дружественно настроенным гитлеровским рейхом.
Но всякая подлинная суть здесь, по всей на то видимости, явно так совсем уж в другом.
Нужно было как-то вполне еще умудриться замазать известкой, а тем самым и обелить участие Советского Союза в войне с Германией именно в качестве того самого разве что совсем так неудавшегося вероломного агрессора.
Хотя СССР попросту никак не сумел нанести свой удар именно первым.
А раз настоящей и окончательной победы большевизма на долгие века совсем не вышло, значит — лапки кверху: мол, мы злосчастные дураки, буквально все на этом свете до чего беспутно же даром так прозевавшие.
А при подобном раскладе российская победа над нацизмом в глазах мирового сообщества и превращается чуть ли не в чистый же пшик.
А ларчик, между тем, открывается довольно-таки просто: никакого того “невинно внезапного” нападения в привычном совсем не мифологическом смысле вовсе так не было.
Раз вполне вот произошел до чего только резкий упреждающий удар со стороны противника, который вдруг внезапно очнулся и понял, что перед ним не спящая жертва, а готовящийся к прыжку хищник.
И ведь даже после германского нападения ход мыслей кремлевских правителей поначалу шел все по тому же прежнему маршруту.
Именно поэтому и была вот предпринята попытка яростного вторжения на румынскую территорию.
Да только она не завершилась тем самым до чего только полным успехом, который, видимо, заранее ожидался с самым большим же диким апломбом.

195
А между тем сама та суровая необходимость доблестной защиты родной земли не была тогдашними вождями ни заблаговременно учтена, ни заранее вполне ведь детально же запланирована.
И случилось это прежде всего именно потому, что возможность внезапной германской агрессии в Советском Союзе никак не была вполне всерьез взвешена и логически хоть как-либо вполне так еще предусмотрена.

Ведь коли для рака беспрестанно пятиться назад — занятие вполне же естественное и закономерное, то для советского «красного аллигатора» такой маневр был весьма так немыслимо труден.
И главное никак он не соответствовал его еще изначально врожденной хищнической функции.
Став из заправского охотника довольно же легкой добычей, Сталин повел себя именно так, как ведет себя крыса, загнанная в темный угол чулана.
А лозунг «ни пяди родной земли» очень даже скоро при этом превратился в широчайшую дорогу к Москве, наскоро выложенную человеческими телами.
К той самой Москве, которую в прежнем столетии уже до чего только ненадолго захватывал Наполеон.

196
И ведь нет уж ничего проще, чем вполне наглядно представить себе совсем так иную панораму первых недель войны — панораму куда вот поболее быстрой остановки гитлеровского нашествия, если бы та самая знаменитая линия Сталина перед самой войной зачем-то не была до чего наспех засыпана, разобрана или любым иным образом приведена в самую так полную негодность.
В удивительно же просоветском документальном сериале «Великая война» их ТАСС был, как водится, до чего безоговорочно уполномочен громогласно заявить, что все вооружение с этой линии было всего-то лишь напросто снято.

Да только коли бы все это явно вот ограничилось одним разве что снятием вооружения, это было бы еще именно полбеды.
Да только ведь все, то что дальновидные люди никак не успели вовремя засыпать или покрыть дёрном, попросту уж сколь запросто тогда напрочь срывали подчистую — будто ничего того ранее попросту и не существовало.

197
Ну а нынче-то теперь, именно вот дабы разве что с той до чего только большей основательностью покрыть этот факт пеленой исторического забвения, некоторые поборники заплесневелого исаевского вранья сколь же нагло рассказывают на интернет-форумах плоские, как блин, слащавые байки.
Мол, сама по себе линия, конечно, была явно так плохая, слабая, недоделанная. Да и при Сталине, тоже дескать, весьма нехило воровали.

Да-да, это истинная правда — но разве что только тогда, когда речь шла о весьма простом гражданском строительстве.
Украсть же что-либо с действительно важного стратегического объекта было бы технически куда потруднее, чем, сев на ядро, прокатиться на нем до самой Луны.
Линия Сталина была самым так настоящим чудом фортификационного искусства.
А ее уничтожение как раз и предстало одним из самых наглядных и чудовищных примеров разбазаривания народных средств — да еще заодно и самой явной растратой тех вовсе непомерных человеческих усилий, которые были вот доселе вложены в ее не такое уж и быстрое создание.

198
Да только ведь господа большевики как есть уж всегда так смотрели в будущее с одним только тем на редкость величайшим оптимизмом.
И им до чего ясно при этом виделось, как свет их великого вероучения так и заливает весь этот мир, а они сами при этом становятся вполне до конца полноценными хозяевами всего и вся.
Нынешнее же их беспокойное хозяйство было для них чем-то разве что временным.
Забота о нем казалась им только лишь исключительно же тягостной ношей в суровом предчувствии непомерного счастья — счастья полного обладания всем, что хотя бы и ненароком было облито ярким светом луны.

Сталинские вороны вполне ведь видели себя в до чего ярком ореоле славы победителей, раз и навсегда утвердившихся во главе мирового пролетарского содружества.
И этих борцов за всеобщее порабощение народов нисколько так не смущало, что простые люди должны были, как муравьи, трудиться ради защиты их чисто временного образования на карте — СССР.
А между тем это самое образование при серьезном ударе вполне так запросто могли стереть совсем с лица земли.

199
Однако в тот самый момент, когда пришла пора идти куда-либо дальше, эти временные укрепления стали им уже совершенно так вовсе попросту никак не нужны.
А со всем тем им ненужным большевики разбирались быстро и просто — без всякой лишней канители.

Широчайшие минные поля были полностью демонтированы.
И тем самым немцам, по существу, дали полный карт-бланш и зеленый свет — топать и топать почти до самой Москвы.
Правда вот дело ясное: в планах большевиков было нечто совсем так явно иное.
Они приложили самый максимум усилий, чтобы весь этот мир оказался опутан именно их вездесущими цепями.
Причем эти цепи должны были стать чем-то куда поболее крепким, чем прежние, потому что подавались они как всемогущий символ самого же окончательного освобождения вселенной от до чего тягчайших капиталистических оков.

200
И вот уж будучи вполне до конца устремлены всеми своими чрезвычайно вескими мыслями до чего еще строго вдаль, большевики почти никогда и близко не смотрели себе под ноги.
А чисто потому и весь тот тяжкий людской труд был им, по существу, совершенно безразличен.
А впрочем, чаще всего им была нужна даже и не сама работа, а ее донельзя призрачная, отчетливая и достаточно так удобная видимость.
Там же, где действительно требовались серьезные военные укрепления, их существование подразумевалось лишь до тех самых пор, пока в них на деле имелась реальная и самая насущная нужда.

Но как только эта нужда, по их мнению, себя до конца так исчерпывала, все созданное сразу становилось разве что совсем ненужной и весьма отягощающей обузой.
И вот, уж исходя именно из этой логики, товарищу Сталину линия, двадцать лет до того весьма верно защищавшая его от внешних врагов, вдруг и впрямь стала чем-то лишним на карте его владений — пока еще никак однако вовсе не расширившихся до самого края земли.
А как раз потому и было принято то самое единственно верное большевистское решение.
И уж все, что с таким неимоверным трудом было некогда возведено на народные средства в вечно полуголодной стране, теперь явно так полагалось до чего бездумно никак не моргнув глазом разом стереть с лица матушки-земли.
И снова, в который уже раз, назойливо повторимся: причина тут вполне так до конца ясна.
Эти фортификационные сооружения два долгих десятилетия строились именно ради должной защиты великих социалистических завоеваний.
Ну а теперь пришла же пора не защищать старые рубежи, а гордо нести красные полотнища знамен куда только подалее — на земли все еще загнивающих стран дикого Запада.
А чисто потому, сколь беспрекословно выполняя всевластные сталинские указания, как раз и нужно было фактически снести все, что могло хотя бы и не так уж вовсе надолго приостановить блицкриг в его как есть безапелляционно самом так еще шапкозакидательском его начале.
Немцы своих солдат, надо полагать, все-таки пожалели бы.
Они не стали бы по-сталински бросать их бренные тела до чего наспех же затыкать огневые точки противника.

201
Сталин же мыслил вовсе совсем на редкость иначе.
Он в своих вполне расчетливых помыслах никого и никогда точно ведь не жалел.
И все его безмерно скотское отношение ко всякой простой солдатской жизни особенно уж наглядно проявилось именно тогда, когда он до чего бездумно бросал свою армию на финские минные поля и укрепления, давя соседнюю страну одной той еще слепой массой, так ведя ее в самый спешный и до чего плохо организованный прорыв.
Причем там, по всей на то видимости, имел место еще и тот сколь так своеобразный обманный маневр.
Будущему генералиссимусу было нужно до чего только долгое топтание на одном месте, великая скученность сил и вся та картина тяжкого бессилия своей армии.
Ему ведь тогда явно требовалось весьма уж зримо доказать: вот, дескать, ничего в России со времен японской войны по существу никак не изменилось.
Да только чего еще стоили все эти немыслимо, дикие и ничем невосполнимые потери?
Самому товарищу Сталину, чтобы только вот время растянуть и разыграть нужную картину, совсем уж никого было вовсе не жаль.
Ему тогда явно понадобилось красочно и достоверно отобразить самое полное бессилие Красной армии.
И вот оно то весьма надежное свидетельство Сергея Снегова и главное как раз по этому самому поводу.
В его «Норильских рассказах» более чем ясно так сказано:
«У меня спрашивай, а не сводку! — закричал он, уже не сдерживая голоса.
— И слушай, что тебе скажу я!
Их наступает много дивизий, целая армия — они гибнут, нельзя же так, атаковать эти линии в лоб, без подготовки, а их посылают атаковать! Разве я допустил бы это?
Но я тут, а не там, я ничего не могу сделать, лучше уж меня расстреляли бы, чем знать, что они погибают оттого, что я не с ними, а на этих проклятых нарах!»

И далее там же:
«Бушлов?
Видный работник Генштаба, знаток линии Маннергейма.
Наши дивизии рвутся сейчас через цепи крепостей вслепую, не знают даже, обо что разбивают лбы… Нелегко ему, бедному… Всем нам нелегко, Сережа».

И еще:
«Дней через десять Бушлов исчез из барака.
Ходили слухи, что его отправили в Москву, чуть ли не специальный самолет пригоняли для этого. Еще через полгода, когда ввели генеральские звания, я увидел в „Правде“ его фотографию: среди прочих генерал-майоров и он глядел на меня угрюмо и настороженно».

Вот именно в этих строках, собственно, и заключена вся горькая суть дела.
Тот, кто знал линию Маннергейма, сидел на нарах.
А те, кто ничего толком не понимал, посылали дивизии разбивать лбы о цепи укреплений.
И только потом, когда кровь уже была пролита, когда ошибка стала слишком очевидной даже для кремлевского самодовольства, специалиста пришлось вытаскивать обратно — не ради справедливости, конечно, а ради дела, которое без настоящего знания вдруг перестало двигаться с мертвой точки.

202
То есть это разве что лишь, когда вполне всерьез возникли довольно же существенные и никем заранее не предусмотренные трудности в процессе боев войны с Финляндией, главному палачу как раз-таки и довелось в конце концов действительно так вспомнить о том самом же ведущем в стране специалисте.
А пока суд да дело, человека, не слишком ведь пока хоть кому-либо действительно  нужного, и впрямь можно было совсем так безо всякого зазрения совести гноить и гноить в грязи, превращая талантливого военного в полудохлую клячу.

А как-либо иначе оно и быть не могло в той самой многострадальной стране, где во главе стояли тупые болваны, полностью обессмыслившиеся в своем чрезвычайно же корыстолюбиво идейном рвении.
Однако при этом надо бы прямо и строго до чего ведь здраво заметить: многие из ее мнимых властителей были вполне по-своему гениальны — но лишь в чрезвычайно изощренных интригах.
По-настоящему же тогда всем заправляла не мудрость, не стратегия и не ответственность, а общая, вооруженная до самых зубов красным знаменем, восторженная и чисто коллективная безответственность.
Да времена порой действительно  меняются.
А политические нравы — нисколько так вовсе же неизменны.
Всякое советское начальство было до чего вдумчиво заинтересовано именно в весьма своевременном и до чего еще незыблемом продолжении всех тех довольно старых «добрых» традиций.

203
Все ее «благие деятели» являли собой чисто карикатурное перевоплощение тех еще самых лютых бояр, каких русская история некогда знала в самом явном избытке, — со всей этой их азиатской алчностью ко всем земным благам, корыстолюбием и крайней так чувственной ненасытностью.
Именно таков был подлинный портрет многих сталинских выдвиженцев, неспешно заполнивших все места, освободившиеся после прежних — яростных, неподкупных и аскетичных фанатиков ленинских времен.

Да только начинали эти новые люди свою жизнь подчас так с самой непролазной нищеты и суровой обездоленности.
А потому во многом и оказались они куда только лютее прежних осанистых господ.
И это вполне в их духе было создать в облике Сталина этакого невероятно всесильного кровавого вампира.
Он был, в сущности, сразу всем — и одновременно с этим не был никем.
Любые его будто бы единоличные решения на деле часто оказывались тайным коллегиальным решением сразу всех.
И потому фактически единственной его подлинной привилегией только и оставалось казнить и миловать всякого, кого ему самому будет угодно, по личному своеволию и обезличенно-царственному своенравию.
Но все это, конечно, лишь лирика.
А до чего жестокая проза жизни выглядела куда только проще: большевики не очень-то доверяли свои бесценные жизни русским штыкам.

204
Сталин явно предпочитал охранять свой бесценный покой при помощи минных полей, а не тех еще весьма ненадежных людей.

Раз те самые минные поля, как известно, никаких политических убеждений вовсе вот никак не придерживаются.
Им совершенно все равно, кого и когда вовсе бесцельно убивать.
Однако для всей советской власти, пожалуй, и не было бы ничего того лучше, чем заранее вот подготовить такие условия, при которых уходить стало бы попросту некуда.
Кругом — одни только в доску свои.
Кругом — одна и та же единственная власть, одна и та же воля, один и тот же страх.
И вот как раз тогда и наступила бы совсем так необыкновенно счастливая эпоха для всей той отчаянно разношерстной большевистской мрази, вылезшей, как известно, в князи из сущей грязи.

205
Да только явно ничего уж вовсе не вышло из всей той до чего браво задуманной прогулки до Берлина.
Потому что Гитлер в самый последний момент вдруг опомнился — и нанес вероломный упреждающий удар.

А армия у Советского Союза, между тем, была самая отменная.
И воевать она умела очень даже весьма толково.
Японцы всю войну опасались сунуть к нам нос, потому что слишком так хорошо они по нему получили при Халхин-Голе.
И именно это, кстати, и позволило осуществить огромный переброс войск из Сибири на германский фронт.
А потому вовсе так совсем незачем без устали ругать Красную армию.
Ее, напротив, надо во всю мощь пропагандистской глотки восхвалять и боготворить.
И более всего — за тот великий подвиг, благодаря которому русский человек не оказался тем самым набитым чучелом в музее навеки победившего нацизма.

206
А между тем при таком бедовом руководстве закончить войну в Берлине смогла бы, пожалуй, одна только российская армия.
Никакая другая армия мира, оказавшись в столь уж весьма критических условиях, едва ли сумела бы полноценно отмобилизоваться, сохранить боеспособность и в конце концов дойти до столицы врага.

И победила бы та рать фашизм, по меньшей мере, заметно раньше, если бы ей не мешали совершенно внешние по отношению к ее подлинной военной силе обстоятельства.
А главным и наихудшим из этих факторов было командно-административное руководство, сколь неизменно уж до чего вздыблено так возвышавшееся над разумом, житейской логикой и всеми реальными нуждами войны.
Причем речь здесь идет вовсе не обо всем командном составе, а прежде всего о той его части, которая была вполне напрямую назначена воинственно невежественной политической властью.
И назначена, по существу, разве что лишь для чего-то одного: чтобы всех уж в армии «стращать и не пущать».

207
И это как раз этому дьявольскому церберу в человеческом облике все «первостепенные задачи» было проще уж всего решать при помощи наигрубейшего человеческого фактора.
Вот, к примеру, уж явно близится тот исключительно долгожданный для всех конец войны.
Скоро всем тем людям явно же предстоит разойтись по домам, вернуться к своим семьям, к земле, к тишине, к хоть какой-то мирной жизни.
Но нет.

Нужно не просто взять оплот фашизма — Берлин.
Нужно еще и приурочить это светлое историческое событие к великому празднику Первого мая.
Впереди Зееловские высоты.
Но то, конечно, сущая ерунда:
«Враг будет разбит — победа будет за нами».
А какой именно ценой будет достигнута эта победа, тогда уже никого наверху вовсе так особо никак явно не трогало.
Главный восторг заключался в весьма своевременном взятии города.
А непомерно огромные людские жертвы были всего лишь мелкой пылью, разлетающейся во все стороны от легкого дуновения сурового ветра эпохи.
«Люди были и ушли, а достижения — на века и тысячелетия» — вот, пожалуй, подлинный лозунг господ большевиков.
Именно так вся эта псевдогероическая братия, словоохотно превозносившая саму себя под видом многомиллионного народа и праздновала свой бал в свинцово-черные времена до чего только раздутого культа чудовищно хищной личности.
А простые люди, как были в их глазах пылью, так ею далее и оставались.
И именно потому весь тот безликий урон, день за днем наносимый врагом нашим частям, интересовал советский истеблишмент никак не больше, чем убой мясного скота.
Недели сливались в месяцы, месяцы перерастали в долгие военные годы, а все это так и тянулось бесконечной вереницей малых и больших сражений.
И продолжалось это, по существу, с самого первого и до последнего дня той войны.
Причем тот немыслимо страшный и трагический 1941 год как раз и стал одной из самых драматических страниц нашей истории: доблестная Красная армия тогда получила беспрецедентно прямой и неожиданный удар в лоб.
А вслед за ним — суровый и беспринципный большевистский наказ:
«Ни пяди родной земли».
И именно поэтому Красная армия до чего стремительно отступала, неся огромнейшие, несоизмеримые с противником потери.
В неразберихе и спешке она бросала оружие, которым во всех последующих сражениях враг затем разил наповал тот самый народ, который это оружие создавал, живя почти на бобах.

208
И главное вместо того более или менее здраво и обдуманно организованного отступления к дальним рубежам вышло одно лишь совсем обезумевшее от ужаса, самое же безоглядное стадное бегство.
А между тем армия, получившая прямой удар в лоб, должна была действовать ровно так, как действует боксер: отойти к канатам, встать в глухую оборону и попытаться постепенно отдышаться.

Попытка лезть на противника сразу после пропущенного прямого удара в лоб или в челюсть почти неизбежно заканчивается нокаутом.
И единственная причина, по которой этого все-таки никак не произошло со страной бессмысленных Советов, заключалась в яром мужестве ее рядовых граждан.
А между тем именно это будничное мужество почти никогда толком не было по-настоящему передано тем самым будто бы и впрямь наиболее передовым во всем этом мире советским кинематографом.
Именно тот обыденный героизм воинов, исступленно защищавших свою родную державу от чужого ярма, как раз и скрепил алой кровью и железными цепями все те пятнадцать республик СССР.
Ценой огромных и невосполнимых потерь, в ту самую невообразимую стужу, солдаты Красной армии смело перешли в контрнаступление — при тех совершенно невыносимых сорокаградусных морозах, насквозь пронзавших тело на лютом ветру.
Однако весь этот отчаянный натиск, несомненно, мог бы вполне оказаться куда только явно успешнее, если бы во главе Советской армии находились совсем другие люди, а не палачи, мало чем собственно лучше «дорогого товарища Жукова».

209
Немцам вести вполне эффективные боевые действия в условиях многоснежной русской зимы было, несомненно, до чего ведь тяжко, изматывающе и мучительно.
Они явно не были готовы к таким суровым холодам.

Да и одежонка у них для русского морозца была совершенно так вовсе никак неподходящая.
Кроме того, их, похоже, напрочь забыли психологически подготовить к одному тому довольно же простому обстоятельству: русский медведь вовсе так оказывается не собирается на зиму залегать в сибирскую тайгу.
А ведь те бравые, но слишком теплолюбивые немецкие солдаты, должно быть, уже мнили себе теплый кров в хорошо отапливаемых домах Москвы и многих других городов центральной России.

210
Причем кроме всего остального прочего, имелся еще один весьма же явственный факт.
Военное командование германского рейха точно ведь никак не видело в своих солдатах одни лишь только бесчисленные патроны и снаряды — то есть средства ведения боя, которые можно день и ночь расходовать в абсолютно любом их доступном количестве во славу грядущей победы.

А вот в тех до чего еще стремительно редеющих рядах Краснознаменной армии все происходило именно с такой исключительно преступной и невозмутимой легкостью.
Живая сила там зачастую уж явно ценилась куда вот поменьше боеприпасов, и впрямь жизненно важных и до зарезу необходимых на войне.
Хотя и самими боеприпасами советские военачальники нередко разбрасывались направо и налево совершенно так вовсе бездарно.
Та война велась так, будто русская земля — скатерть-самобранка, которая сама собой еще коли будет нужно породит должное количество новых воинов.
А между тем нечто подобное никак не могло быть истинной частью всякой доподлинной реальности.
Чье-то отчаянно зверское воображение могло нарисовать фактически любую картину величественно стойкого и чисто большевистского бытия.
Однако все это было не более чем частью бредового сна длиною в целую вечность века.
И та война была выиграна прежде всего силой духа и плоти рядового состава, а вовсе не маршалами, способными лишь стойко оглушать подчиненных рыком самых безжалостных советских распоряжений.
С немецкой же стороны все ведь поначалу шло куда только поболее научным путем, а именно это и дало немцам весьма существенные преимущества в самом еще начале войны.
И все-таки, несмотря на тот до чего только стремительный германский блицкриг, под самой Москвой немцы в конце концов разом уж так и увязли в глубоком снегу.
А тем временем у советских воинов нашлось еще время дабы оправиться, подтянуть резервы из дальних тылов, а затем и начать свой крайне долгий путь до Берлина.
Но тот главный и наиболее каверзный вопрос заключается в чем-то вовсе другом: должен ли был этот путь оказаться столь тягостно долгим, извилистым и нескончаемо кровавым?
И разве нельзя было хоть немного его сократить, если бы Красная армия вовремя, организованно и достойно отступила к дальним рубежам?

211
А между тем самое полнейшее отсутствие хоть сколько-то дельных планов на случай самого поспешного, но жизненно необходимого отступления войск целиком лежит на совести политического руководства страны.
И здесь надо бы прямо заметить: советская идеология проникала буквально в любые щели.

Без нее нельзя было ни на толчке посидеть, ни цигарку раскурить.
Она фактически преследовала советского человека по пятам.
А ведь тогдашние люди еще не были заранее приучены не обращать на нее совсем никакого своего внимания.
Они еще явно вот не умели смотреть на нее как на пустой узор, как на дешевую аппликацию, непонятно зачем вывешенную на стенах.
Для них все это еще звучало не мертвым фоном, а грозным голосом власти.
И именно поэтому идеология влезала даже туда, где требовались не лозунги, а карты, связь, резервы, рубежи отхода и холодный военный расчет.

212
И сколь велико было самое до чего только агрессивное участие идеологии во всех тех вполне же конкретных и деловых объяснениях!
Это был фактически тот еще прямой возврат к европейскому средневековью — во имя самого так сурового единения общества под флагом кроваво-красного молоха.
Разница заключалась лишь в том, что беспрестанно и всуе звучавшее имя Бога теперь беззастенчиво сменилось именем бессменного вождя.

И если никак не принимать в расчет весьма существенную разницу между глубиной веков и почти так нашей нынешней современностью, то вот станет вполне понятно: промозглая сталинская действительность всей своей рожей и вправду стала на деле похожа на то, что некогда происходило в темные времена иезуитского мракобесия, что было крайне так гиблого для всякого здравого ума.
В сугубо военной области - это выражалось прежде всего в психологических установках, наиболее лаконично сводившихся к чему-то вот одному: гнилой капитализм сам собой скоро загнется — как то ему давно и положено, — а если не загнется, то мы ему в этом явно так еще и поможем.
И потому сама та возможность его вполне успешной атаки на то чрезвычайно развитое социалистическое общество была ведь заранее объявлена никак уж попросту совершенно несбыточной.
А так именно в свете суровой марксистской идеологии она становилась не просто весьма же маловероятной, а как будто бы вообще логически невозможной.
И именно нечто подобное и было одним из краеугольных камней большевистской идеологии.
А чисто потому такая возможность жирным прочерком разом уж полностью так вычеркивалась из всякого мира более чем реальных вероятностей.
И та самая воинственно догматичная коммунистическая идеология не просто же искажала всю ту ныне существующую действительность.
Нет она вот заранее запрещала некоторые варианты будто бы совсем невозможного будущего.
А когда то напрочь запрещенное будущее вдруг ворвалось во всю ту ныне существующую реальность танками, авиацией и горящими аэродромами, оказалось, что у власти нет для ни для чего такого ни плана, ни языка, ни даже и самой вялой способности достаточно же быстро понять, чего это именно ныне произошло.

213
Контрудар с самым поспешным выходом в самый глубокий тыл противника и стал той наиболее всеобъемлющей идеологической пропозицией, которая до чего еще весьма так бесцеремонно проникла в военное дело, где ей вовсе не было никакого достойного места.
Особенно — на полях сражений всей той современной войны.

Поскольку во время всех ее до чего еще смертельно обыденных будней всегда так до чего незримо присутствует самый важнейший технический фактор.
И именно этого бравые конники никак не могли принять в свой весьма так трезвый расчет.
Да и, говоря совсем уж прямо, подумать о чем-либо подобном им было почти ведь вовсе никак так нечем.
Или, для куда большей ясности, стоит еще и еще уточнить саму вот наиболее главную суть всего дела.
Может быть, они и могли бы хоть чего-нибудь на деле понять после тех до чего долгих и крайне  настойчивых разъяснений — едва ли не на одних только голых же пальцах.
Да только ничему подобному не суждено было произойти в тот самый до чего еще чудовищно критический для всей страны момент, когда большевикам вполне надлежало слезть с печки и взаправду начать действовать здраво, хоть что-нибудь при этом сколь глубокомысленно взвешивая и соображая.
А между тем им было до чего так привычнее скрючиться, скособочиться и медленно плести свою липкую паутинку.
Все остальное было уж явно никак не про них.
За долгие годы всего того совершенно нелепого правления большевики почти так разучились хоть в чем-либо вообще разбираться вполне так по-настоящему.
Их и без того беспутные мозги донельзя разбухли от всех тех до чего обильных идеологических промываний и стали чрезвычайно неповоротливыми.
А стражи партийных истин и прежде довольно уж плохо дружили со своим убогим умом — как от полного неверия в человека вообще, так и от самой элементарной военной безграмотности.
И это именно за эти «бравые» интеллектуальные качества Сталин и сделал главными в армии те самые выпотрошенные чучела в маршальских лампасах.
Он верно оценил их до чего чистопородно холуйскую неспособность вполне так устроить хоть сколько-нибудь серьезный военный путч.

214
Скажем, то во все стороны света так и брызгавшее кровавыми слюнями необычайно же напыщенное ничтожество маршал одних лишь и только бесславно кровавых побед Жуков…
И дело ведь оно как-никак, а фактически ясное коли чего еще тот сталинский цербер в самом-то элементарном смысле хоть сколько-то вообще до конца и впрямь разумно соображал…
Ну так был он весьма и весьма необычайно силен в том самом разве что вовсе беспрецедентно славном своем умении матом направо и налево напропалую крыть, да и людей почти безо всякой вины, сходу рубя с плеча пускать же в расход.

А еще и совершенно по-хозяйски бездеятельно (в каком-либо интеллектуальном смысле) он как никто иной и впрямь-то боготворил всевозможные большие массовые наступления.
Причем именно в их исключительно бравой же организации и был, собственно, заключен весь его основной полководческий талант…
Все его непреклонность и героизм заключались в одном том сколь отчаянно непримиримом умении, как есть безрассудно же слать несметные солдатские толпы на верную и совсем так вовсе неминуемую погибель.
А как раз потому и надо бы до чего верно оценить все его крайне уж совсем неприглядные военные достоинства в одном лишь самом естественном виде именно той безупречно доблестной тупости совсем так отчаянно завзятого кавалеристского карьериста.
Жуков был исключительно смел и отважен всею людскою толпою, а не лично собой, а подобная отвага может рассматриваться исключительно как имперская бравада штабного писаря насквозь отъявленно лживой большевистской истории.
И, главное, каким это местом ему про то наиболее важное было вполне до конца весьма еще полноценно уразуметь?
То есть каким это образом и вправду возможно было разом уж вклинить, в ту совсем так пустую башку товарища Жукова, что всякую современную войну, отнюдь не пустой и бессмысленной бравадой на деле выигрывают?
А между тем ее ныне выигрывают одним лишь и только весьма вот тщательным и строгим математическим расчетом.
И этот расчет должен был быть основан на более-менее весьма достоверных, а никак не с потолка взятых данных.
А чего-либо подобное смогут предоставить разве что люди в своем деле до чего уж безупречно более чем бойко вполне вот истинно сведущие.
Ну а всякие подлецы и лизоблюды явно еще постараются всякую ту крайне горькую пилюлю непременно вот подсластить чисто мнимыми и зачастую никак несуществующими или совсем несущественными же успехами.
И чем мельче червь, ставший главным в деле защиты отечества, тем больше червей сожрут великие массы народа, что будут при этом погибать совершенно зазря, не принеся при этом не малейшей же пользы своей стране.
А все, потому что управление войсками это тоже искусство, и оно на редкость соответственно разом потребует и мастерства, и таланта.
Ну а коли их вовсе так нет как нет, то только и остается одно лишь до чего усердное рвение в том самом безнадежно же напрасном расточительстве всякими людскими ресурсами.
Причем как раз-таки из того само еще собой оно затем и выходит, что вся та дорога усеянная трупами своих солдат, и отрывает с диким скрипом ворота всякому лютому неприятелю.
И вот он уж как раз тогда сходу и сможет только лишь слегка спотыкаясь более чем спешно последовать вглубь может доселе и бывшей некогда нашей, но нынче полностью вражеской территории.
И главное именно подобным вот образом оно и было в том сколь же крайне ныне далеком 1941, когда именно по причине вовсе бестолкового в военном деле «и лыка не вязавшего» высшего командования за первые дни войны немцы протопали почти то расстояние, каковое они так и так должны были преодолеть, весело вышагивая друг за другом строго в ногу.
И это именно тот, кто рубя с плеча, отдал тогда тот столь откровенно дышащий бессмысленностью приказ ни за что не отступать ни при каких тактических обстоятельствах, «стоять насмерть», фактически тем и обрек всю свою кадровую армию на дальнейшие плен и бесчестие.
И если не все войска оказались в диких окружениях, то только потому что были еще командиры вполне здравомысляще отводившие свои части назад, а не толкающие их грубо вперед…
И они платили за спасение войск своими жизнями потому что всякие гниды тыловые до чего огульно обвиняли их в низкой трусости и предательстве.   

Правда если враг напирает нужно не убегать и прятаться, а выходить вперед.
Но это если он один, а если их целая ватага не один здравомыслящий человек на верную смерть не попрет.
А если ему приказывают костьми лечь, то трусы и преступники они у него сзади.
Поскольку подобного рода чисто советское распоряжение могло и впрямь только лишь и поспособствовать одному тому совсем незамедлительному рассечению передовых частей Красной армии на некие самые уж отдельные, достаточно мелкие фракции.
И, ясное дело, что во всем том дальнейшем их разве что только и ожидало более чем  заведомо чисто так заранее вовсе ведь недвусмысленно предрешенное – полнейшее физическое уничтожение.

215
И та самая всем известная фраза Сталина, сказанная им по поводу 6-й армии вермахта, зимой 1943 года до чего намертво запертой в сталинградской мышеловке:
«Если враг не сдается, его уничтожают» — разве уж она не была почти точным ремейком тех слов, которые до этого могли бы с самым полным правом произнести ретивые немецкие командующие?
Причем касались они прежде так всего тех до чего многочисленных советских армий, сначала окруженных, а затем вот полностью до конца изничтоженных?
И ведь уничтожались они по большей части вовсе так издалека.
Немецкие генералы знали военное дело никак явно не понаслышке.
Быстро нащупывая слабые места советской обороны, они весьма так умело брали наши войска в те безупречно жесткие, добела раскаленные клещи.

И это именно данными усилиями им тогда разом и удавалось весьма стремительно ослаблять наши части, обескровливать их и дробить на самые разрозненные куски.
В конечном итоге войска Красной армии оставались почти без всего: без пропитания, без боеприпасов, без связи, без ясной цели и без твердого смысла всем этих своих бесконечных блужданий.
А там уже и до сурового плена было вполне так рукой подать.
Причем до чего уж своевременно вырываться из окружений всем тем частям Красной армии, которые оказывались охвачены с флангов, более чем неизменно мешал тот самый параноидальный сталинский страх перед всяким приближением линии фронта к его безмерно раздутой культом персоне.

216
И это именно из-за своего дикого страха Сталин и не дозволял войскам вовремя отходить, выравнивая линию фронта, как того вполне ведь верно требовали сколь давно уж доселе выверенные теория тактики и стратегия войны.
А между тем части, не отступившие вовремя, очень даже быстро затем становились вовсе беспомощными, вялыми, обескураженными и разобщенными.

И всю ту бездонную глупость отстаивания подобных рубежей можно было бы смачно выразить одной тягучей фразой:
«Смерть за ржавый от крови погост, вся наша жизнь пошла коту под хвост».
Однако это, конечно, еще не твердое доказательство.
Автору вполне могут задать тот самый вопрос, остро вонзаемый указательным пальцем в грудь: а сам ты что в этой жизни видел?
Ну что же, вот вам свидетельство человека, который сам все прошел, буквально все видел своими глазами и фотографически запечатлел это в своем сердце навеки.
Да и, в конце концов, неужели человеку, родившемуся в том до чего пока далеком двадцать втором веке, и впрямь нельзя будет ничего написать об той немыслимо ужасной до чего только давно отгремевшей войне?
Неужели ему не пристало бы даже и заикаться о ней только лишь потому, что о ее грозных событиях он сможет некогда узнать лишь по книгам, свидетельствам и чужой памяти?
Виктор Астафьев. «Прокляты и убиты». Книга первая:
«Пробовали закрепиться на слабо, наспех кем-то подготовленных оборонительных рубежах, но тут же настигало людей это проклятое слово „окружение“ — и они снова кучами, толпами, табунами и россыпью бежали, спешили неизвестно куда, к кому и зачем».

217
В принципе, любой здравомыслящий человек вполне так сумеет в довольно мрачных красках представить себе, каково это — оказаться в ситуации, когда враг, как оно выясняется, уже и впрямь со всех сторон, а где свои, теперь попросту никому совершенно так не известно.
Тут уж, как ни крути, очень даже быстро подрастеряешь весь свой былой пыл и энтузиазм.

К тому же полевая кухня вовсе не похожа на сказочную скатерть-самобранку.
Очень многие люди тогда враз оставались голыми, босыми и голодными.
А когда они пару недель поблуждают по лесам да болотам, какие из них после этого будут настоящие солдаты — в сколько-нибудь полном смысле этого слова?
Именно такая ситуация, по сути, описана в песне «У деревни Крюково»:
«Все патроны кончились, больше нет гранат,
И в живых осталось только семеро молодых солдат…»

218
И ведь данная ситуация была, безусловно, до конца типична для тогдашних окружений и котлов.
Откуда тем солдатам было взять себе подкрепления?

Где им было раздобыть боеприпасы, еду, связь, ясный приказ и хоть какую-то надежду на выход?
И только в том еще самом грустном конце куплета вновь проступает унылое советское вранье — вранье, яснее ясного выражающее весь тогдашний пафосный большевистский настрой:
«С мертвых спроса меньше, а на нас позора несмываемого…»
Эта фраза капитана Жеглова, если перенести ее в рамки целого государства, начинает выглядеть совсем иначе, чем в знаменитом фильме «Место встречи изменить нельзя».
Там она звучит как жесткая нравственная реплика человека, не раз находившегося в смертельной схватке с преступником.
Причем у него с преступником были относительно равные шансы: он ведь не отстрелял все свои патроны, прошлой ночью спал на кровати и не был чертовски ослаблен непрекращающимся голодом.
А потому оперативник и не должен был праздновать труса.
Но в условиях большой войны человек, брошенный собственной властью в жаркие объятия пустоты за своей спиной, — вовсе не подлый трус.
И потому в советской государственной логике эта крылатая фраза превращается в откровенно чудовищный принцип: живой обязан отвечать за все.
И тот мертвый он куда так удобнее.
Ему можно придать лоск бессмертной славы, которая затем будет считай так до самой смерти вовсе вот обезличена.
А живым, выходит, остается один только страшный позор и унижения даже если он избежал плена он все равно для своей власти тот же предатель.
И ведь дело ясное всю ту вполне полновесную вину главного партийного начальства можно будет сколь еще запросто переложить на плечи тех, кого оно само же и загнало в самое безвыходное положение.

219
И неужели такому человеку действительно нужно было без тени раздумий бросаться на врага с весьма далекого расстояния — с одними голыми кулаками?
Не осталось у него ни патронов, ни гранат.
А значит, и достать врага ему было уже совершенно так нечем.
Но после войны дезертиры, годами отсиживавшие себе зады в уютных кабинетах, нарочито солидно и беззастенчиво только вот и задавали солдатам именно такой вопрос — остро вонзаемый в чью-то геройскую грудь под видом донельзя беспристрастного дознания:
«Почему ты не помер, как надо, как положено тебе по ранжиру»?

Это слова из песни Александра Галича «Вальс, посвященный уставу караульной службы».
И в них, по существу, заключена вся мерзкая канцелярская логика послевоенного спроса с выживших: не почему тебя оставили без патронов, не почему тебя бросили без связи, не почему тебя загнали в окружение, а почему ты, оказавшись там, не помер как оно тебе было положено вполне по уставу.

220
И это только тогда, когда враг стал стремительно подбираться к самой Москве, все вдруг начали делать так, как то изначально и полагалось по военной науке, а не по идеологически выверенному, но совершенно не оправдавшему себя блажному и чисто идеологическому сценарию.
А между тем напрасно было пытаться любой ценой удерживать за собой каждую пядь территории, все глубже и глубже при этом наматывая на нацистский штык кишки доблестной Краснознаменной армии.

А между тем вплоть до того злосчастного момента, когда гитлеровские части оказались почти у стен Москвы, все еще так и звучали точно те же визгливые окрики.
И эти окрики подчас лишь разве что прибавляли и без того совсем беспрестанной паники.
А следовательно Москву удалось отстоять вовсе не благодаря одной только жесткой и беспринципной дисциплине.
Нет, это безмерно радостное событие произошло прежде всего потому, что тех, кто умел только гнать солдат прямо вперед, наконец несколько поурезонили.
И тем самым дали возможность людям, вдумчиво учившим теорию войны, без лишних помех делать свое ратное дело.
Однако до тех невообразимо тяжких дней, когда враг вплотную приблизился к воротам столицы, главным рычагом управления в армии слишком так часто оставался один лишь грозный рык штабного начальства.
А между тем при нормальной системе командования старший военачальник сначала выслушивает возражения нижестоящего подчиненного, а уже затем принимает строгое и ответственное решение.
Но у товарищей большевиков все было явно иначе.
А потому и той чисто большевистской дисциплиной в армии все вот тогда и пропахло буквально насквозь — словно озоном после грозы.
Смотрит комбат диким взглядом на трубку, из которой на него с неистощимой матерной силой повеяло этим самым штабным озоном, и невесело думает: как же он теперь посмотрит в глаза своим младшим командирам?
Ему велят наступать, когда войска всего фронта уже пора спасать от окружения — грамотным, слаженно и умело действующим противником.
А у нас ни должного порядка, ни логики в приказах сверху порою не было и в помине.
Максимум кто-нибудь поумнее отрывисто, словно злая псина так вот и взлает:
«Действуй по обстановке. Как сам знаешь».
Но никакой настоящей слаженности действий при этом все равно уж явно не возникало.
А ведь при данном суровом раскладе грамотный, хорошо обученный военному ремеслу противник быстро обнаруживал самые так слабые места нашей обороны.
И именно по ним затем бил своим гранитным кулаком.
А в образовавшуюся брешь тут же перла такая силища, что остановить ее с боков или с рваных краев данного прорыва зачастую было уже никак почти невозможно.
И это потому самые упорные командиры в конечном итоге нередко оказывались в самом глубоком немецком тылу.
А трусы, напротив, имели все шансы остаться в строю.
Именно потому, что они умели вовремя со всех ног драпать, едва начинало жареным пахнуть по самые те еще ноздри.
К тому же они прекрасно умели юлить перед кем надо всей своей низкопоклоннической душой — словно собака лохматым хвостом.
К ним и впрямь было уж довольно так трудно подкопаться.
Им не приходило в голову огрызаться, требовать кого-то несколько повыше званием и посерьезнее — такого, кто сам нюхал окопную гарь, а не просиживал штаны в штабной тиши над бумажками.
Нет уж, такие люди были на редкость «самокритичны».
Они просили пощады, слезно каялись и обещали доказать свою полную и беззаветную преданность партии в любом воинском звании.
Да и перед вышестоящим начальством они весьма так стыдливо умели всячески изворачиваться с тем еще самым подлинным мастерством.
Хитрость и гибкость более чем нередко позволяли им оставаться в обойме.
А честных куда чаще разжаловали, отправляли рядовыми в штрафбат — а то и вовсе без лишних разговоров ставили к стенке.

221
И тогда это действительно было в самом так том еще считай уж порядке вещей.
Всякий командир Красной армии должен был быть идеологически выдержан и суетливо невоздержан в до чего так восторженном выпячивании главной роли коммунистической партии в деле грядущей победы.

А искренние критические замечания в адрес армейского, тем более партийного начальства, были ему совершенно никак не к лицу.
Виновные в подобном очень даже быстро лишались погон, а то и собственной головы.
А между тем люди, ошеломленные мощным немецким натиском, вполне так могли сдуру ляпнуть что-нибудь лишнее, не успев даже до того весьма уж хорошенько подумать.
А результат такого неосторожного слова был заранее всем хорошо так известен.

222
Ну а в особенности это самым так прямым образом касалось всей той до чего безумной наступательной истерии в самом еще начале войны, которая сходу сводила на нет всякую возможность существенного сдерживания могучего нацистского агрессора.
А между тем грамотная оборона есть истинный залог грядущей славной победы.
Без действенной самозащиты великан никогда не устоит перед натиском ничтожного карлика — даже при том, что нож в руке у великана будет вдвое длиннее и втрое острее.
Под занесенную руку можно будет ловко поднырнуть.

И если человек никак не был обучен выстраивать вполне надежную линию собственной обороны, то никакая природная сила не спасет его от точного и внезапного удара.
Хорошо еще, что чувство самосохранения у главных большевиков от одного только страха тогда все-таки не вытекло из их мозгов прямиком вот наружу.
Да только зачастую пеклись они вовсе не о чужой жизни, а разве что о той неминуемой смерти всего и вся, которая могла добраться и до них самих.
К тому же врагов с друзьями они частенько путали и более чем явно так вовсе небезосновательно.
А то и сами, собственной верной рукой, старательно меняли их до чего еще строго местами, беспрестанно перемешивая все вокруг до полной нравственной и политической неразберихи.

223
Расстрел или прямая угроза расстрелом в их глазах и были самым так наилучшим подспорьем в деле защиты их немыслимо всемогущей и славной социалистической родины.
Главные по части бдительности кадры в те гиблые времена были лучше всего натасканы именно на самое яростное подталкивание всех, с их точки зрения, «бессовестно нерадивых» кадровых военных.

И ведь с той весьма же чистопородно большевистской точки зрения именно это и должно было вполне так еще поспособствовать достижению самых немыслимо славных, геройских побед.
Более того, в их безмозгло узком и убогом понимании именно в этом и заключался наиболее действенный метод предотвращения всяких вот возможных военных катастроф.
То есть катастрофу, по их разумению, следовало предотвращать не расчетом, не связью, не снабжением, не грамотным маневром и не уважением к профессиональному мнению, а страхом, угрозой и готовностью немедленно поставить человека к стенке.

224
Кроме того, в весьма так насущном деле четкого и ясного осознания главных причин неизбежных бед фронтового бытия подобные люди, как всегда, рвали жилы лишь в одном до чего определенном же направлении: накладывали на все и вся сколь откровенно красный оттиск сугубо карательных действий.
И только тогда, когда большевики всею своей шкурой почувствовали, что происходит нечто до чего еще явно неладное, они хоть и нехотя, но явно все-таки всполошились.

Тогда-то они и вспомнили, что где-то существуют знания, до чего давно уж проверенные долгими веками.
И, чего это тут вообще ведь только попишешь, данные знания явно находились совсем за пределами их сколь воинственно невежественного восприятия жизни — той самой жизни, которая при них явно не изменилась к лучшему ни на йоту.
И именно поэтому им вполне уж поневоле пришлось до чего незамедлительно разом начать более чем стояще приноравливать свой весьма сноровистый большевистский пыл ко всем тем исключительно будничным реалиям войны.
А иначе их до чего неизбежный и уже совсем так близкий конец стал бы совершенно вот вовсе-то неминуем.

225
Причем как уж тут злобно ни запугивай собственные военные кадры всей силой примитивного невежества — одним только этим явно ведь ничего не исправишь и не переменишь.
Столь хорошо опробованные методы никак не могли помочь справиться с тем, что можно было вывести из плена бравых иллюзий только одним способом — точным логическим расчетом.

И даже Сталину со всей его чудовищно безликой кликой в конце концов стало хоть как-то, пусть и с великим трудом, до конца понятно: зловещие перипетии военно-политической обстановки вовсе не удастся переменить к лучшему воззваниями, лозунгами, репрессиями и расстрелами.
Действовать тут следовало иначе — медленно, тяжело, однако же путем разума, а не грубой силы.
И ведь тем более будет вовсе никак не добиться чего-либо подобного именем безмозгло-бравой идеи, работавшей во всем как есть явно уж наподобие выхлопной трубы.
И именно поэтому большевикам до чего явно только лишь вынужденно пришлось разом отставить в сторону все свои отчаянно верные постулаты марксизма и вооружиться совсем доселе чуждым им здравым умом.
И это как раз-таки только тогда возле самой Москвы и было вырыто огромное количество противотанковых рвов и заложено немалое число минных полей.

226
Однако же стоило только мертвенной бледности неминуемого поражения разом смениться нежным румянцем суровой наступательной истерии, как тут же вновь и возобновился тот нескончаемый праздник восторженно-слащавых демаршей по поводу неистощимо бравых сил всей своей армии.
А заодно снова же зазвучало отвратительное воронье карканье о судьбе противника, будто бы заранее обреченного на неуспех и чрезвычайно так вовсе вот неумелого.

И чего уж еще стоили эти слепо-праздничные настроения нашей некогда безудержно необъятной всеобщей отчизне?
И именно так в весьма строгой же связи с этой тактикой в 1942 году вновь вот случилась почти та же петрушка, что и в 1941-м, — только на сей раз с точностью до наоборот.

227
Правда, к тому весьма так беспокойному началу 1942 года война уже, пожалуй, чересчур затянулась.
А следовательно сталинским асам пришлось, пусть и нехотя, но явно начать все-таки то и дело выслушивать своих талантливых военных.
Но и эти более или менее здравомыслящие люди, а в особенности в области суровой практики, а не одной только сухой теории ведения войны, были во многом как есть весьма слабоваты.
Многих из них учили наспех, однобоко и сугубо по-марксистски.

А иногда их учили те люди, что всей душой ненавидевшие новую власть.
И только в 1943 году, при самых критических для немецкой армии условиях Сталинградского котла, и был наконец действенно освоен самый превосходнейший немецкий опыт.
И прежде всего он заключался в умении сковывать противника в таких жестких тисках, из которых ему затем было никак уж вовсе не вырваться.
Но до тех совсем вот нескоро наступивших более светлых дней чего только еще не бывало на той войне!
И это же надо было додуматься — изречь такую отчаянно бравую и многозначительно эталонную советскую истину: «учиться воевать у противника».
Да только тот лютый противник и близко не был похож на сурового тренера.
На войне всякий противник — это смертельный враг, беспрестанно и мучительно губящий наш народ.
А ему те до чего разнузданно-твердолобые большевики, без единой здравой мысли, тупо смотрели в рот, слепо копируя по букве его тактику военных действий.
Хотя вот между тем в любой такой тактике явно существует самое бесчисленное множество всяких нюансов.
И именно как раз они зачастую и решают кто победит, а кто окажется разбитым и побежденным.

228
Скажем так: летом 1942 года имели место те самые бесчисленные окружения сил Красной армии, бездарно и напролом ринувшихся сломя голову строго вперед и вперед.
Сталинский выдвиженец, наскоро нахлобучивший армейскую фуражку, маршал Баграмян фактически услал войска к черту на кулички.

И потому его вина перед теми, кого он привел к совершенно бессмысленному разгрому, остается крайне тяжелой и весьма трудно изгладимой.
Ведь фашистская Германия в 1942 году еще отнюдь не растратила весь свой огромный боевой потенциал.
Она все еще имела довольно приличный шанс взять верх над армией Советского Союза — особенно если бы советское командование так и продолжало столь же откровенно само подставлять свои силы под ее неимоверно сокрушительные удары.
И уж ясное дело, что в случае нового тяжелого поражения на южном направлении немецкие фашисты едва ли стали бы мешать своим турецким попутчикам или возможным союзникам довершать то, что совсем недавно уже обернулось для армянского народа чудовищной исторической катастрофой.
Впрочем, разве тот новый харьковский котел случился по одной лишь и только вине надутого, как индюк, маршала Баграмяна?
Разумеется, нет.
Он был лишь одним из тех, кто оказался причастен к тому, что многие бессмысленно-бравые наступления тогда осуществлялись без хоть сколько-нибудь делового стратегического расчета.

229
И прежде всего дело тут было как раз-таки в том, что наши войска слишком глубоко вклинились в тыл противника — противника необычайно изобретательного, продуманного и крайне изворотливого.
Причем происходило это как раз-таки потому, что немецкими частями тогда управляли вовсе не слепые и невежественные солдафоны с одной лишь разве что до чего только кривой извилиной.

А впрочем, и та у кое-кого из тех краснознаменных вояк была до чего ведь сколь неизменно направлена, словно стрелка компаса, в сторону правого кармана гимнастерки.
В немецкой армии на тот момент еще царили порядок, расчет и весьма так многократно логически взвешенный прагматизм.
Там вовсе не было принято столь уж бездумно и самонадеянно отправлять миллионы своих солдат так ведь и затыкать бренными телами пулеметные гнезда.
Да и живую силу немцы никогда не считали одним только мертвым балластом.
А между тем именно таким непомерно тяжким балластом она, похоже, уж явно вот вполне и казалась кое-кому из тех краснознаменных горе-стратегов.
И данный тяжкий балласт им и впрямь-таки надо было, совсем уж недолго думая с себя сбросить, а заодно вот желательно еще как-никак задолго до того, как придется, пусть и нехотя, но явно приняться за самое безбожное истребление куда более “ценной” в их глазах военной техники.

230
Бравые мертвецы-большевики, едва так совсем не сгубившие вместе с самодержавием и всякую вообще живую веру в отечество, во всем собственном народе видели лишь аморфную, вялую, серую массу.
Они зорко и бестрепетно слали ее строго вперед, заранее провожая людей на верную смерть своим мутным, почти неизменно нетрезвым взглядом.

А вот разумно и взвешенно рассуждать о том, что только смелый, продуманный маневр и может послужить самым настоящим залогом большого успеха, — это было совсем так никак не про их беспардонно бесчестную большевистскую честь.
Их главной парадигмой всегда оставалось самое непрерывное массовое наступление.
В их глазах важнее уж всего было взять верх над врагом, а не одолеть его умом — и лишь только потом храбростью и силой.
Эти большие люди с мелкими, чисто холуйскими душонками обладали необычайно черствым и восторженно праздным умом.

Почти всегда они видели в своих воинах одни лишь разменные пешки на чрезвычайно широкой шахматной доске.
Мысленно они все шли и шли широкой дорогой к победе, никогда не глядя вдумчиво ни по сторонам, ни под ноги.
И существенной преградой для них вовсе не было то обстоятельство, что многие славные люди навсегда вмерзнут душой в липкую грязь тысяч проселочных дорог.
А штабные крысы тем временем шли от сражения к сражению, отчаянно и безжалостно сражаясь разве что с пробками от радостно выпитого шампанского.
Им и в голову не приходило хотя бы на секунду задуматься, какой чудовищной ценой все эти успехи день за днем доставались их многострадальному народу.
А ведь речь шла о крайнем напряжении его отнюдь не бесконечных сил.
Те, кто сидел далеко за спиной у денно и нощно воюющей армии, витали в облаках страстных надежд и заоблачно скороспелых планов.
И не потому ли советские армии, летом 1942 года под Харьковом слишком так глубоко и неуклюже прорвавшие ряды немецкой обороны, вскоре оказались в глубоком немецком тылу?
И там они завязли, словно в гиблой трясине, снова оставшись почти без всего.
Но ведь немцы, совершая, казалось бы, те же самые залихватские действия, нередко преуспевали!
Вот об как раз этом-то во всю глотку и вопили все те рубаки, умевшие лихо бить ладонями по широко праздничному, а вовсе не скромно и чисто по-военному накрытому столу.
И ведь главная причина всех тех новых поражений состояла именно в том, что главные большевики видели у торжествующего скорую победу противника глубокий прорыв, но не видели того, что строго за ним стояло: связь, снабжение, взаимодействие родов войск, точный расчет и умение вовремя в нужный момент остановиться.
Они копировали бросок, но никак не понимали сам механизма прыжка.
А потому там, где немецкий маневр превращался в жесткие клещи, советский рывок слишком часто превращался в мешок в котором наши войска оказывались крайне легкой добычей.

231
Ну а тот, во всех злых языцех весьма небезызвестный вермахт, именно благодаря бесноватому энтузиазму штабных храбрецов и получил тогда тот жизненно необходимую ему передышку — словно глоток воздуха.
А все ведь могло сложиться совершенно иначе.

Подлинно профессиональное политическое руководство не стало бы давить на мозг армейских военачальников беспрестанными понуканиями и вполне недвусмысленными угрозами.
И ясно как божий день: если бы все тогда пошло совсем так иначе, если бы армейское командование действовало под грубым, но здравомыслящим и безыдейным предводительством настоящего вполне взвешенного политически здравого расчета, немецкую армию долго и упорно гнали бы с советской территории тогда взашей.
И гнали бы ее, весьма так еще возможно, до самого Берлина, где всей этой кровавой сказке мог бы уже в 1943 году вполне так настать более чем неминуемый и бесславный конец.
Да только чего теперь об этом мечтать, если все было сделано совершенно иначе, чем того требовал самый элементарный человеческий здравый смысл.
Настоящей логикой там и близко никак не пахло.
Пахло одной только воинственной истерией отчаянно безумствующих паяцев.
И именно в жестком жесте, в грозной позе, в окрике и принуждении они видели глубокую позитивность, победоносный разум и святое дело защиты родной земли.

232
А между тем именно из всего этого как раз вот затем до чего привольно и произрастала вся та грязь и темень тупого, надменного невежества.
И свои собственные гибельные неудачи — этакое невежество потом до чего же безупречно затем прикрывало одним лишь будто бы самым полным отсутствием всякой должной дисциплины среди рядового состава.

Мало того: собственную тупость и безалаберность вся эта штабная и вечно хмельная элита после войны еще и бездумно восхваляла, превознося ее как главный залог победы, в конце концов все же пришедшей к ним в руки.
И ведь за теми до чего нескромными улыбками этаких крайне суровых деятелей более чем неизменно скрывалось самое полное, бездушное пренебрежение к тем вконец искалеченным судьбам миллионов семей, лишившихся самых любимых и близких людей.
И именно это пренебрежение к жизням собственных сограждан и было тем до чего немыслимо весомым довеском ко всем тем и без того нестерпимым страданиям всего тогдашнего советского населения, и без того вдоволь натерпевшегося горя.
Причем именно из-за явной избыточности наступательных действий после советского контрудара под Москвой немецкой армии было любезно предоставлено время, чтобы постепенно опомниться.
И был он тогда нанесен именно так, считай что растопыренными пальцами, а не мощным кулаком.
Ну и понятное дело, что при данном раскладе у наших до чего только «верных западных союзников» и впрямь нашлось тогда более чем предостаточно терпения и здравого смысла, дабы пока вот еще занимать разве что сколь невозмутимо пассивную, выжидательную позицию.
Поскольку на тот самый момент вовсе так не было вполне окончательно же предрешено, какая это именно сторона со временем все-таки возьмет еще верх.
И именно по этой до чего ведь крайне так неприглядной причине СССР вновь уж оказался в проигрыше и прежде всего в смысле более чем полноценного отдаления последнего часа всей той общей великой беды.
Той самой беды, о которой Владимир Семенович Высоцкий столь проникновенно сложил свои строки в «Песне о конце войны».

233
Все то стремительное продвижение Паулюса на восток, к Сталинграду, во второй половине 1942 года и было самым наглядным результатом того, что фактически в одночасье рухнуло все южное направление советской обороны.
А рухнуло оно как раз-таки потому, что Сталин со всеми своими прихвостнями в военном деле не мог помыслить ничего хоть сколько-нибудь сложнее драки на кулачках.

Все эти крайне бестолковые попытки до чего наскоро прогнать «до хаты» невыносимо кичливого противника, который, словно соседская свинья, снова ведь залез никак не в свой огород, весьма плачевно закончились разве что новым его весьма же рьяным преуспеянием.
Причем как раз-таки преуспеянием в деле защиты той самой российской земли, которая была ему на редкость доселе явно чужой.
И это именно в подобного рода залихватской деятельности гитлеровцы тогда уж, как никто другой, чудовищно поднаторели.

234
И ведь совершенно так заранее ясно: никаких человеческих сил не хватит, чтобы тупо утопить врага в крови собственных солдат.
Нечто подобное могло бы вполне сработать разве что в какие-нибудь безумно давние времена, но вовсе не в условиях современной войны, где, снова хотелось бы то подчеркнуть, существует наиважнейший технический фактор, до чего только многое заранее предрешающий.

Многие ли этого тогда явно не понимали?
Нет, на самом деле мало кто этого вовсе так и в упор даже не видел.
Да только те, кто действительно не мог ничего подобного понять — по причине своего явного природного скудоумия и непомерных амбиций, — сидели тогда в слишком так высоких креслах.
Их внешнее, почти олимпийское спокойствие в самом начале войны было разве что вот самым естественным следствием их несусветно воинственной отстраненности от всего того, что пахло свежеразрытой землей и дымом от новых разрывов, столь беспрестанно бьющих по барабанным перепонкам.
И это как раз-таки данные высокие партийные деятели безответственно и бездумно сходу ведь  посылали в бой огнеопасные коробочки танков — без сколько-нибудь стоящего прикрытия с воздуха и без должной поддержки с уровня сырой земли.
То есть именно эти большие чины партийной номенклатуры, вооруженные до зубов одной лишь серой мыслью, и превращали святую войну в один только показной парад.
Они до чего неизменно пребывали на седьмом небе от самого неимоверного количества бесчисленной и радостно родной им военной техники.
И при всем том им было вполне еще свойственно, скрипя пером по бумаге, натужно считать:
«Как немец, так и мы».
И именно из-за этого родители потом порою и получали похоронки на восьмерых из двенадцати своих детей.
И было все это так потому что однопартийные заправилы всех дел в СССР до чего еще неизменно считали танки, пушки и дивизии.
А надо было считать людей.
Потому что каждая неверно поставленная красная стрелка на карте потом приходила в чей-то дом серым казенным листком похоронки.

235
И главное как-либо иначе оно ведь вообще и не могло сложиться, если уж принять в расчет тот до чего еще на редкость самый объективный факт.
В те ныне далекие времена всякая гениальность и более чем должное геройство были крепко-накрепко, по рукам и ногам скованы тупостью, барством и интеллектуальной немощью высшего армейского руководства.

А из всего того само собою разом уж следовало, что любое светлое и здравое начало в подобных условиях, если и могло существовать, то лишь в самой грубой и жесткой внешней оболочке дикой вакханалии.
А проистекала данная вакханалия из главного корня никак не народной, а крючкотворно-штабной тупости.
И начало свое она брала как раз вот из весьма упитанного невежества, зачастую более чем взвешенно безразличного ко всем тем безликим потерям, которые для него самого были лишь цифрами в сводках.
Зато как уж вся эта братия во всю глотку рьяно и пьяно ликовала, когда на вверенном ей партией участке фронта появлялись хоть какие-нибудь действительно существенные успехи.
Да и вообще данная всем довольная одноклеточная масса до чего неизменно же наслаждалась своим более чем явно неправым всесилием.
А заключалось оно прежде так всего в безраздельной власти над людьми и событиями.
И довольно многое тогда, надо сказать прямо, осуществлялось разве что во имя личной славы, а вовсе не во имя общей грядущей победы.
Раз уж победа для них была не столько спасением страны, сколько блистательным пьедесталом.
А пьедестал этот они строили не из камня и не из бронзы, а из чужих костей, чужого горя и абсолютно безымянной крови.

236
И ведь невозможно было ожидать долгого и внимательного выслушивания каких-либо доводов, исходящих от имени совести и справедливости, от этаких безгранично ограниченных и зверски тупых солдафонов.
Члены военсоветов, беспрестанно жившие за густой занавесочкой тылового благополучия, честь и славу Краснознаменной армии могли разглядеть разве что на дне стакана с водкой.

А потому и пили они свою «Кровавую Мери», беззастенчиво настоянную на солдатской кровушке, сытно закусывая ее хлебосольными пожеланиями могучего здоровья великому вождю и учителю.
Да уж, все эти по-свинячьи визгливые члены военсоветов в самой своей человеческой сути были, грубо говоря, напыщенно-бесноватыми тыловыми крысами.
Они барски и беспардонно то и дело поругивали недостаточную, по их мнению, активность продвижения фронта, прикрывая свою внутреннюю моральную пустоту отчаянно вескими и совершенно праздными словесами.
И именно в этом, собственно, заключалась их наиважнейшая роль в деле посильного приближения той самой, пока еще только грядущей победы.
Главным же их занятием была краснобайская поддержка максимально быстрого продвижения войск — тем самым нахраписто-убийственным матом, который они без конца доносили до сведения подчиненных посредством телефонной трубки.
А особенно во времена дикого натиска и безумно-бешеных наступлений их звериный рык, мечущий гром и молнии, буквально на ходу перекрывал всякие возражения на другом конце провода — слезливые, басовитые, гнусавые, но подчас куда более разумные.
А по ночам эти пучеглазые вурдалаки геройски ворковали с расписными красавицами, уютно прячась за спинами доблестных воинов, грудью защищавших свою издревле многострадальную родину.
Да только родина эта лишь с виду была до чего неистощимой на всякие людские ресурсы.

237
Однако те, кто всей своей тупой и явно не в меру упитанной задницей столь откровенно восседал над серыми массами простых бойцов, коли вообще уж чего и видел впереди, то лишь одну только ту на редкость безупречно славную цель.
Цена ее достижения их, разумеется, нисколько так явно не волновала.

Причем все те, кто когда-то действительно воевал в Первую мировую, уже давно так успели полностью сменить окраску — в максимально точном соответствии с денно и нощно окружавшей их промозглой, обезличивающей людские души, напыщенно-помпезной сталинской действительностью.
Еще раз — и все о том же.
Именно за это товарищ Сталин и вознес услужливых унтеров-хамелеонов над всей Красной армией, дав им ярко сияющие большими звездами генеральские мундиры.
Они и впрямь за здорово живешь вполне верно исполняли команды членов правительства: выучка у них была еще со времен царской армии, а там дисциплина никогда не хромала.
Об этом, кстати, у Александра Куприна разом так стоило бы поинтересоваться, причем до чего еще более чем конкретно и делово.
Уж он-то в этом деле кое-чего действительно смыслил.

238
Ай да молодцы, большевики!
Взяли они себе в помощники тот доселе бывший царским унтер-офицерский состав, некогда пребывавший в самом подобострастном услужении, и ведь был он довольно схож с тем советским сержантским типом, который возник уже позднее.
И сделано это было лишь ради того одного: чтобы всю ту необычайно дружную армейскую когорту денно и нощно держать у себя под сапогом, в самой лихой узде.

Раз уж яснее то ясного: выдай откровенно расфуфырившемуся бравому холую маршальский мундир — и уж как он тогда ради тебя всеми недюжими силами своего скотского ума весьма прилежно так расстарается.
А между тем разве те трусы из сталинского политбюро, сходу так и поджавшие хвост, не могли хоть как-то собраться с мыслями и превозмочь весь тот свой потный страх?
Они ведь должны были сколь еще щедро уступить подвластную им территорию, но никак не отдавать почти все кадровые войска лютому врагу на заклание.
Захваченный кем-то плацдарм становится по-настоящему своим только после того, как разбита и рассеяна та армия, которую некое чужое государство поставило его защищать.
Но главные государственные задомыслители прежде так всего подумали о том, как бы им вытеснить подлого врага восвояси, а не о том, что армию надо отодвинуть назад, собрать в твердый железный кулак и только тогда и можно будет снова ее превратить ее в ту вполне настоящую грозную силу.
А они, похоже, решили, что атака может быть совершенно спонтанной: главное — бить и бить, а куда, как и с каким последующим смыслом — уже не столь вот и важно.
Да только между тем такие удары немцы легко парировали, одновременно нанося страшные и сокрушительные удары в лоб и в спину самонадеянно раскрывавшимся войскам Красной армии.
Ярким исключением из общего правила был маршал Говоров, которого за его неумолимый педантизм прозвали в армии аптекарем.
Это ведь именно он не сдал немцам Ленинград.
Причем в его штабе никогда не было слышно мата, хотя Говоров отнюдь не был человеком аристократических кровей.
И ведь главное не сдать Ленинград, а затем прорвать его блокаду маршалу Говорову было бы во сто крат легче, если бы людей не оставили фрицам на заклание, не дав им вовремя, должным и упорядоченным образом отойти к дальним рубежам.
То есть ради куда более успешной защиты родины гражданским руководителям страны действительно вот следовало дать немецким воякам чисто временную возможность несколько поближе подобраться в самом начале войны к их до чего бесценным продажным шкурам.
И именно тогда наша доблестная кадровая армия не была бы почти полностью выведена из строя еще в проклятом 1941 году.
И разве в том конечном счете было так уж и важно, погибали ли наши солдаты, оставшись без боеприпасов иногда и вправду безрассудно пытаясь одолеть гитлеровцев голыми руками, или оказывались они в суровом немецком плену?
Так или иначе, эти солдаты уже никак не могли участвовать в последующей обороне своей необъятно широкой страны.

239
А между тем именно как раз для того, чтобы хоть сколько-то избежать этих фактически бездонных «мешков» и «котлов», и следовало, не мешкая, спешно отводить наши войска назад, а не толкать их тупо вперед и только вперед.
Да и вообще главным заправилам агрессивно-массовых стратегий попросту не могло прийти на ум, что вовсе не обязательно бросать войска очертя голову в лобовую атаку на мощную линию вражеской обороны, которую одним бравым наскоком никак так вовсе не сокрушить.

Но этим беспечно-бравым кавалеристам, словно навеки застрявшим в широком седле, никогда не было свойственно действовать здраво, взвешенно и до конца обдуманно.
Всякому надежному и трезвому расчету они неизменно предпочитали оголтело-спонтанную наступательную истерию.
И именно в ее будто бы отчаянно грозной сути они  и видели главный козырь успешного продвижения линии фронта строго на запад — и никак не наоборот.
Да и куда им было принять на веру совершенно чужие для них теоретические выводы?
Кто-то, может быть, и пытался им что-то весьма старательно растолковывать, разъяснять, доказывать.
Но все это было им совершенно по барабану.
Они со всей лютой неистовостью верили только в самих себя.
А самым гиблым результатом всех этих тяжких трудов как раз и стало падение дисциплины, утрата веры в грядущую победу, а иногда и прямой переход на службу к лютому зверю-неприятелю.
Причем без немыслимо ярых стараний серой красноказарменной мысли было бы невозможно даже представить себе, чтобы более миллиона советских граждан перешли на сторону врага своего отечества и затем с оружием в руках начали воевать против собственного народа.
Правда, кто-нибудь с сердцем, доверху переполненным самой беспечной самоубежденностью, может сколь еще безапелляционно заявить:
Позвольте-ка, ведь у Гареева черным по белому ясно написано, что их было всего каких-нибудь двести тысяч.
Да только, по немецким данным, куда менее удобным для советской версии, их было свыше миллиона двухсот тысяч человек.
И это, кстати, вполне в советском духе: спрятать постыдный миллион с глаз долой — так же ловко, как фокусник прячет кролика в шляпе.

240
К немецким данным доверия должно быть несколько больше раз те, кто их составлял, были, куда ведь поменее заинтересованы в самом должном сохранении всего того советского мифа.
После того как есть совсем бесславного для Германии окончания Второй мировой войны всякого резона немцам врать уже попросту так не было совершенно так явно никакого.

И здесь надо бы сколь еще весьма вот строго учесть: мировая история до гиблого двадцатого столетия едва ли знавала подобные масштабы массового и бессовестного перехода людей на сторону лютого врага.
К тому же столь большое доверие к солдатам чужой, вражеской армии было бы самой так вовсе несусветной глупостью почти на всякой той еще прежней войне.
И потому вполне уж оно естественно, что перед тем, как отправить тех власовцев на фронт воевать против своих, эти части со всею должной основательностью так и старались замарать карательными операциями против мирных жителей.
А все потому, что далеко не всегда мирное население молча сносило невыносимые условия гитлеровской оккупации.

241
А, кроме того, немцы и вправду очень уж не любили чрезмерно распылять свои силы, имея дело с лесными партизанами.
Для этой цели им вполне вот подходили местные люди-тени — недобитки прежних довоенных времен, в 1920-е и 1930-е годы зачастую совсем несправедливо обиженные лихой советской властью.

Ведь тогда лютыми врагами сделали буквально всех, кто явно не признавал «наши» светлые социалистические ценности.
И, главное чего тут не говори, а среди власовцев людей, добровольно, а то и с некоторой напыщенной гордостью вполне ведь при первом уж удобном случае непременно так еще поспешивших предать свою родину, можно было, пожалуй, пересчитать явно по пальцам.
Ну а сколько подобных подонков сколь так еще мигом бы отыскалось среди всяческой вохры и бесовски активных деятелей НКВД?
Кроме того, кое-кому стоило бы напомнить и о том другом весьма вот немаловажном обстоятельстве: немалая часть власовцев вообще воевала не против Красной армии, а против западных союзников СССР по антигитлеровской коалиции.
И чего тут еще скажешь?
При обычных условиях любой прежней войны солдаты вражеской армии, получив в руки оружие, скорее всего, тут же повернули бы дула против того, кто им это оружие сколь недальновидно вот дал.
Но липкая большевистская зараза до того измордовала некогда любимую этими людьми родину, что она в один миг стала для русского человека почти чужбиной.
И уже никак не дано было той восторженно общей советской земле и вправду быть тем самым родным и родимым краем, где веками рождались и умирали чьи-то древние предки.
Нет, отныне это была будто бы совсем другая земля.
Земля, где царствовал не живой народный дух, а божий гнев всесильной идеологии, терзавшей многие сердца лютым холодом всей своей беспристрастной прямолинейности.

242
Да и вообще всех тех, кто даже и невольно тогда оказывался, с чем-либо явно никак не согласен, а прежде всего, с теми до чего безжизненными постулатами «нового райского бытия», — было принято расстреливать, расстреливать и расстреливать беспощадно, как то всем бравым чекистам и завещал омерзительный демагог Ульянов-Ленин.
Однако коли теперь, без всякой опаски за свою многогрешную жизнь, и впрямь-то посметь всерьез, задаться тем самым до чего вполне насущным вопросом: кто же это тогда действительно всех предал? — ответ напрашивается сам собой.

Российских солдат отдали на заклание и съедение фрицам именно большевики во главе с Иосифом-Иудой Сталиным.

243
Армия была фактически брошена под ноги врагу — в точности как трусливый мясник бросает кусок мяса голодному бродячему псу.
На, мол, рви его, глотай, обжирайся, только, чур, меня при этом не трогай.

И именно этот прискорбный факт и нужно бы прямо так соотнести с величайшим предательством собственного народа со стороны всех тех иуд — сталинских выкормышей.
Страх за собственную шкуру главные большевики весьма  старательно выдавали за всеобъемлющую тревогу, будто бы таившуюся в самой глубине их заячьего сердца.
Так и обрывалось у них, чего-то в самой глубине сердца при мысли о той вовсе ведь немыслимо святой для них советской земле: мол, потопчут ее фашистские гады, а нам-то до этого допустить вовсе никак уж явно нельзя.
И вот как раз-таки благодаря их безмерно великим стараниям русский чернозем вскоре и стали до чего прискорбно же вывозить в Германию бесконечно длинными эшелонами — вместе с молодым и производительным населением.
А между тем ничего подобного, быть может, никогда вот и не случилось, если бы, конечно, не все те до чего бесконечные призывы, которые с первых дней войны бравурно и беспрерывно раздавались из повсеместно торчащих уличных громкоговорителей.
Именно они неспешно, сурово и пронзительно верещали о том, что народу, мол, надобно защищать свои великие социалистические завоевания до самой последней капли крови, еще пока остающейся в жилах.

244
Да только не сама мать-земля была и будет наиболее главным во всяком военном деле.
Главное в нем — это, прежде всего тот самый весьма удобный для обороны плацдарм.

И он с самых разных точек зрения должен быть во всем еще оказаться пригоден для создания на нем до чего ведь твердой и почти несокрушимой линии обороны.
Но в тот самый момент, когда кто-либо своим попустительством явно дозволил подлому врагу взять себя в клещи, а затем и обойти едва ли не со всех сторон, все ведь становится полностью ясно.
Солдаты очень даже скоро останутся безо всякого питания, потому что лютые враги им из своих окопов ничего вот, разумеется, покушать, явно так никак не принесут.
Орудия также окажутся временно недееспособными, потому что снаряды для них очень так быстро вовсе закончатся.
И новых раненых вовсе же нечем будет тогда бинтовать.
А между тем надо бы тем сколь безапелляционным тоном и вполне ведь точно к месту более чем разом до чего уж походя заметить: бинты их иногда и менять надо.
А где их взять на смену в окружении?
И почти вся та кадровая Красная армия в самом начале войны собственно так попадала в подобное бедственное положение не по какой-то загадочной прихоти судьбы, а вследствие вполне конкретных, четких, ясных и беспрекословно исполняемых указаний.
А эти указания и заключались ясное дело вот в чем.
Не отступать ни на сантиметр — даже при самых гибельных обстоятельствах, которые на войне порою меняются в тот еще единый миг.
А между тем пользы от всего этого не было абсолютно никакой.
Зато вред оно приносило совершенно же колоссальный.

245
А все потому, что чрезмерно упорная оборона невыгодной позиции, которую сверху было чисто так категорически приказано ни в какую не оставлять, на серьезной войне, а не на учениях, неизбежно может повлечь за собой самые гибельные последствия.
Подобное упрямство почти же неминуемо позволяет врагу, куда поболее свободному в выборе своих действий, быстро обойти тебя с флангов.
А тем самым — превратить еще недавно вполне боеспособную часть в бесцельно дергающийся хвост юркой ящерицы.

Что толку от оружия, к которому более нет никаких боеприпасов?
А жрать солдату что прикажете?
Может, ему надо было сварить и съесть собственные окровавленные портянки, предварительно сняв их с вконец сбитых в дороге ног?
И как в таких условиях он вообще сможет нормально удержать в руках длинное оружие, если сам уже почти без сил?
Ладно, если человек дня два толком ничего не поест: от этого сразу раскисают разве что одни только рохли.
Но если он почти ничего не ест целую неделю — все.
Голод — это ужасно деморализующий фактор.
А если еще и путь к воде беспрерывно простреливается, то тогда что?
Однако кабинетным бюрократам-стратегам было явно никак не до этого.
Им, видите ли, подавай все сразу на блюдечке — незамедлительно отвоеванные у врага города и деревни.
А какой страшной ценой все это добывалось, до их сознания долетало разве что отдельными кровавыми ошметками.
Да и те никак не затрагивали их покрытое звериной шерстью, рабски преданное вождю собачье сердце.
Война, мол, все спишет.
На то она и война.

246
Однако, следуя тем самым наиболее элементарным законам логики, за спиной у воюющей армии всегда должен быть тыл, а не хитрый, пронырливый и коварный враг.
Именно туда отправляют раненых.

И это как раз оттуда должны время от времени поступать свежие подкрепления, боеприпасы и всевозможные продукты питания.
Без всего этого действенно воевать попросту невозможно.
А значит, как бы далеко и резво ни пришлось отступать, именно такая тактика и станет единственно спасительной для армии, которая, оттолкнувшись от дальних тылов, затем вот явно сможет достаточно так быстро вернуться назад.
Если же начать впустую бить кулаками по воздуху, то кадровая армия в единый миг окажется измотанной и рассеянной.
А дальше ее будут ждать плен и почти неминуемая медленная голодная смерть.
А между тем все и вправду могло сложиться сколь еще явно иначе.
И тогда, быть может, два из четырех долгих лет войны были бы попросту начисто стерты из истории всего человечества.
Однако безумно всемогущий властелин животного ужаса на той шестой части суши, вдоль и поперек заклейменной проклятьем большевизма, вдруг сам испытал уже не тот сколь давно для него привычный параноидальный страх, а нечто куда более страшное — всепоглощающе истерический ужас, глубоко проникший в самую суть его душонки.
И именно поэтому он, пусть и нехотя, заговорил с порабощенным им народом почти так на равных.

247
«Братья и сестры» должны были, недолго думая, лечь костьми, но не подпустить коварного врага к своему великому и навеки бессменному вождю.
Однако если людские массы всем телом и душой, поспешно, но неорганизованно, встанут сплошной стеной на пути проклятого врага, то это будет означать только лишь то одно: не в меру гордые собой товарищи командармы вскоре усеют дорогу к Москве гниющими трупами защитников родины.

А между тем эти воины могли бы принести, куда так значительно больше пользы живыми.
И жертвы эти были совершенно напрасны и невосполнимо гибельны для всего и без того несветлого будущего той некогда великой страны.
Голодные, обескураженные бродяги — это уже, конечно, никакие не солдаты.
Их можно было ловить сетями, словно рыбу.
Они редко отстреливались, потому что обновить свой боезапас им было попросту негде.
А при другом раскладе все могло быть совершенно иначе.
Чтобы избежать подобной роковой и гибельной ситуации, нашим частям следовало вовремя принимать самые решительные меры.
Нужно было, не скупясь, отдавать территорию, но не оставлять армию без твердого кадрового костяка.
Земля, оставленная на время, еще может быть, потом достаточно вот быстро затем возвращена.
Армия, оставленная без хлеба, патронов, связи и дороги назад, возвращению не подлежит: она уходит вспять уже не армией, а одним только длинным списком людских потерь.

248
И ведь почти все высшее командование, действительно так достойное своих погон, было отдано на заклание репрессиям 1937 года.
А среднее и низшее звено затем нелепо и бессмысленно утопили в гулких котлах 1941-го.
А между тем подобных ужаснейших перипетий могло и не быть в самых так будничных реалиях Второй мировой войны.

Однако смерть и кровь, пролитые понапрасну, как раз и стали платой за дикие иллюзии успешного и чересчур поспешного вытеснения нацистского ворога с навеки родной советской земли.
Буквально все тогда обернулось прямо противоположным образом — именно из-за тех самых до чего неумелых, плохо организованных наскоков на грамотного, весьма оптимистически настроенного и в самом начале войны действительно необычайно грозного же противника.
А исключительно потому он и сумел почти вот на самую недобрую половину действительно осуществить то, что им было задолго так заранее еще намечено, а именно то самое до чего еще нещадное превращение славян в стадо безропотных рабов.
И ради избавления от подобной участи с самого вот начала войны как раз и следовало прежде тех еще всяких идеологических аспектов день за днем принимать в самое пристальное внимание до чего быстро изменяющуюся боевую обстановку.
Потому что данные перемены, нагрянувшие столь резко, словно пулеметная очередь, требовали самых незамедлительных и здравых решений.
А для их последовательного принятия нужны были душевные силы.
И найтись они могли только у человека, в груди которого бестрепетно бьется настоящее мужское сердце.
Именно такой человек не побоится принимать вполне самостоятельные, взвешенные решения.
А если в душе полководца нет отчаянной смелости, тот никогда не решится проявить личную инициативу — разумную, ответственную и действительно, как и вполне на редкость же более чем существенно во всем тогда необходимую.
Но поскольку в то серое всем своим духом время без указки с самого верха никто почти вот явно не смел даже и слова вымолвить, ужасные события никак не заставляли себя долго ждать.
Враг точно ведь не станет настойчиво спрашивать разрешения на продвижение своих сил, если ему не оказывают должного отпора.
А должного отпора не будет там, где у командира нет полномочий для стремительного маневра.
И именно поэтому все дело защиты родины так быстро пошло тогда совсем под откос.
И той наиболее наглядной первопричиной этого было как раз то, что мыслить абстрактными категориями являлось самым так весьма обыденным уделом всякого рода политических комиссаров.
Они почти никогда не принимали в расчет серую, промозглую, лишенную бравых лозунгов, но зато при этом совершенно так реальную действительность.
Да и как могло быть иначе, если все их до чего низколобое самосознание было весьма старательно ослеплено, а главным делом их жизни оставалось разве что самое ревностное служение безликому большевистскому мракобесию?
По самой своей фанатической природе они не были нисколько так богобоязненны.
Они всегда и во всем были бессердечно, неотъемлемо и всеобъемлюще правы.
А между тем внезапно меняющаяся обстановка подчас была попросту именно так вопиющей.
И потому трудное положение дел требовало не идейного визга, а бытового, пристального и сурового внимания к реальности.
Но колоритным комиссарам неизменно же требовалось нечто другое — идейно выхолощенное, «чистопородно» общее содержание.
И они, пожалуй, сгубили бы армию на самом том еще ее корню, отдай им главный правитель всю полноту власти на местах.
Чего стоит один только приказ сталинского палача Льва Мехлиса, одним росчерком пера запретившего солдатам в северном Крыму окапываться, потому что это, видите ли, выражало самые явные пораженческие настроения.
А между тем окапывание зачастую спасает от множества мелких осколков, способных вонзиться в самые чувствительные участки тела.
И когда этот ярый догматик сталинской тактики и стратегии отдавал подобный приказ, ему было совершенно безразлично, кто именно окажется под огнем без окопа: русский, украинец, белорус, казах, татарин, еврей или кто-либо еще из тех, кого власть одинаково привыкла считать одним только расходным материалом.
Комиссарская догма не различала людей.
Она различала только лозунг, приказ и меру покорности.

249
Правда, те самые вполне настоящие военные люди, как только могли, невесело и хмуро остужали бравых комиссаров, чтобы те вовсе не смели проявлять сколь еще чрезмерное свое усердие в практических сферах армейской жизни, а тем более не ко времени и не к месту.
Ясно давая им понять, чтобы они ограничились только вот своей тягучей жвачкой всяких броских лозунгов.

Ведь этим никак не в меру говорливым политработникам от всей души же полагалось изящно излагать тезисы до чего чудовищно криворотой красной пропаганды, устремленной в самые так вовсе невообразимые дали.
Да и вообще, если комиссары хоть на что-то действительно были годны, так это разве что на то одно: проникновенно и пафосно призывать людей идти вперед и только вперед — на совершенно так вовсе безыдейные мины и пулеметы.
А вот действовать неспешно, обдуманно и не губить людей попусту они явно так не были обучены вовсе.
Им была важна одна лишь только крайне свирепая массовость и самая незамысловатая идейность глубоких прорывов немецкой обороны, построенной вовсе не наспех, а по всей строгости военной науки.
И если бы не сдерживающая рука профессиональных военных, Красную армию неминуемо ожидала бы самая верная гибель.
Да и вообще ее тогда ожидала бы участь тех случайно уцелевших в глухом лесу, чудом пока еще недобитых остатков некогда до чего широкого и бравого войска.
Ведь враг в самом начале войны только лишь нагло пер вперед и вперед.
И вот в этот самый момент всем этим безвылазно засевшим в штабах полков и дивизий стратегам вдруг до чего искренне захотелось доблестно, строго и деловито разом так еще покомандовать всем вот сразу и вся.
Захотелось им до чего невозмутимо покрутить рулем и почувствовать самих себя самыми так бескомпромиссными спасителями славного отечества.
И все это при том, что никого из их числа вовсе нельзя было подпускать и на пушечный выстрел к решению самых конкретных задач войск.
Эти вконец безголовые комиссары лишь еще сильнее усугубляли и без того невосполнимый ущерб, наносимый стране жесточайшим вражеским нашествием.
А потому уже не столь оно было и важно, отчего именно возникали окружения крупных воинских соединений.
Происходило ли это оттого, что части Красной армии вовремя не отводили с совершенно невыгодных для обороны позиций, или оттого, что войска бездумно отправляли вперед и только вперед, — существенного значения это уже почти никак не имело.
И в том, и в другом случае итог был только один.
С разумно организованной военной мощью в самом начале войны было быстро, надолго и по-комиссарски бескомпромиссно совсем так покончено.

250
Причем подобная практика была ничем иным, как самым ведь беспрестанным и крайне нелепым втаптыванием собственных вооруженных сил в ту до чего невообразимо вязкую илистую грязь.
А кроме того и было во всем этом и нечто от фактической до чего преждевременной же передачи своих войск на всю дальнейшую поруку заклятому врагу.

Головотяпство подобного рода нынче дочиста отмывают мнимым и надуманным отсутствием строгой военной дисциплины.
А между тем на самом деле оно объяснялось одним лишь и только самым полнейшим отсутствием житейского ума.
У кого?
Да как раз у тех, у кого он и должен был находиться на своем законном месте.
Раздарили они фрицам свои войска.
В самом деле, раздарили — всласть, мерзко и бездумно.
Славы для самих себя только хотели, а о судьбах живых, конкретных людей вовсе и не подумали.
И к чему вообще могла привести подобная бесславная тактика, если бы не тот самый терпеливый во всем этом мире народ, сумевший, несмотря ни на что, выстоять в ту до чего безжалостную лихую годину?
Никто, кроме него, явно не сумел бы путем нечеловеческих усилий, сжав зубы, так долго терпеть немыслимые страдания и все-таки продержаться то самое вполне положенное время.
И, как ни горько будет это признавать, но разве что, сколь поспешно переложив множество взрослых обязанностей на тех бесчисленных малых детей, страна и смогла в годы Великой Отечественной войны — немыслимо тягостно, но все-таки выстоять.
Причем это была прямая заслуга народа, а вовсе не бесчестной, поначалу как есть до крайности скупой на награды, нечестивой и бесовской сталинской власти.
Этим басовито-бравым демагогам неизменно было нужно разве что, то одно: все новых и новых оловянных солдатиков бездумно и без счета подкидывать в нацистскую печь, дышавшую адским жаром.

251
Причем существует тот до чего яркий исторический пример совершенно иного, действительно мудрого поведения.
И поведение Александра Первого вполне тут можно было бы привести здесь как самый наилучший пример передачи непосильного бремени власти в достойные для того руки.
Во всяком случае, этот государь действовал во время вражеского вторжения совершенно так явно иначе, чем господа большевики, наспех сменившие одну монархию на другую.
Наполеон в своих мемуарах писал об этом с невообразимо прискорбной миной, будучи впервые повержен оземь хитроумной тактикой российского войска.
В России Наполеон довольно быстро сник, превратившись из бывалого охотника в загнанного зверя.
А все потому, что именно в России его обошли в тактическом отношении — причем способом, который с виду и впрямь мог показаться ему до чего нелепым и едва ли не бездарным.
«Но за Неманом меня ждал некий невиданный казус: я не мог разбить русских, потому что никак не мог их отыскать. Впереди был только дым — отвратительный запах гари от спаленных деревень.
А сзади меня преследовал другой запах — страшный трупный запах павших лошадей. Они сотнями дохли от бескормицы и нестерпимой жары.
И вскоре стало понятно: русские решили изнурить мою армию трусливым отступлением по нищей местности, избегая вступить в генеральное сражение.
Отступая, они увозили и население, и все припасы.
Они не оставляли ни лошади, ни коровы, ни барана, ни жалкой курицы — только полусгоревшие избы.
Мне передали слова царя, отступавшего вместе с армией: “Если императору так хочется, я доведу его до Урала… если он прежде не умрет с голода”. Тактика варваров!»

И ведь никак не ожидал огненосец Бонапарт, что его столь злокозненно и, прямо скажем, лишь разве что с виду бездарно загонят в угол тактикой выжженной земли.
А он, словно баран, все пер и пер вперед.
Причем Гитлер вряд ли был хоть сколько-то намного умнее и благоразумнее.
Однако и его ума хватило на то, чтобы почти по букве скопировать тактику русского войска — только с точностью до наоборот.
То есть при всем своем неестественно медленном отступлении гитлеровцы применили стародавнюю тактику выжженной земли уже против советской армии — и притом на ее же родной земле.

252
Ну а в том исключительно знаменательном 1941 году советские руководители суетливо обсуждали явно совсем уж нечто иное.
Думали они тогда вовсе не о том, о чем следовало им, напрягая при этом мозг действительно рассуждать.
Они откровенно и безалаберно грезили грозными контрударами, беспрестанно ерзая на своем, как назло, внезапно ставшем шатким стуле.
И этот стул служил им отнюдь не во имя какого-то отвлеченного народного блага, а прежде всего ради их собственного самодовольного удовольствия.
В тот жуткий час всенародной беды кремлевские воители, размахивавшие языком как помелом, так и не сосредоточились на том хоть сколько-то разумном решении всех тех критически важных задач.

А между тем на повестке дня тогда стояла чудовищно спешная необходимость их самого безотлагательного разрешения — во имя будущего спасения нашей тогда еще общей родины.
Но у этого правительства существовали совсем другие мотивы для проведения в жизнь тех или иных своих достославных решений.
Главные заправилы всех дел в тогдашнем СССР, мечтательно устремив свой понурый взор в самую дальнюю даль, рассуждали преимущественно о высших материях глубокомысленно-марксистского мировоззрения.
К его бравым постулатам они были сколь еще основательно прилеплены целым возом тщательно заученных праздных слов.
И являлись они, по существу, почти по-деревенски вечно хмельными рабами собственной невежественной восторженности.
А потому объективная реальность довольно редко прорывалась в их сознание.
Да и когда все-таки прорывалась, она вызывала в их душах один лишь дикий переполох, а вовсе не серьезное осознание личной ответственности за мрачное будущее великой страны.
Партийным деятелям было куда важнее ненароком не обслюнявить свои мокрые ладошки и не забыть срочно вывезти ценные папочки.
А вот вовремя отдать строгое распоряжение о самом незамедлительном подрыве стратегически важного моста — нет уж, ничего подобного они никак не могли сделать без соответствующей дозволительной санкции высшего начальства.
А высшее начальство, ясное дело, тогда только и могло, что помалкивать себе в трубочку.
Провода-то давным-давно были сколь еще резво перерезаны пронырливыми немецкими диверсантами.
И работали эти диверсанты складно и действенно.
И именно поэтому немецкие войска столь чудовищно быстро и продвигались строго вперед.
Причем теми же темпами все это могло бы продолжаться и дальше.
И если ничего подобного в полном объеме тогда все же не случилось, то произошло это лишь потому, что такая-сякая большевистская власть со временем все-таки одумалась.
А потому и начала создавать широкие оборонительные сооружения.
Но если бы эта единокровно-паразитическая когорта с прежним энтузиазмом продолжила цепляться за наступательную тактику, ни в чем себя не оправдавшую, гибель всей страны стала бы почти тогда неизбежной.
По мере мощного и непрерывного продвижения немцев в глубь страны возможный крах все-таки несколько отрезвил головы тех, кто думал вытеснить врага со своей территории, дав ему наудачу здоровенного пинка.
И ведь ради успеха в этом величественном начинании доблестным воинам самых разных родов войск почти без перерыва вменялось в обязанность вслепую, день и ночь, контратаковать.
Но никакого успеха таким образом добиться было нельзя, потому что тылы для самого так планомерного и продуманного продвижения вперед еще не были никем действительно подготовлены.
А потому подобное движение во всем и напоминало раскрытие собственного тела под удары в самой простой драке.
С той лишь разницей, что в 1941 году при таком раскладе погибли или тяжко пострадали многие миллионы людей, а не один отдельный человек.
Да только на этакие немыслимые человеческие жертвы партийным бонзам было более чем искренне наплевать.
Им ведь вовсе ни к чему было даже в уме горестно и вдумчиво подсчитывать их снова и снова.
У сталинских выдвиженцев и бездушного сердца в груди не было: этот биологический орган в их теле был искусно выточен из необычайно твердого кремния.
И уж об этом товарищ Сталин всегда пекся в самую первую очередь.

253
И по большей части именно вследствие немыслимо колоссальных «полководческих» усилий отчаянно бойкой партократии этот могучий заслон довольно же быстро пошел самыми многочисленными трещинами.
Да и вообще армия, после того как ее превратили в безбожно простую бейсбольную биту, оказалась в совершенно беспомощном и гибельном положении.

Ее безумно швыряли в битву, словно корм голодным волкам, а не вводили в бой постепенно, расчетливо и сообразно реальной обстановке.
Именно в этих условиях геройство наших воинов и пересилило полнейшую интеллектуальную немощь свежеиспеченных сталинских военачальников.
А что тут поделаешь, если в настоящем военном деле они, говоря прямо, ни уха ни рыла явно не смыслили.

254
А между тем деятельно управлять всею армией кому-то в те грозные дни все-таки надо было.
Вот этим и занялись окаянные дурни, умевшие при каждом удобном случае солидно строить геройствующие рожи и стоять навытяжку перед высшим партийным начальством, аки рыкающий пес.
Они со всей своей неистово пустоголовой прямотой проникновенно внимали директивам ставки усатого главнокомандующего.

Спорить с ними было почти бесполезно: они были надменны, амбициозны и необычайно спесивы.
То были люди считай так искусственно созданные.
Они и дышали-то лишь по рьяному заданию партии, а никак совсем не иначе.
Их интересовали одни только большие цифры грядущих побед и доблестных достижений.
А неприметные простые советские граждане во всех их стратегических расчетах играли вот разве что роль разменных пешек на шахматной доске.
Их маленькие жизни явно не брались при этом в какое-либо отдельное и хоть сколько-нибудь вообще существенное внимание.
Для подобного рода злосчастных стратегов людские ресурсы сколь еще неизбежно являлись одной лишь и только вполне имеющейся в наличии живой силой — и ничем более.
Хоронить их?
А зачем это нам?
Теперь они все, как один, стали бесхозными, бесполезными и ненужными во всем том большом социалистическом хозяйстве.
И это лишь в самом конце войны, когда это стало уже явно никак неудобно перед всею Европой, наших солдат после боев начали куда более тщательно собирать и хоронить.
Да и вообще в ту пору царствовал принцип абсолютизма власти, а всякая отдельная человеческая жизнь была всего лишь былинкой, уносимой ветром.
Из всего этого само собой следовало, что люди должны были проливать свою кровь не за родных и близких, не за родное им, несмотря ни на что, отечество, а за безликий и безответственно своенравный коммунистический строй.
И строй этот был навязан им безо всякого спроса — путем обесчещивания всего того прежнего, отныне сколь уж бестрепетно проклятого прошлого.

255
С людьми и раньше на Руси, конечно, никогда особенно так вовсе не церемонились.
Однако тот столь откровенно на одних только словах победивший все старое зло пролетариат стал той еще чрезмерно всемогущей силой, в глазах которой каждая отдельная частичка сама по себе уж никак ничего вовсе не значила.
И эту беспрестанно пополнявшуюся свежими кадрами живую силу в Красной армии слишком часто предпочитали ценить куда меньше, чем быстро тающие, но совершенно необходимые на войне боеприпасы.
Боеприпасы ведь надлежало использовать весьма целесообразно.
За них предстояло держать строгий ответ перед начальством.
А простых людей — зачем их было денно и нощно подсчитывать?
Кто, где, когда и сколько их полегло в один ряд, подчас до чего явно совершенно зазря, — об этом тогда совсем не слишком любили же думать.
Да славно так выдрессировали тогда всякое, то над простым солдатом начальство сталинские армейские выдвиженцы эпохи 1937 года во главе с самым бесславным из них — товарищем Жуковым.
И как вот то ему однажды вполне же довелось смачно и самокопательно вымолвить:
«Армией командую я и сержант».
И ведь это вполне в духе командующего не современным доблестным войском, а некой безудержно всемогущей солдатской оравой.
А та все свои громкие победы привыкла добывать, прошибая себе дорогу мощным лбом сквозь железобетонные стены.
Причем главным тараном тут были именно человеческие жизни, а вовсе не трезвый и строгий расчет.
И все это как раз только потому, что сознание Жукова было насквозь пропитано унтер-офицерским, бестрепетно верным царю и отечеству старорежимным воспитанием.
Что с молодости было крепко вбито в его мозги, то на всю жизнь там раз и навсегда там так и застряло.
Владимир Дайнес. «Жуков»:
«Будущим унтер-офицерам не прививали навыков человеческого обращения с солдатами, не учили их вникать в душу солдата. Преследовалась одна цель — чтобы солдат был послушным автоматом».

И вот в том наиболее первом во этом мире пролетарском государстве все это и приобрело затем вполне конкретную форму крайне тупого использования серых масс в качестве штык-ножа.
А потому насущные задачи теперь ставились уже никак не солдатам как самым отдельным живым людям, а прежде всего невежественной и слепой силе масс — как то, в той весьма свойской манере чересчур уж заумно, и завещал великий Карл Маркс.

256
Снова и снова — и все о том же.
Той наиболее главной задачей армии в те до чего еще немыслимо отчаянные первые месяцы войны как раз и стала самая непомерная ноша ответственности, поспешно возложенная на плечи строевых командиров.
И основные ее постулаты при этом заключались только в том одном: без тени стеснения им еще предстояло схватить подлого врага за шиворот, а затем на одном дыхании и вытеснить его за всякие пределы Советского Союза.
Ну а несколько позднее и погнать его куда-нибудь значительно подалее на запад.
Ну а самым прямым результатом данной безумно-бравой стратегии как раз и стали бесчисленные окружения частей и соединений буквально всех родов войск Красной армии.
Воинам этих частей, вполне при этом естественно, только лишь и светило совсем так безвременно остаться в самом глубоком вражеском тылу.

Причем, кроме всякой вот напрасной гибели, их подчас ожидал еще и тот невыносимо тягостный плен.
Прорывы, конечно, случались, но вернуться к своим удавалось лишь очень немногим.
Люди с боем вырывались из тыла противника мелкими, разрозненными группами.
И главное тем самым бесславно-плачевным результатом всех этих больших и малых «котлов» как раз и стало вязкое, словно трясина, почти полное уничтожение многих советских армий.
Причем предпосылки к этому были созданы не столько хитроумным противником, сколько своими же главными тыловыми военачальниками.
То есть основную победу над здравым смыслом отпраздновали именно те, кто никак не хотел мириться со всем тем более чем на редкость очевидным.
А потому никто из них не желал более чем своевременно отступать, не вступая в кровавый и бескомпромиссный бой с безудержно вторгшимися на нашу территорию гитлеровскими частями.
И все это произошло именно потому, что большевики неизменно мыслили весовыми категориями разве что одного конкретного человеческого тела.
А потому и не нашлось никого, кто сумел бы веско разъяснить членам Политбюро, что армия — это та самая чудовищно массивная махина.
Ее нельзя мгновенно и успешно устремить строго вперед одним только бешеным усилием воли.
И вот будь во главе СССР хоть сколько-нибудь здравые политики, им, может быть, и удалось бы до чего медленно и настойчиво растолковать всю очевидную невозможность мгновенно сдвинуть с места непомерно большую армейскую массу.
Ведь солдаты передовой нуждаются в целой куче самых разных вещей.
А потому без заранее подготовленных тылов посылать их вперед и с песней означало разве что заранее обрекать их на смерть, плен, голод и холод.
Да только толково разъяснить все это господам товарищам было задачей совершенно уж никак ни для кого непосильной.
Кроме того, надо бы учитывать и другое крайне так немаловажное обстоятельство.
Всякое вторжение, по их убеждению, должно было носить тот сугубо противоположный характер.
И именно поэтому германское нападение как раз и оказалось для членов тогдашнего Политбюро весьма внезапным и вероломным — не столько по факту своего начала, сколько по самому направлению удара.
А после того, как благой момент был раз и навсегда упущен, сколько руками в воздухе ни маши, а судьба все равно чванно скрутит фигу всякой попытке более-менее успешного отражения самой мощнейшей вражеской агрессии.
А в особенности, если к этой агрессии не просто оказались никак не готовы, а к ней, по существу, вовсе-то и не готовились.

257
Причем именно в тех до чего исключительно непростых условиях, которые сколь внезапно стали во всем до самой крайности крайне неблагоприятными, требовалось, прежде всего, на редкость хладнокровно понять саму природу случившейся катастрофы.
А произошло тогда нечто вовсе так явно же именно совсем невообразимое.
Ну а следовательно тогда, когда все то, к чему столь долго и тщательно готовились, рухнуло буквально в одночасье, вполне так и надо было никак не хвататься за прежние схемы, а заново осмысливать всю боевую обстановку.
Но тот  до чего осатанело верный своему делу воевода Жуков все равно попытался действовать по-прежнему — всемогуще контратаковать.
А нечто подобное, вполне естественно, имело для всей его армии тот вполне так заранее предсказуемый и во многом уже предрешенный разгромный эффект.

И произошло это еще и потому, что для вполне действенного перехода от обороны к нападению войскам, прежде так всего необходимо было весьма плотно осесть, прийти в себя и до чего прочно закрепиться на заранее подготовленных исходных рубежах.
Но кое-кому даже думать об этом было явно вот ни к чему.
Ведь для таких людей главным всегда оставалось Его Величество — великая слава.
А вовсе не жизнь после победы как можно большего числа наших бравых солдат, сколь обязательно до этой победы более чем явно вот действительно доживших.

258
А впрочем, именно в подобном духе все уж обстояло до чего задолго до времен самозваного императора Бонапарта.
Еще на незапамятной Руси столь издревле повелось: чем большее число своих солдат воевода бессчетно положит, тем только благосклоннее будет к нему грядущая история его отечества.
Да и при жизни ему достанутся почет, уважение и отрадная для всей его души награда со стороны надежи царя-батюшки.
Полководец Суворов был ярчайшим исключением из этого общего правила.
И все это еще Лев Толстой правдиво и праведно некогда вот описал в первом томе «Войны и мира», часть вторая, глава VIII:
«Ох! Достанется гусарам! — говорил Несвицкий. — Не дальше картечного выстрела теперь.
— Напрасно он так много людей повел, — сказал свитский офицер.
— И в самом деле, — сказал Несвицкий. — Тут бы двух молодцов послать, все равно бы.
— Ах, ваше сиятельство, — вмешался Жерков, не спуская глаз с гусар, но все со своею наивною манерой, из-за которой нельзя было догадаться, серьезно ли что он говорит или нет. — Ах, ваше сиятельство! Как вы судите! Двух человек послать, а нам-то кто же Владимира с бантом даст? А так-то хоть и поколотят, да можно эскадрон представить и самому бантик получить. Наш Богданыч порядки знает».

И ведь этакие давнишние распорядки после революции ничуть не претерпели никаких существенных изменений.

Еще и потому, что большевизм явно счел единственно возможной и полноценно верной линией всего своего поведения всеобщее и весьма планомерное укрепление всех тех давнишних бастионов стародавнего имперского зла.
Нет, тот новоявленный тоталитаризм вовсе и близко не озаботил себя грандиозной идеей воздвижения храма нового, ярко сияющего царства добра.
Скорее наоборот: именно большевизм и вобрал в себя все самое худшее, что когда-либо имело место при старом царизме.
И не просто вобрал, а значительно преумножил все эти его и без того бывшие крайне так отрицательными свойства своими собственными до чего приземисто невеликими пролетарскими достоинствами.

259
И только лишь из-за этого до чего уж многие советские люди в самом начале войны как раз и стали гусеницами под башмаками бравых солдат Третьего рейха.
А те давили их без всякого счета, разве что при этом более чем, искренне сколь неподдельно при всем том явно удивляясь, отчего это их, неубитых, по их грешную душу осталось столь несусветно так много.

И все это происходило подобным образом разве уж именно потому, что солдаты Красной армии с великой храбростью ходили в атаку самое беспорядочное множество раз.
И подчас они надвигались сплошной стеной на одно и то же, хорошо со всех сторон защищенное вражеское укрепление.
А между тем, если бы их командиры последовательно следовали суровой логике, основанной никак не на броских лозунгах, а на множестве самых обыденных и житейских вещей, все могло бы сложиться явно иначе.
Если взводы и роты пехоты, наспех сунувшись к намеченной на карте цели, раз за разом оставляли возле нее одни лишь трупы на той сырой от крови земле, значит, надо было вовремя остановиться и чего-либо явно иное придумать.
Нельзя же тупо продвигаться вперед даже на один метр, совсем ведь не думая о том, сколько славных людей после этого точно вот никогда не увидят свой родной дом.
А следовательно, коли с первого наскока взять цель явно не вышло, нужно было менять тактику и решать чего-то дальше уже никак не наобум.
И для такого подхода как раз и требовалось сколь еще крепко подумать, а уж потом только слать и слать людей всею гурьбой на верную смерть.
И если бы командиры, отдававшие отрывистые приказы, вели себя куда осмотрительнее, взвешеннее и мудрее, напрасных потерь было бы, куда только сколь непременно поменьше.
И это как раз тогда многие из тех, кто один за другим ушел на войну, могли бы после ее окончания все-таки вполне ведь вернуться к своим родным семьям.
Но нет: почти до самого конца войны все вот слишком часто шло по-старому, то есть по точно той же прежней, вдоль и поперек изрешеченной пулями схеме.
Бездумные и беспрестанные лобовые атаки шли своим чередом, пока живая сила у кое-кого не заканчивалась до самого того последнего н убитого бойца.
Живых людей при этом расходовали почти так же, как ящики с боеприпасами.
А потому и отменить самодурский приказ, уже кем-то вот чисто походя отданный, никто и в мыслях не смел, хоть как-то вот допустить.
Эти бойцы тем еще самим безапелляционным приказом были еще уж вполне так заранее пущены в полный расход — чисто вот по ветру.
И коли всякая инициатива снизу гасилась на корню как действие не просто самовольное, но еще и крайне вредоносное, почти вот преступное, то чего вот вообще можно было тогда ожидать?
Василь Быков. «Его батальон»:
«А что, если предпринять маневр, не предусмотренный ни командиром полка, ни уставом, и еще до начала артподготовки и до рассвета послать за болото роту — в момент атаки она бы прикрыла продвижение остальных, взяв огонь на себя.
Да и сама помогла бы огнем. В самом деле.
Ночью в темноте выдвинуться, наверно, удастся, кустарники на болоте маскировали от ракет и хотя не укрывали от огня с высоты, все-таки стрелкам в них было надежнее. Но чтобы послать роту, надо опять связываться с командиром полка, сделать это без его ведома комбат не имел права».

260
То есть, наступать вполне продуманно и грамотно, а не очертя голову, в принципе было почти так никак совсем невозможно, а все потому что сам устав Красной армии был безнадежно прямолинеен и по-буквоедски жесток.
Да и это еще далеко не все.

В гадких условиях вконец так бесчеловечной тирании всякого начальства над солдатом устав был не более чем филькиной грамотой.
Главным же стимулом к действию тогда являлась одна лишь молниеносная целеустремленность вперед — на танки, хоть и с голыми кулаками.
То есть среди наиболее верных средств борьбы с врагом почти не оставалось места ничему, кроме принципиально суровой наступательной истерии.
А уж о том, что заранее надо было уметь достойно и взвешенно отступать, автор здесь более никак так и не заикается.
Потому что нормальные слова у него на этот счет давно иссякли, а брань и нецензурщина здесь все-таки были бы совсем так не к месту.
Сталин и его подлые прихвостни попросту не дали Красной армии отойти в тыл, чтобы последовательно и своевременно перегруппироваться.
Именно поэтому гитлеровцы до самой Белокаменной, к славной русской зиме, с горем пополам, но все же явно дотопали.
Правда, может быть, каким-либо иным образом они вот могли бы просочиться туда даже и несколько раньше.
Однако если бы те миллионы советских солдат вместе со своим вооружением сумели худо-бедно остаться в строю, подобное продвижение вперед стало бы до чего отчаянно гибельным для тех весьма и весьма многочисленных войск Третьего рейха.
Даже и те солдаты, которые смогли бы достаточно вот вовремя выкарабкаться из чудовищного Киевского котла, наверняка приблизили бы грядущий конец всей Второй мировой войны.
Да только куда там.
У вождя всех времен и народов от одного слова “отступление” шерсть на загривке сразу вставала ведь дыбом.
Хотя если следовать здравым фактам, а не чистым эмоциям, то картина могла быть совсем так явно вовсе иной.
К самой Москве немцы, может быть, все равно подошли бы — а может быть, и несколько ранее.
Дуракам, как известно, закон и на заборе не писан.
Да только драпать им бы тогда уж пришлось до чего далеко и без всякой оглядки.
И еще вот и неизвестно, смогли бы они вообще куда-то далеко ведь уйти.
Московский гулкий котел мог бы оказаться для них куда так страшнее того Сталинградского, который на деле действительно состоялся в 1943 году, в потому и стал самым решающим переломом войны.
А там и до самого Берлина было бы рукой уж подать.

261
Захватить самые обширные территории и затем долгими годами до чего упорно их удерживать — это совершенно же разные категории больших военных успехов.
Ясное дело: всем нахрапом, злою и крайне недалекою силой сходу так навалившись, можно будет безо всяких особых проблем уложить на землю даже и очень крепкого человека.

Да только чего это еще сколь непременно случится, когда тот вскоре, пусть и со скрипом, все-таки приподнимется с сырой земли, отряхнется и будет вполне уж готов до чего еще решительно за себя постоять?
Да только товарищ главнокомандующий Иосиф Джугашвили всей своей армии подняться с колен так и не дал.
Он приказал ей — а речь здесь идет именно о 1941 годе — тут же, стоя на четвереньках, смело и беспорядочно разом контратаковать.
А между тем целой армии требуется, куда только большее время, чтобы встать, отряхнуться, прийти в себя и занять более или менее боевую позицию.
И по всей своей протяженности данный процесс занимает значительно более времени, чем то требуется одному тому отдельно взятому человеку.
И вот если бы отступление было осуществлено не второпях, а разумно, последовательно и организованно, то поражения тяжелого первоначального этапа войны носили бы куда менее вредоносный характер.
Величайший трагизм начала войны заключался уж именно в абсолютном неумении политического руководства СССР воспринимать как должное самую неотложную необходимость перегруппировки войск.
Красной армии тогда вовсе не следовало лезть, как медведю на рожон, раз за разом пытаясь наносить врагу яростные контрудары.
Вперед и только вперед можно было повести массы солдатского племени лишь к той совершенно бессмысленной смерти.
Однако товарищ Сталин мысленно уже насаживал на штык всех тех немцев, вместе взятых, а потому о каком-либо значительном отступлении он и слышать никак не хотел.
А между тем армия точно вот не кулак и не палка, которую можно мгновенно развернуть в любую сторону.
Армия — это огромный можно сказать живой организм.
И если этот организм сбит с ног, то приказать ему немедленно бежать строго вперед значит уж разом поднять его на вражеский штык.

262
Именно поэтому его измызганные кровью и грязью солдаты затем должны были вполне же самостоятельно выбираться из повальных окружений — да еще и по сплошному, бескрайнему бездорожью.
А между тем по ясному и четкому приказу сверху они вполне могли бы отступать по тем наиболее главным магистралям своей страны.

И, между прочим, именно при таких обстоятельствах им и было бы куда проще день за днем оставлять фрицам всякого рода смертоносные гостинцы в виде танковых и противопехотных мин.
А разминирование — это всегда кем-то потерянное время.
И время это, ясное дело, работало бы вовсе тогда не на фрицев.
Кроме того, организованно отступающие части могли бы, перейдя через мосты, тут же их вслед за этим разом взрывать.
А тем самым они замедляли бы блицкриг не до чего только  бесчисленными людскими потерями, а тем необычайно огромным количеством всяческих водных препятствий.
Наведение понтонных мостов тоже ведь явно потребует времени — и времени довольно порядочного.
Да и для того, чтобы беспрестанно мешать их самому неспешному возведению, вовсе не было нужды держать у каждой захудалой речушки силы целой армии.
А вот отсутствие разумных планов отступления не только могло, но и часто так вполне приводило к тому, что многие мосты тогда захватывались немцами абсолютно же целыми.
И потому их танки могли вольготно переезжать на другой берег и преспокойно переть себе дальше.

263
Да и вообще, надо бы здесь прямо и вполне вот к месту заметить: армия, отступающая по разумному приказу, — это, прежде всего вполне так боеспособное войско.
И уж никак не тот сброд, отчаянно блуждающий по лесным лугам да болотам с зыбучей трясиной и кувшинками.
А оружие?

Сколько ж его тогда, на всеобщую нашу беду, досталось вот фрицам без всякого боя — фактически даром и на самую большую и искреннюю радость?
А между тем, действуя как раз-таки вполне согласно простому житейскому уму, можно было даже и при довольно спешном отступлении успешно отстреливаться и наносить врагу весьма ощутимый урон.
Вовсю уж только ведь драпая, да так лихо, чтобы аж пятки сверкнули, армия до чего неизбежно роняет свою честь и достоинство, совсем так подрастеряв в непролазной грязи свои боевые знамена.
И именно подобного рода жутко-зловещие события действительно как раз и имели место в самом начале той ведь Великой войны.
Главной же первопричиной всего этого был тот самый панический страх бездушного и крайне умом тщедушного политического руководства страны.
Главные большевики мигом наделали в штаны, а потому и начали более чем безапелляционно отдавать приказы, никак так при этом несовместимые с жизнью миллионов граждан той и поныне не совсем еще мертвой советской державы.
И происходило все это как раз в те дни, когда огромные массы простых людей проявили высочайшее мужество и героизм, совершенно не свойственные чисто так мнимым вождям мирового пролетариата.

264
И все дело тут было явно не только в чьих-то чисто ведь личных человеческих качествах.
Все эти лизоблюды были, прежде всего, верными слугами пламенно-черствой идеи.
Их политически «извечно потное» мышление было сколь еще беззастенчиво угодливо ко всем казенно-бравым партийным тезисам и до крайности безукоризненно просто.
Из всех его ярких образов нагляднее всего выделялся именно этот:
Раз на всей Земле людей немыслимо много, то какого рожна своих солдат еще вот до нелепости крепко беречь, если над нами, чего доброго, чужие вскоре смогут взять верх?

Свистать всех наверх — караул!
Пускай весь наш доблестный советский народ в полный рост разом встает из окопов и безотчетно, бессчетно бросается на танки с бутылками зажигательной смеси.
Главное оно только ведь в том, чтобы советские люди не подпустили врага к столице родины — Москве — даже и на тот самый пушечный выстрел.
А между тем бравый солдат, вооруженный противотанковой гранатой, мог бы вот явно и не вставать из своего окопа.
Он мог бы просто переждать, пока танк проедет поверху, а затем и ударить гранатой в его тыловую часть — уже безо всякой опаски попасть под очередь из пулемета.
Но с бутылкой Молотова ничего подобного толком не выйдет.
Сзади танку она почти ничего совсем так не сделает.
А потому с нею хочешь не хочешь, а вставай спереди в полный рост.
И вот тут, как водится, танковый пулемет уже и начинает отчаянно плеваться своими пулями.

265
Нет, конечно, можно было попытаться бросить такую бутылку и сзади, если у человека действительно хорошо наметан глазомер и если он успел, как следует примериться к той беспрестанно движущейся цели.
Как говорится, попал в моторное отделение — и тогда танку полный капут.

Однако рядом с немецкими танками почти всегда шла пехота, а чаще всего еще и автоматчики.
И эти ребята в единый миг срезали бы того, кто слишком уж долго и лупоглазо примеривался перед тем самым своим до чего только верным броском.
А потому с бутылкой зажигательной смеси солдату слишком так часто приходилось подниматься во весь свой рост — то есть открывать себя под огонь.
И если тот бросок удавался, он еще мог хоть как-то помочь делу.
Но если нет, боец погибал совершенно напрасно, не совершив ничего из того, что потом можно было бы широко и безупречно признать чем-либо действительно героическим.
А между тем, если бы вовремя и со всей должной основательностью были вывезены боеприпасы с бесчисленных армейских складов, все могло бы выглядеть явно иначе.
Их следовало до чего еще весьма незамедлительно эвакуировать далеко в глубь той сколь необъятной страны.
И тогда противотанковых гранат, вполне возможно, хватало бы, куда большему числу бойцов Красной армии.
А из всего этого само собой следует: в той лихорадочной спешке никому бы не пришлось на ходу придумывать не всегда надежные воспламеняющиеся заменители нормального противотанкового оружия.

266
И сколь вот неисчислимо много боеприпасов со складов военной амуниции пошло затем в дело вовсе не во имя защиты граждан страны назойливо-вездесущих Советов.
На деле все это как-никак оказалось сколь еще запасливо припасено словно бы как раз  для всякого племени истинных арийцев.

А те очень быстро нашли достойное применение всему тому, что преспокойно же дожидалось их прихода на советских складах, несмотря на те до чего еще беспрерывные бомбежки.
Причем вся та военная амуниция подчас находилась во вполне годном и почти исправном состоянии, вполне пригодном для прямого использования тогдашним лютым врагом.
И потому у фрицев все это тут же и пошло в дело — с их общеизвестной немецкой дотошностью и скрупулезностью.
Но можно ли было в случае вполне продуманного и планомерного отступления еще в самом так начале войны полностью уж эвакуировать эти склады?
Ну, или, на худой конец, подорвать их к чертовой матери, если эвакуировать уже действительно стало поздно?
И тогда, небось, советской власти не пришлось бы под самой Москвой посылать в бой древних стариков и вчерашних школьников, вооружая их одними лопатами и главное сколь так беззастенчиво предлагая им до чего доблестно добывать себе огнестрельное оружие у проклятых фрицев.
Их место при другом раскладе могли бы занять мужики, вооруженные не чем попало, а как следует, — пусть и отступившие от самой границы, зато сохранившие силу для обратного движения.
И вот тогда гнать фрица назад к границе Красной армии и было бы, куда так только вот явно сподручнее.
И всех тех чертовых супостатов разом и погнали бы поганой метлой прямиком вот назад, никак не дав им вдоволь успеть общипать, сварить и съесть всех куриц в русской деревне.
И самое как есть, так критически важное заключалось даже ведь явно не в этом.
При тех совершенно других обстоятельствах тот немец никак не успел бы столь быстро и основательно наладить на нашей земле хорошо отлаженную линию своей обороны.
Раз должного времени на все это у него бы тогда попросту не хватило.
А значит, и не погибло бы столько наших ребят на чудовищных бастионах немецкой обороны, которые лютый враг успел сколь неспешно и основательно отгрохать на той земле, что до чего вскоре вот стала полностью бывшей когда-то советской.

267
Да вот, однако, может быть, все это попросту та еще война — извечный кровавый молох, сгубивший несметное множество человеческих жизней едва ли не с самого зарождения всего рода человеческого?
И на нее, конечно, было удобно — сам Бог велел — списывать все на этом свете, без всякого остатка, без зазрения совести и с самым так вполне беспечным и  бестрепетным видом.

Причем надо бы здесь как есть довольно прямо заметить: в том сколь так насквозь пропитанном нечестивым и преступным духом советском царстве-государстве все это делалось с тем еще самым воинственно-скороспелым цинизмом.
И главное все это была вовсе никак не определенного рода философия ведения войны, а самое полнейшее, форменное пренебрежение ко всякой отдельной человеческой личности.
Мысли «великих» советских военачальников были сплошь проникнуты всепоглощающим огнем грядущих славных побед.
А между тем стоять насмерть, ни в какую не отдавая противнику ни единого метра своей территории, — при любом раскладе самая фатальная глупость.
Потому что щедро и обильно пропитать свою землю алой кровью ее защитников можно разве что на вящую радость всякому пришлому врагу.

268
И главное, никакие наиболее первоначальные, столь откровенно выстраданные великой народной кровью уроки почти никак не повлияли ни на здравый ум, ни на безотчетно бесчестную совесть той эпохи.
А потому большевистская власть в то неимоверно темное время так и продолжила заниматься все тем же самым отъявленным прожектерством.

Она изуверски требовала от своих войск вести совсем бесперспективные, вконец обескровливающие армию наступательные операции и встречные бои.
И происходило все это именно потому, что для нее, прежде всего, был важен тот до чего многозначительно внешний и крайне солидный облик никем и ничем непобедимой державы.
Все ее устои считались вполне как есть голословно крепкими, раз уж держались, они именно на тех сколь еще остолбенело мощных плечах доблестных пролетариев, давно и походя победивших всех своих поработителей-буржуев.
А между тем трезвый расчет ясно указывал на нечто явно другое: в тот самый момент надо было весьма спешно спасать именно армию, а не свой до чего внезапно пошатнувшийся авторитет самого непобедимого вояки.
Вице-адмирал Гавриил Жуков именно это и сделал, совершив фактически беспрецедентную в истории войн передислокацию одесской группировки войск.
К тому же он действительно кое-чему учился: воевал в Испании, знал цену настоящей боевой обстановке.
А его бесславного однофамильца там, где по-настоящему пахло порохом, никогда так особенно видно не было: непосредственно передовой он избегал и, похоже, не любил ее.
Как, впрочем, и все те, кто до чего безапелляционно и восторженно возглавлял эту великую войну разве что совсем так издалека.
Отчаянно ретивые сталинские холуи были вполне до конца дееспособны, прежде всего, в том одном: в умении вытягивать все жилы из своих прямых подчиненных.
И во всем этом они, пусть крайне так патологически, но сколь еще естественно выполняли ту наиболее основную свою задачу.
Однако за весь тот их отчаянно безумный и бездумный натиск в годы Великой Отечественной войны и была заплачена самая неимоверная цена — множество и множество человеческих жизней.
И это только потом в их действиях и вправду начала хоть как-то проглядывать какая-никакая логика.
А поначалу эти предводители серых масс попросту вот ослепли в красном мареве безвременного заката своих, считай в одночасье вконец обескровленных имперских амбиций.
Они думали обо всем этом совсем так иначе, чем простое и подчас полуграмотное тогдашнее население.
Мозг больших партийных бонз был, как правило, полностью очищен от понятий человечности и разума.
В них намертво было вбито одно: народ — это серая и безликая масса, которую нужно вести вперед, невзирая ни на какие очевидные и страшные потери.
В принципе, и у западных политиков мысли о народе нередко текут довольно сходным образом.
Но социализм в любой его форме превращает людей уже не просто в подданных или избирателей, а в чистый песок, не заслуживающий никакого настоящего внимания.

269
Да и вообще Сталин и Гитлер, как бы странно это ни прозвучало, в ту войну словно бы только играли, а главное вот сколь еще безбожно и безбоязненно.
Играли они так, будто имели дело с затертой до дыр колодой карт.
То есть вовсе они не боролись за счастье и свободу своих великих народов, а старались добыть себе козыри, чтобы в хвост и гриву уделать своего вконец беспринципного партнера за необычайно широким карточным столом.

Оба они безостановочно таскали друг друга по умам своих боевых генералов и ставили перед ними совершенно непосильную задачу: совмещать зрелый военный опыт с самыми бесцеремонными советами своих политических вождей.
А те назойливо разъясняли им, что враг, мол, нисколько не дремлет.
Каждый кивал в сторону другого, как на дикое пугало, и кричал, что, не ровен час, и ум до чего пронырливого противника все-таки возьмет верх, поскольку его генералы куда расторопнее выполняют самые дельные указания своего вождя.
Кроме того, оба узколобых властителя, при всей своей специфической гениальности в деле творения лютого зла, еще держали при себе острое шило.
И этим шилом они сколь исподволь подгоняли своих порою чрезмерно своенравных и несговорчивых военачальников.
А особенно дико и кроваво все это проявилось тогда, когда речь шла о самых переломных днях той войны.

270
Гитлеру, к примеру, безотчетно и до крайности самонадеянно и вправду зачесалось в заду, во что бы то ни стало с первого же наскока стремительно срезать Курский выступ, прозванный Курской дугой.
И произошло это как раз потому, что этот профан в настоящем военном деле никак не хотел понять одной той на редкость простой вещи: вовсе не злосчастный выступ ему следовало весьма вот опрометчиво и бестолково срезать.

Нет, в более или менее спешном порядке ему жизненно важно так было заранее начинать выстраивать собственную, во всем на деле продуманную линию обороны.
И это как раз за данное совсем безотчетно спесивое, как и крайне своенравное непонимание самых наглядных и очевидных фактов Гитлер затем поплатился до чего еще беспрецедентным разгромом довольно значительной части своих танковых соединений.
Ну а дальше все пошло уже именно в этом духе.
После того как бесноватый фюрер крепко и всерьез обжегся в России, он стал вести себя почти в точности как Жуков со Сталиным в самом начале Великой и проклятой войны.
Все его интеллектуальные потуги оказались на удивление схожи с теми самыми неумелыми действиями, которыми советское руководство в 1941 году едва не погубило собственную армию.

271
И главное, именно потому, что бесноватый фюрер до чего беспрестанно шмыгал своим вконец разбитым в кровь носом, вся германская военная мощь постепенно, но уже сколь так безоговорочно сходу и начала складываться, словно карточный домик.
И как раз-таки накануне того вполне объективного же провала бессмысленно затянувшейся сталинградской авантюры ефрейтор Адольф и приступил к тем безумно-рьяным попыткам самочинного командования всеми войсками Третьего рейха.

А конечный итог этого вмешательства, что называется, оказался самым уж естественным образом наиплачевным.
И чего-либо иного тут, собственно, и быть никак не могло.
Ведь это разве что только такого весьма «умудренного» личным полководческим опытом великого гения Гитлера и не хватало всей той и без того вконец увязшей в России грозной махине вермахта.
Как говорится, не в свои сани не садись.
Гитлер сам сделал очень даже многое во имя того, чтобы ускорить — если не сказать, всемерно приблизить — бесславное грядущее поражение всей своей армии.

272
Причём Жуков — это, собственно говоря, весьма наглядное советско-армейское перевоплощение того же начальственного монстра, который в нацистской Германии являл себя в облике Геринга.
Да и Сталин от Гитлера мало чем отличался, разве что был почти начисто лишён дара, слепо вдохновляющего народные толпы, — дара ораторского искусства.
Именно эта жуковская унтер-офицерская тактика ведения войны и привела к непомерно чудовищным по своим масштабам окружениям, а затем и к отчаянно горестному плену многих миллионов советских солдат.
И это вовсе не какие-то пустые слова.
Вот они — данные из вполне достоверного первоисточника.
Святослав Рыбас. «Сталин». Серия «ЖЗЛ»:
«Красная армия, действительно, плохо умела отступать: не было даже плана действий на этот случай, не говоря уже о резервах. 19 сентября немцы вошли в Киев.
В плен (по немецким данным, включающим и гражданское население) попали 665 тысяч человек, и их судьба была ужасной. Из 3,4 миллиона советских солдат, попавших в плен в 1941 году, к концу января 1942 года в живых остались 1,4 миллиона».

И вот в этих сухих строках сказано, по существу, всё.
Не было плана отступления.
Не было резервов.
Не было готовности признать очевидное: армия, не умеющая отступать, очень скоро перестаёт быть армией и превращается в добычу.
А когда миллионы людей оказываются в плену, то это уже не просто военная неудача.
Это приговор всей той системе, которая боялась слова «отступление» больше, чем гибели собственных солдат.

273
А между тем, вполне осмысленно отойдя достаточно так глубоко в тыл, эти миллионы солдат, сохранив свое оружие, как раз и могли бы по первому зову поспешно повернуть назад.
Но их не просто бессмысленно оставили.
Их бросили у фрицев в плену — в сырых землянках, среди голода и пронизывающего все тело и душу холода, где они до чего только бессильно цеплялись руками за жизнь и совершенно же бесполезно умирали от дикого истощения.

А вот если бы не было тогда такого чудовищного мора, то вот откуда в злосчастном 1942 году и впрямь взялись бы те самые истошные крики в бешено рычащую начальственную трубку:
«Да у меня и людей уже нет! Чем мне прикажете теперь дальше держаться?»
А люди-то были.
Только одни уже находились в плену, а другие смотрели пустыми глазницами в небеса страны никем не спрашиваемых  Советов, совершенно от них отныне полностью вот отвернувшейся.
Однако, может быть, в связи со всей этой несусветно тяжелой обстановкой и вправду надо было месить грязь с кровью, не отступая при этом ни на единый шаг?
Да только с тех еще древнейших времен задача всякого войска, потерпевшего крупное поражение в битве, заключалась совсем так вовсе в ином.
Ему жизненно необходимо было весьма так безотлагательно отступить, собраться с силами и лишь затем, заметно укрепив поникший боевой дух, куда так до чего осмотрительнее вступать в последующие сражения.
Разгром во все времена требовал не истерического упрямства, а новой и куда более строгой консолидации сил.
А зализывать раны, оставаясь всеми своими частями в самом непосредственном контакте с противником, — дело не просто сложное, а почти убийственное.

274
Современная война — это, пожалуй, уже несколько так иное занятие, нежели древняя, еще не механизированная война.
Прогресс во всей своей сущности до чего естественно соотносится буквально со всем — в том числе и с крайне нелегким делом военным.

И все-таки в чем-то самые основные принципы стратегии остаются фактически точно теми же.
А потому драться за родную землю до последней капли крови, не отступая ни на метр, ни при каких суровых тактических обстоятельствах, — это, по сути, смертоносно опасная глупость.
И она вполне доподлинно может обернуться полным и окончательным разгромом — прежде всего вследствие потери управления всей своей армией.

275
Войны, в которых никто по-настоящему не наступает вперед и никто толком не отступает, — это, в сущности, войны на максимальное истощение противника всеми видами огня.
Именно таковой, по большей части, и была Корейская война 1950–1953 годов.

Однако в подобном случае тоже было бы крайне нежелательно держать все свои части на самом переднем крае, подвергая жизни многих солдат никому не нужной опасности.
Иначе потом, когда война перейдет в более или менее активную фазу, защищать родину окажется попросту некому.
В условиях же активных боевых действий одна сторона беспрестанно продвигается внутрь чужой территории, а другая, соответственно, далеко отступает.
Однако все это само по себе еще не подводит жирную черту под существованием на карте мира того или иного политического образования.
Вооруженные противостояния агрессивно враждующих сторон всегда имеют куда более разносторонний характер.
А потому их нельзя тупо оценивать по количеству наспех захваченных, пусть даже невероятно обширных чужих территорий.
Особенно если учитывать тот непреложный факт, что эти территории издревле были обжиты гражданским населением, крайне враждебно настроенным по отношению к тем еще иноземным оккупантам.
И все разумные люди, в том числе и в штатском, это прекрасно понимают.
А потому, если профессиональному военному никто из гражданских лиц не станет бесцеремонно тыкать в карту жирным пальцем, систематически указывая, где именно ему следует стоять и куда наступать, то целую армию, будет вовсе не так уж просто поймать в гигантскую мышеловку, хитроумно расставленную лютым врагом.
Даже если из подобного замысла что-либо путное и выйдет, грозная вражеская сила почти наверняка поспешно и яростно пойдет на прорыв.
И, пожалуй, сумеет вырваться из кольца, пока оно еще не сжалось окончательно.
Паулюс, к примеру, вполне мог успеть прорваться из гибельных для всей его армии приволжских степей.
Однако каждое его обращение по этому поводу к бесноватому фюреру неизменно оканчивалось не разрешением на прорыв, а очередным повышением в звании.

276
Причем сама по себе до чего абсолютная внезапность полного, почти мгновенного окружения — вещь вовсе не из мира тех еще настоящих военных реалий, на деле достойных серьезного обсуждения.
В принципе, у любой воинской части, находящейся на самой кромке линии фронта, всегда было и будет свое подразделение разведки.

И его прямая, сколь еще ответственная, и вполне так конкретная функция как раз и заключается в том, чтобы бесперебойно докладывать обо всех ежечасных действиях противника, не дремлющего ни днем, ни ночью.
И всякий здравомыслящий командир взвода, которого начинают обходить с флангов, тотчас попросит у вышестоящих офицеров право на безотлагательный отход в тыл.
Хотя бы ради того, чтобы не оказаться в той весьма плачевной ситуации, когда сзади у него будут не свежие силы для подкрепления, не подводы со снарядами и ящиками патронов, а противник, от которого раненым до пленения даже глотка воды не перепадет.
А такая ситуация неизбежно разлагает моральный дух воинов.
Люди начинают чувствовать себя брошенными, разом, оставленными на произвол злодейки-судьбы.
Вот и Лев Николаевич Толстой описал подобное пагубное положение вещей в романе «Война и мир»:
«Пехотные полки, застигнутые врасплох в лесу, выбегали из леса, и роты, смешиваясь с другими ротами, уходили беспорядочными толпами. Один солдат в испуге проговорил страшное на войне и бессмысленное слово: “Отрезали!” — и слово вместе с чувством страха сообщилось всей массе. — Обошли! Отрезали! Пропали! — кричали голоса бегущих».

277
И именно этот немыслимо ужасающий переполох как раз и является одним из главнейших на войне, до чего откровенно же сеющих панику, пагубных и само собой отчаянно деморализующих факторов.
Данное обстоятельство как ничто другое безыскусно обесцвечивает и обесценивает всякий народный патриотизм.
Группа солдат, начисто отрезанная от своих, — это уже вовсе не воинское подразделение, а скорее хвост, силой отторгнутый от тела ящерицы и оставленный в лапах злодейки-судьбы.
С такими разночинными, разношерстными и разрозненными группами противнику, может быть, и доведется еще какое-то время как-то вот повозиться.
Однако серьезной опасности для его хорошо организованных сил они уже представлять и близко не будут.

Простые люди в подобных тяжких обстоятельствах быстро начинают метаться во все стороны, впадают в уныние, отчаяние и тоску.
Кроме того, им становится крайне затруднительно здраво понимать, чьи именно приказы они теперь должны будут отныне выполнять и какую боевую задачу на самом деле осуществлять.
Да и сам воинский долг — далеко не у всех, конечно, — при подобных обстоятельствах иногда разом становится пустым звуком.
Причем все это вовсе не было чем-то сколь еще безотрадно новым, присущим одним лишь обезличенным массам, надолго захомутанным чудовищно злосчастными путами большевизма.
Хотя большевизм и впрямь осатанел от всего своего самого полнейшего и незыблемого всевластия.
Виктор Гюго. «Отверженные». Том I:
«Только что прибывшая прусская кавалерия налетает, несется, сечет, рубит, режет, убивает, истребляет.
Упряжки сталкиваются, орудия мчатся прочь, обозные выпрягают лошадей из артиллерийских повозок и бегут, фургоны, опрокинутые вверх колесами, загромождают дорогу и служат причиной новой бойни.
Люди давят, теснят друг друга, ступают по живым и мертвым.
Руки разят наугад, что и как попало.
Несметные толпы наводняют дороги, тропинки, мосты, равнины, холмы, долины, леса — все запружено обращенной в бегство сорокатысячной массой людей.
Вопли, отчаяние, брошенные в рожь ружья и ранцы, расчищенные ударами сабель проходы; нет уже ни товарищей, ни офицеров, ни генералов — царит один невообразимый ужас.
Там — Цитен, крошащий Францию в свое удовольствие.
Там — львы, превращенные в ланей.
Таково было это бегство!»

278
И это абсолютно так, кстати, вполне объяснимо, причем даже и у народа, куда и впрямь поболее стойкого, нежели чем были те же французы.
Раз при всем том отчаянно прискорбном положении вещей, которое некогда никак не за один день сложилось на полях сражений 1941 года, пока еще всецело здоровые, не получившие и царапины бойцы вдруг сходу всерьез начинали невольно призадумываться, а стоит ли оно того?
Зачем это им проливать свою кровь за страну, что, совсем же недолго думая, разом бросает своих воинов в тылу сколь вот весьма стремительно и беспрерывно наступающего противника?
Да еще и устраивает им подлые западни, дабы очень даже искренне разом уж смело затем расстреливать тех из своих солдат, что были попросту принуждены всем тем до чего вплотную на них полным ходом надвинувшимся адом передовой – отступать и отступать, так и не дождавшись того столь долгожданного приказа свыше.
И заставляли же солдата всячески тогда поплутать и главное разве что потому, что в удобных для отхода местах по нему свои, весьма умело и смело в грудь и спину беспрестанно, как только ведь метко тогда уж разом еще постреливали…
А между тем, то самое, пуще всякого меда для сталинских большевиков, сколь откровенно уж им сладостное презрение к смерти на пустой желудок было и близко никак всерьез нисколько не выказать.
Отступающие вразброд, а не по строгому плану советские части вовсе и близко не могли быть  достаточно так вполне серьезной помехой врагу.

279
Да и вообще явно сложилась, собственно, та до чего безнадежно пагубная ситуация, когда, пребывая в немыслимо тяжких условиях, необъятно широких окружений бойцы Красной армии, полностью так со временем уж довольно-таки отчетливо осознавали истинные причины, а также и необъятно вселенские масштабы великого разгрома 1941 года.
А нечто подобное и послужило затем наиболее основополагающим фактором, разом, так превратившим армию Власова, в тот, как есть непомерно мощный военного и карательного назначения более чем весомый же инструмент.
И гитлеровцы им весьма так умело до поры до времени пользовались, а между тем им этих людей подарили как раз те, кто вовсе ведь попросту не дал войскам свободно маневрировать по той, сколь еще широчайшей же территории…
И те власовцы за своего нового вождя подчас воевали со вполне уж искренним воодушевлением.
Да и как то вообще могло быть иначе, попросту как есть, разом учитывая именно тот, без тени сомнения, до чего совсем непреложный и донельзя прискорбный же факт?..
А между тем пресловутому советскому народу тот еще свой наиболее отчаянно передовой во всей человеческой истории строй было любить попросту никак именно не за что.

280
А это и было одной из веских причин, почему столько солдат, до того легко и бесповоротно разом повернуло оружие против тех для них отныне, как есть исключительно так бывших своих товарищей.
А всему тому суждено было случиться разве только поскольку, что те им стали абсолютно уж до конца явно чужими, и все это разве что из-за одного каменного сердца бессменного вождя всей той на редкость злосчастной шестой части суши.
И это именно благодаря всем тем до чего достоверно, в том числе еще и довоенным усилиям Иосифа Сталина, довольно-то немалое число людей из тех, что некогда оказались в нацистском плену, и стали уж вовсе так безвольно день за днем, затем раздумывать…
И ведь само собой у них при этом получалось, что родина и Советская власть – вещи между собой ничем и никак абсолютно не взаимосвязанные.
А потому и вослед за всеми теми первыми и робкими добровольцами к немцам хлынули до чего широкие массы иногда и попросту элементарно желающих выжить людей.
А это и есть то самое наиболее главное – почему все, то власовское движение и приобрело всю свою невообразимо зловещую, чудовищную массовость.
Ну, а не будь сколь еще сходу растрачена совершенно впустую вся многомиллионная кадровая армия, то уж как-никак, а тогда и сам ход всех тех последующих битв мог бы вполне оказаться весьма явственно вовсе иным.

281
И ведь вся та нынешняя и чисто официальная история ВОВ, которую мы сегодня, собственно, знаем, на самом вот деле, не более чем та же красная пропаганда, наиболее верно и наглядно выраженная в самом как-никак нисколько не забываемом самовосхвалительном лозунге «СЛАВА КПСС».
Нам уж сколь нагло так и твердят про то, что Гитлер за каких-то неполных три года попросту разом подмял под себя всю Европу, и куда это нам было с ним как есть еще непосильно на равных тягаться…
Однако надо бы тут самым назидательным тоном именно на то более чем сходу вполне же аргументированно разом весьма вот непосредственно так указать.
Уж чего-чего, а герр Гитлер Европу заглатывал по довольно-то маленьким кусочкам, и не вся она тому, до чего еще неистово и сурово на редкость явно так на деле противилась.
Ну а в том случае, коли бы вся Европа единым фронтом выступила бы супротив нацистского супостата Гитлера…
Нет, уж при данном суровом раскладе он весьма так непременно вскоре бы оказался на редкость бесславно раздавлен, словно тот еще клоп, поскольку от него и мокрого места в единый миг никак уж тогда совсем не осталось.
Причем, конечно, это глупо противоречить самым объективным фактам всем общеизвестной истории.
Да, было дело, немецкие войска, действительно, бравым маршем полностью так беспрепятственно сходу вступили в то самое совсем маленькое и полностью беззащитное государство Люксембург.
Однако будь те Люксембургские войска самой неотъемлемой частью общеевропейского войска, и уж тогда поражение Германии было бы считай что чисто заранее во всем ведь явно еще предрешено.
Да и вообще само ее положение при данных условиях как-никак, а оказалось бы считай так неминуемо уж на редкость вовсе плачевно.
А между тем у невообразимо так отвратительно темной лошадки Гитлера в Европе, безусловно, как есть, на деле хватало и самых прямых почти уж всю ту войну всецело ведь верных союзников.
И то были Венгрия, Румыния и Финляндия, а также Болгария, Италия и Испания, к тому же Швеция всю войну держала строгий военный нейтралитет, а Швейцария – так и подавно.
А как раз потому никак и не выходит из Вермахта этакого никем и близко несокрушимого победителя, к ногам которого попросту сразу так еще вот безвременно рухнул весь старый свет.

И вовсе никак не в том тут все было дело, что враг и вправду оказался буквально всесилен.
Нет уж прежде всего, тот наиболее главный эффект той совершенно чудовищной внезапности был заключен как раз-таки в том, что сам товарищ Сталин попросту никак не воспринимал герра Гитлера полностью хоть как-то вполне на деле всерьез…
Да только во всем этом он, надо сказать, сколь на редкость до чего безнадежно разом так просчитался…
Ну а потом, когда все его тонкие, как паутина расчеты попросту и близко себя явно не оправдали, он, как и всякий довольно-то однобоко развитый догматик, впал в самую полнейшую и вконец обескровливающую всю его уголовную сущность совсем так безнадежную же растерянность.
И это вот чисто, поэтому он и не знал тогда, чего это именно ему теперь надлежит сколь незамедлительно разом предпринять.

282
Однако тот до чего отчаянно низменный его ум более чем доселе вполне обостренный довольно долгой и планомерной закалкой, вновь вскоре начал самую действенную и весьма продуктивную работу.
Да только и вправду создать хоть чего-либо путное в условиях всей той уж никак так неблагоприятно сложившейся тогда обстановки был он и близко ведь вовсе явно не в силах.
А то, между тем, более чем сходу и обусловило те чисто грядущие и на редкость бойкие и блестящие успехи германского Рейха на всей той и впрямь непомерно огромной территории и поныне не совсем еще бывшего Советского Союза.
Причем все те сталинские крикливые команды во времена самого уж первоначального и вовсе ведь до чего еще бесславного периода войны, куда во многом значительно поболее подходили разве что для молодой и весьма норовистой лошади, нежели чем для любой до конца полностью отмобилизованной современной армии.
А между тем, без всего того незамысловато личного, как и чудовищно же безграмотного сталинского вмешательства те самые грандиозные поражения могли бы иметь, куда менее смертоносный, а также и сугубо временный характер.
Ну а некогда затем гораздо ранее само собой бы пришли яркие победы, и главная победа тогда бы уж точно всем нам досталась значительно так менее горькой и страшной ценой.
Причем те еще самые первоначальные поражения были явно подобны библейскому потопу и все земля так, и оказалась тогда буквально завалена утопленниками и утопающими, грузно барахтающимися в ледяной воде.
Причем сама как она есть, безумно же катастрофическая сущность всех тех диких дней была явно так всецело спровоцирована одними теми самой еще беспрецедентной тупости приказами из Ставки…
Ну, а отошли бы наши части вполне своевременно до чего еще далеко в тыл и, главное, по светлому уму, а вовсе не из-за какой-либо никак незамысловато подлой трусости…
Ну а как раз тогда бы красное знамя над Рейхстагом водрузили уж года на два, а то и на три значительно ранее.
Страна та была необъятно широкая, а значит, и было в ней место для на редкость стремительного тактического маневра.
Ну а коли кругом один подлый враг, то и идти вперед стройными боевыми рядами окажется попросту тогда вот именно некуда, да и, собственно, нисколько и незачем.

283
А все, это так и никак не иначе, только лишь потому, что для всего своего и вправду сколь еще наглядно так видимого успеха те контрудары неизменно должны были быть весьма ведь стратегически верно выверенными и продуманными.
Ну а иначе, они только уж вполне еще разом затем поспособствуют одному тому безудержно дальнейшему продвижению грамотно действующего противника глубоко, глубоко вглубь всей этой нашей необъятно обширной территории.
И, конечно, кто-то непременно так скажет, что, мол, легко вот сегодня, сидя в тишине и покое до чего праздно рассуждать обо всем том отчаянно бедственном положении как на грех уж бестолково  так словесно бичуя тогдашних руководителей страны.
Ну а каково это еще необычайно так тяжко ведь довелось тем облаченным веригами власти людям в тот самый момент, когда от их решений всецело зависела дальнейшая будущность их великой страны.
Однако разом собрать всю свою армию в единый кулак, отводя его при этом более чем жестко назад, или вот бить совсем раздробленными пальцами, то уж именно те самые так наглядно видимые всякому невооруженному глазу абсолютные противоположности.
Причем, с одной той как есть полностью до конца правой стороны, тут вполне естественный здравый смысл, а с другой героическая истерия, сколь так донельзя неумело выжимающая врага за пределы родной отчизны до чего безотчетно напрасной людской кровью.
Но была ли наша армия в этаком вовсе уж на редкость плачевном состоянии, что ее и вправду было сколь так еще сходу необходимо более чем срочно отводить куда-либо глубоко сразу в тыл?
Да, была!
Как бы то ни было печально, но удар Вермахта был попросту невообразимо же ошеломителен, более чем чудовищно стремителен и попросту никак сходу совсем так истинно несокрушим.
Ну а в особенности с того дикого и более чем многозначительно уж весьма вот самого примитивнейшего тупого наскока.

284
И это как раз, прежде всего из-за всех тех большевистских кроваво красных инстинктов живая сила Красной армии и была в единый миг, начисто тогда совсем уж считай, вот разметана в щепы…
Ее вчерашние бравые солдаты, оставшись в самом глубоком немецком тылу, могли бы теперь разве что по всяким проселочным дорогам к тем самым ныне до чего чрезвычайно так далеким своим - всеми правдами и неправдами хоть как-то лишь самыми малыми группами тогда пробираться.
Ну а патроны и пропитание, где им его было нынче, собственно, брать?
Может, у фрицев им было надо всем этим, отныне вовсе-то ничем не брезгуя, до чего еще живо разом-то без году неделя вполне же разжиться?
Ну, а те тому явно были очень как-никак, а поистине рады!
Да только, конечно, не столь вот непосредственно сразу, поскольку поначалу они, безо всякой в том тени сомнения, пока еще пребывали в самом том полнейшем туповатом неведении, попросту и знать не зная, как это именно им ныне следует всю эту голодную и голозадую ораву пленных «холить, нежить», кормить и одевать.

285
И вот ведь оно как: кое-кем со всею томною страстью до сих самых пор любимый товарищ Сталин весьма, беспутно передав немцам всю ту чрезвычайно тяжкую заботу обо всем том лишь последующем снабжении почти всей своей кадровой армии…
Нет, уж именно тем он по большому так счету и одолжил ее Гитлеру.
Ну а тот нисколько не преминул буквально уж сходу воспользоваться эдаким по-рыцарски щедрым «подарком».
Однако коли кто-либо и вправду сколь невесело подумает, что всем тем власовским предателям в случае исключительно так надежного и действенного успеха нацистской Германии и впрямь неминуемо было бы, затем обеспечено до чего еще безупречно светлое будущее…
Да только нет, как нет, раз уж вполне еще надо бы тут со всею откровенностью громогласно заявить, что это никак не более чем самое однозначное, и вовсе так на редкость пустое заблуждение.
Никак невозможно будет договориться с бандитами, будучи хоть сколько-то явно иной, чем они, породы.
Нацисты попросту использовали власовцев как нужные им до поры до времени вспомогательные войска.
После окончательной победы Германии уцелели бы разве что только те, кто в довольно активной манере поддержали бы тотальный геноцид, бестрепетно направленный против всего же своего собственного народа.
То есть самая что ни на есть наиболее отборная сволочь.
Все остальные отправились бы в крематорий за те самые более чем так наивные и чересчур активные возражения супротив почти поголовного уничтожения всех своих «получеловеков» сограждан.
Ну, или уж стали бы они тогда совершенно безгласным домашним скотом высшей арийской расы.

286
И вот уж именно ради предотвращения подобного сценария буквально все средства были полностью так одинаково тогда хороши!
Да только надо ли было, исключительно ведь остервенело и яростно всячески сколь еще отчаянно отстаивать каждую пядь своей родной земли?
Однако землю (не бойцов) в Советском Союзе и впрямь берегли, словно зеницу ока, причем куда пуще, нежели чем при любом том еще прежнем царе-батюшке.
Потому как вся земля отныне принадлежала лично хозяину, во владении которого было до чего необычайно много лесов, полей и рек.
Ну а жизнь солдатская при этом стоила никак не в пример значительно меньше, чем тот самый небольшой участок земли, который могло занять собой его вконец обескровленное, бренное тело.
Как это доподлинно же общеизвестно, в Советском Союзе и в мирное время никак так никогда не стеснялись хоронить людей штабелями.
Ну а в том самом начале более чем вот отчаянно гиблой Великой Отечественной и сам вопрос подобным образом никак так явно попросту уж не стоял, а надо ли вообще хоронить всех тех погибших.
Потому как в неразберихе стихийных, а не запланированных отступлений этим заниматься было попросту некогда, а иногда и, собственно, некому.

287
Да, правда, практически всякая война, безусловно, как есть, вполне чревата, самой что ни на есть обильной людской кровью, однако путь к той, во всем доподлинно славной и настоящей победе прокладывают трупами пришлых врагов, а вовсе не своих бравых воинов.
Краснознаменная армия тогда и близко нисколько не посчиталась, совершенно ни с какими своими людскими потерями еще и потому, что сам товарищ Сталин именно как раз этого всем тем своим нутром уж тогда сколь еще всевластно, так и желал.
Он-то всю ту войну на редкость грубейшими своими понуканиями беспрестанно разве что вдохновлял и вдохновлял солдат к победам над врагом, всею массой войск до чего нещадно и всесильно его всячески так и давя…
И весьма уж от всего того более чем злосчастно раззадорившись он неизменно действовал как раз согласно данной исключительно примитивной и совсем неимоверно бескомпромиссной доктрине.
Причем явно не только ради того, дабы, по возможности, как можно подалее сходу отодвинуть и впрямь до чего уж быстро на все его величие, так и наползающую линию фронта…
Нет, все тут дело было явно не в этом, но и, собственно, в том, что он буквально ведь чисто панически боялся того народа, который он некогда умудрился всею силою своего сатанинского духа уж вовсе так только верно сходу так разом поставить перед собой на колени.
А та война, в конце концов, оказалась весьма действенным и удобным способом беспрепятственно уничтожить, а тем и обескровить народные массы, до которых никак не смогли в то еще прежнее мирное время хоть сколько-то верно добраться «ежовые рукавицы» сталинских палачей.

288
Правда вполне уж еще возможно, что кому-либо данный тезис и вправду может показаться разве что и впрямь сколь еще откровенно совсем так недоброй выдумкой автора.
Однако именно такова наиболее простейше незамысловатая историческая, правда – страною Советов первые 30 лет безостановочно управляли те самые на редкость бездушные изуверы, видевшие свое собственное благополучие именно в тех считай начисто забитых и вконец отупевших массах простого народа.
К тому же человека, который не столь давно безропотно ходил в атаку, а потому и до чего вдоволь большой деревянной ложкой никак не всласть он по самое горло доселе начерпался смертей своих боевых товарищей, было, куда явно полегче вновь одурманить всеми теми сладкими посулами грядущей светлой, истинно райской жизни.
Жизнь и свобода как-никак во всем до конца более чем наглядно разнятся по шкале всеобщих человеческих ценностей.
И вот несмотря на то, что опиумный дым мнимого освобождения от царской власти был в тот еще сущий прах сколь давно ныне развеян, однако не все ли едино – люди, неистовое множество раз смотревшие в лицо самой смерти, более всего ценили разве что сам факт… явственного продолжения своего бренного существования.
Ну а как раз именно потому на сколь еще многое в их весьма мало тогда обустроенной послевоенной жизни им-то после всего того неимоверно чудовищного страха было довольно-то долгое время попросту вот всецело так явно уж совсем во всем начихать.

289
Ну, а то что с какого-либо боку было как есть на деле касательно всех тех сколь изысканно пряничных обещаний, а именно как есть чисто того на редкость безупречно скорого осуществления всех проявлений безумно светлого всеобщего будущего…
То уж на ту попросту, считай тысячекратно проклятую войну и впрямь было бы вовсе во грех не списать ту будто бы исключительно временную отсрочку с тем самым безумно радостным осуществлением чрезвычайно так щедро наобещанных коммунистами благ.
И при всем том до чего то, в принципе, само собой никак так попросту неоспоримо.
То есть, и впрямь, то исторически как есть до конца всецело уж достоверно, а именно что когда те самые никем еще в пух и прах, пока неразбитые гитлеровские войска сколь еще твердо стояли под самой Москвой,
Нет уж как-никак, а тогда товарищ Сталин…
Да этот самый лютый монстр в человеческом теле, пока считай ни сном, ни духом и не помышлял о том, что некогда далее ему окажется довольно-то удобным раз и навсегда и впрямь разрешить при помощи наиболее кровопролитной за всю историю человечества войны, те беспрестанно так и зудящие ему нервы – внутренние проблемы.

290
Нет, во времена всего того более чем невообразимо вероломного начала всей той войны по его сатанински преступному наущению до чего неизменно действовал именно тот принципиально иной этический постулат защиты родины от тех безумно ярых врагов-интервентов.
Большевики тогда более чем явственно проповедовали принцип именно той еще неминуемой смерти почти всякого своего солдата за ту вконец как раз-таки ими и обесчещенную, да и как есть всецело же обескровленную свою страну.
Причем произошло нечто подобное сколь еще уж задолго до всех тех кровопролитных сражений, и преступление это явно лежит на той весьма многогрешной совести как раз именно своей, а вовсе никак не некой той пришлой власти.
Это власть и впрямь вполне искренне считала лютую смерть самой настоящей наградою за все, то лишь только ею и даденое, безоблачно светлое счастливое существование.
Ее призывы к геройству носили тогда более чем непременный чисто так фаталистический характер.
Надо, мол, вам, ребята, отдать свои крайне сами по себе малоценные жизни как раз уж во имя спасения великого социалистического строя, и то вполне еще однозначно являлось чем-либо, куда поболее важным, нежели чем всякая смерть и впрямь-то так и повадившегося на матушку Россию вовсе ведь совсем безысходно лютого нацистского супостата.
И было то, как есть считай именно так – раз советский воин был всем своим нутром более чем безнадежно попросту заранее еще предназначен к гибели в бою, словно снаряд, бомба или пуля.
Ну а принесет ли это вред врагу, то, сколь еще, несомненно, было исключительно лишь дело десятое.

291
А главное, до чего многим наиболее достойным этакого определения пролетариям, выбившимся в «святое и непогрешимое» начальство, никак явно не желалось яро идти рядовыми в пламень и дым сражений, а потому они, как родной матери, верно, служили той полностью раз и навсегда считай ведь единственной в жизни тогдашнего общества коммунистической партии…
Все ее указания были для них святым обетом, и они их выполняли со всем тем на редкость беснующимся фанатизмом истинно всесильного в своем «праведном» гневе до чего и впрямь восторженно слащавого невежества…
Корреспондент газеты «Красная звезда» Василий Гроссман в его книге «Жизнь и судьба», сколь уж невесело предавался всем тем исключительно тоскливым думам и воспоминаниям, а потому и как есть, самыми иссиня черными красками отобразил все то, что и было в обычае у высокопоставленных неучей с партбилетами в кармане гимнастерки.
«Эх, соседи, соседи, вот как-то командир стрелковой части, генерал, попросил меня поддержать его огнем. «Дай-ка, друг, огоньку вон по тем высоткам». «Какие ввести калибры?» А он по матушке выругался и говорит: «Давай огоньку, и все тут!» А потом оказалось, он не знает ни калибров орудий, ни дальности огня, да и в карте плохо разбирается: «Давай, давай огоньку, туды твою мать…» А своим подчиненным: «Вперед, а то зубы выбью, расстреляю!» И уверен, что превзошел всю мудрость войны. Вот вам и сосед, прошу любить и жаловать. А тебя еще зачислят к нему в подчинение – как же: генерал. «Эх, извините, чуждым нашему духу языком вы говорите, – сказал Неудобнов. – Нет таких командиров частей в Советских Вооруженных Силах, да еще генералов!» «Как нет? – сказал Морозов. – Да скольких я за год войны встретил подобных мудрецов, пистолетом грозят, матерятся, бессмысленно людей посылают под огонь. Вот недавно. Командир батальона плачет прямо: «Куда я поведу: людей на пулеметы?» И я говорю: «Верно ведь, давайте задавим огневые точки артиллерией». А командир дивизии, генерал, с кулаками на этого комбата: «Или ты сейчас выступишь, или я тебя, как собаку, расстреляю». Ну и повел людей, как скот, на убой!»

292
Военный корреспондент Гроссман исколесил за время войны все фронты, и то, что он алою кровью сердца написал, было истиной в самой последней инстанции.
То есть, как раз потому и было оно чем-то, в чем попросту точно вот не было даже крупицы лжи или каких-либо явных примесей чего-либо никак не в меру восторженно-героического.
Ну а та чисто официальная история так и пышет всем тем на редкость помпезно монументальным и до чего только сколь безудержным же рьяным враньем.
И главное, именно в этаком духе и было до чего патетически явно так принято, сколько всенародно, и как-никак по-молодецки тщеславно день за днем в том самом единственно нужном свете сколь еще разом отображать все те вовсе так совсем неизменно адские фронтовые будни…
И, конечно, и нечто подобное  было - в те на редкость бесславные времена медленного падения СССР в пропасть сущего же забвения.
А именно и впрямь на почве считай, всеобщего перестроечного раздрая вполне вот возникло до чего много таких людей, которые бескомпромиссно очерняя былое и прошлое, столь усердно мазали его полностью и целиком одной лишь густой черной краской.
Однако все это как-никак, уж произошло и впрямь-таки на деле значительно позже.
Ну а в том ныне далеком 1960 когда и был написан роман Гроссмана, общие веяния были и близко так не те, чтобы можно было враз до чего только смело раздобыть себе грошовую популярность путем неистового охаивания всего того столь недавнего и именно по любому никак уж несветлого прошлого.
Нет, куда ведь скорее оно полностью так наоборот, а не помогли ли кое-кому, куда и впрямь только значительно быстрее, чем надо в ящик сыграть?
Василий Гроссман, умер чуть ли не в год завершения этой своей книги.
Да и Василий Шукшин был отравлен КГБ во время съемок фильма «Они сражались за родину».
Наверное, тоже хотел честную книгу о той войне написать ну а те сколь еще бдительные чекисты его своей чашечкой тут как тут вот уж они его тогда своей чашечкой кофе за упокой души и угостили.
Всякий кто смел, выйти за рамки всем одно время чего-то государством крайне так милостиво вполне же дозволенного, мог затем оказаться в морге, раз настоящая правда о войне должна была хорошо и надежно зарыта в отличие от павших солдат, которые могли и через десятилетия оказаться вовсе не захороненными…
Вот и Гроссман чего-то совсем неописуемо лишнее в невообразимо оскорбительном письменном виде более чем на редкость безрассудно тогда явно сдуру и вымолвил.
Ну а как раз потому, наверное, затем уж он и скоропостижно скончался.
И все это более всего похоже на то, что его попросту разом взяли, да тихо спровадили в мир иной!

293
Ну, так хоть теперь… надо бы до чего посильно сдирать со всей минувшей истории красноватого цвета полотнища той самой на редкость кровавой, как и белесо-лживой советской пропаганды.
Нашу героическую память ничуть не покоробят и не оскорбят факты наиболее жутких преступлений краснобайски всеядного сталинского каннибализма!
Да только все это, безусловно, выглядит и вправду донельзя невзрачно, а как раз потому если бы было возможно вполне реалистично переиначить всю ту некогда на деле, а не праздных словах свершившуюся историю, то кто бы это стал супротив того хоть чего-либо никак не по делу и вправду так возражать.
И кому бы — это всего ведь того и близко сколь еще явно бы нисколько так не захотелось, а именно чтобы буквально все в истории Второй мировой войны было во все три слоя покрыто глянцем высочайшего героизма, да и вообще, собственно, на деле выглядело хоть чуточку, значит, вовсе иначе и чище!

294
Да вот, однако, такова уж она, наша жизнь – жарятся себе в аду руководители советского государства и тоже, наверное, все свои тогдашние нелепые действия всем тем нарочито правильным образом до чего беспрестанно, раз за разом на разные лады всячески переиначивают.
Но сколь, то ныне уж явно так поздновато оно теперь.
Слишком тогда страшились они за свою собственную псиную шкуру, чтобы солдат своих хоть как-то еще пожалеть…
Раз уж по всем тем, на редкость так убогим их представлениям, они именно для того и были рождены на свет божий своими матерями, дабы злые враги их безо всякого счета разили вовсе без промаха сходу наповал.
И при всем том надо бы весьма поспешно и о том как-никак более чем сходу весьма уместно заметить, а именно что подобный подход к делу был совсем не свойственен всей той немецкой армии, и, не столько исходя из того, что живых сил там было, действительно, как-то всецело так вовсе поменьше.
Ефрейтор Гитлер, вполне так на деле являлся именно тем непримиримо злейшим врагом всех тех никак и близко неполноценных, с его личной точки зрения, наций.
Да вот, однако, своему собственному народу он был, как есть истинный друг, товарищ и брат.
Правда, в чисто, как есть отвлеченно же интеллектуальном смысле, а не сердцем, поскольку откуда это вообще было взяться сердцу у этакого как он и впрямь чудовищно же кровожадного злодея-вампира.

295
Ну, а товарищ Сталин все население СССР держал разве что за тот весьма уж совсем так дешевый домашний скот.
Правда, к грузинам он относился несколько лучше, нежели чем к другим народам, но это, в основном, было только лишь тем одним разве что сентиментальным его капризом и никак того вовсе не более.
И при всем том был товарищ Сталин всею своей чистокровной большевистской сутью истинно на редкость полностью же закоренелым интернационалистом.
Ну а той фактически главной его идеей фикс и было, в конце-то концов, попросту враз обратить буквально все народы планеты именно что в тех полностью же безродных космополитов, лишенных всяческих истинных, исконно прежних своих корней.
Да и вообще своих или вражеских сил для большевистского генералиссимуса никак так не было и в помине, для него война была разве что свалкой, где тупо копошился весь тот, как есть для него самого крайне уж отвратительно мелкий человеческий мусор.
При этом наиболее главной и значимой его целью было тем еще хорошо начищенным сапогом сходу ведь раздавить гнусную нацистскую гадину и все тут!
Ну, а о тех до чего конкретных людях он, как есть чисто же совсем вовсе-то никак тогда попросту и не подумал.
Причем — это именно будто бы та самая донельзя однозначная массовость всех тех беспрестанных атак на врага и была в его глазах абсолютно явным залогом всяческой, как она только есть вполне всеобщей панацеей грядущей победы.
Сталин безжалостно посылал миллионы своих солдат на верную погибель, и главное только лишь ради буквально каждого же клочка земли, находящегося на той или иной безымянной возвышенности, которую между тем легче легкого можно было разбомбить мощным ударом авиации с воздуха.
А также это именно он и заставлял наши войска более чем беспрестанно осуществлять все те спонтанно же повторяющиеся раз за разом бессмысленные атаки на то самое до чего хорошо и весьма последовательно укрепленные огневые точки противника.

296
Поскольку это разве что в те ныне уж в лету раз и навсегда полностью канувшие времена и было вот весьма рассудительно разом так принято – людей своих всею душой беречь, да и о судьбе где-то там оставшихся дома их женах и детях хоть сколько-то горестно призадумываться.
Причем само как оно есть невозмутимо выпуклое и наглядное восприятие всех тех гиблых реалий войны некогда разом, и было именно таковым, каковым ему, собственно, на деле и довелось сочно и красочно уж на деле вполне ведь еще оказаться описанным в романе Виктора Гюго «Отверженные».
То есть где-то ниже будет приведено именно, то, что фактически как есть до конца разом уж и соответствовало представлениям великого писателя во всем что могло быть хоть как-то касательно сколь откровенного отсутствия на местности, хоть сколько-то должного прикрытия для тех или иных пехотных частей.
Ну а нечто подобное попросту так совсем неминуемо же превращало солдат в куропаток…
Виктор Гюго, «Отверженные».
«Два неприятельских войска на поле битвы – это два борца. Это схватка врукопашную. Один старается повалить другого. Цепляются за все; любой куст – опора, угол стены – защита; отсутствие самого жалкого домишки для прикрытия тыла заставляет иногда отступать целый полк»

Да только, конечно, никак не советский…
Причем тех, кто командовал немецкими вовсе не волновало количество трупов, что было нагромождено вдоль линии их обороны…   
А все, потому что нацисты были так и напичканы идеологией сущей бесчеловечности, их трогало буквально уж совсем явно так именно ничего…
То есть гулкие реалии прошлых войн и в подметки не годились тому, что породила светлая эра всеобщего просвещения. 
Вот еще один важный отрывок из романа Гюго «Отверженные».
«Когда от всего легиона осталась лишь горсточка, когда знамя этих людей превратилось в лохмотья, когда их ружья, расстрелявшие все пули, превратились в простые палки, когда количество трупов превысило количество оставшихся в живых, тогда победителей объял священный ужас перед полными божественного величия умирающими воинами, и английская артиллерия, словно переводя дух, умолкла».

297
Причем сама та тактика ведения военных действий в СССР была как раз-таки именно такова, что это только лишь в тот наиболее бесславный момент, когда от того полка попросту ничегошеньки явно уж более не оставалось…
Нет, это ведь разве что только тогда те сколь бесслезно пославшие его в бой довольно-то нехотя и чисто сквозь зубы вполне признавали поставленные перед ним четкие и ясные задачи исключительно как есть никак невыполнимыми силами одного только полка.
Причем в точности то же происходило и на всех тех других уровнях командования войсками.
Ну а заодно и делали они это совершенно так, до чего только воротя при этом нос от всех тех для них полностью отныне до конца совсем уж безликих потерь…
И главное — вот как только неброско, но красочно все это явление советской природы на редкость доходчиво и наглядно описывается в той никак уж вовсе и неприметной жизнью пахнущей книге Василия Гроссмана «Жизнь и судьба».
«Живая сила, – повторял про себя Новиков, – живая сила, живая сила».
Всю свою солдатскую жизнь он знал страх перед начальством за потерю техники и боеприпасов, за просроченное время, за машины, моторы, горючее, за оставление без разрешения высоты и развилки дорог. Не встречал он, чтобы начальники всерьез сердились на то, что боевые действия сопровождались большими потерями живой силы. А иногда начальник посылал людей под огонь, чтобы избегнуть гнева старшего начальства и сказать себе в оправдание, разведя руками: «Ничего не мог поделать, я половину людей положил, но не мог занять намеченный рубеж»…

298
Причем главная первопричина подобного отношения к живым людям была всецело заключена именно в том, что нет, да и не могло быть у грузинского витязя в тигриной шкуре куда только большего страха, нежели чем пред теми наскоро покоренными им дикими ордами именно как раз вот им с ног до головы скованного цепями советского народа.
А уж в обстановке всеобщей повинности, когда само собой и впрямь-таки надо было лезть на врага, словно поп с кадилом на черта… от эдакого дела люди в сырую землю и впрямь беспрестанно разом и сыпались, словно старая ржавчина с проржавевшего мотора после его совсем уж вовсе бестолкового, холостого запуска.
Толку, как и понятно, ничтожно мало, зато ржавой пыли во все стороны, ну впрямь-таки, хоть отбавляй.

299
Каждый немецкий солдат в подобной более чем откровенно пагубной ситуации попросту разом тогда становился бьющим без промаха снайпером в тире, даже коли тот и стрелять толком никак уж ведь попросту явно так не умел.
Не попал в одного, попал в другого, поскольку беспрестанно надвигающаяся на него цепь солдат была очень даже шибко широкой, а не как то было вполне и вправду положено по всей теории, довольно-то изрядно сколь явно разреженной.
Солдаты шли, а не ползли, и никак не старались они всеми силами именно так всячески вжаться в почву, ища себе укрытие за каждым камнем или выступом.
Да и через бурелом ночью по-тихому продираться, дабы снять часового перед той до чего еще совершенно так вовсе внезапной ночной атакой никто и не думал кого-либо ведь тогда посылать, дабы при всем том неизбежном уроне в живой силе на деле спасти бесчисленные жизни всех своих бравых солдат.
А между тем, разве тут про то истинно же всерьез и впрямь еще говорится, что вполне ведь надо было весьма малодушно поджавши хвост, до поры до времени совсем неприметно полностью затаиться.
Только и всего, что уж сколь еще старательно дожидаясь тех самых наиболее наилучших времен?
Нет, говорится тут, прежде всего именно про то, что уж вся та еще изначально имеющаяся в наличии живая сила ради должного выполнения ответственно возложенных на нее родиной задач должна была хоть сколько-то еще с грехом пополам оставаться живой и боеспособной.
Ну, а трупами свой путь к грядущей победе во все времена усеивали одни лишь те еще трусы и отъявленные подлецы.
Хотя может, и впрямь-таки следовало как-то иногда ведь действовать как-либо по случаю вовсе уж принципиально на редкость иначе?
И вот как это верно описал Вячеслав Леонидович Кондратьев, «Встречи на Сретенке».
«В сорок втором в нашем подразделении сложилась схожая обстановка, тоже была поставлена задача овладеть населенным пунктом, а до нас его не могли взять несколько частей, все поле было усеяно. Мы с командиром батальона решились на такую операцию: к концу ночи вывести батальон на исходные позиции и, пока темно, проползти сколько удастся, а потом в атаку, причем молча, без всяких „«ура“ » и без перебежек. Сходу пробежать остаток поля, несмотря ни на какой огонь…»

300
Однако как раз-таки подобная тактика в устах старших командиров неизменно бы прозвучала явной трусостью, а за малодушие в советской армии зачастую карали расстрелом на месте, безо всякого хоть сколько-то долгого, делового и вдумчивого разбирательства.
И уж были все те рьяные большевистские надзиратели, стоявшие никак не во главе, а разве что именно над всею армией весьма так сыто краснолицы и одутловаты.
Ну, так и вообще как-никак, а до чего уж дико они совсем ведь тогда охрипли от всех тех сколь беспрестанных нареканий и крайне властных окриков.
Причем тем самым уж до чего еще только никак вовсе неугомонным «трупоначальникам» и впрямь более чем непременно надо было буквально все сразу и именно что прямо ведь здесь и сейчас.
Ну а также и близко считай что вовсе незамедлительно, а еще и безо всяческих излишне злосчастных и пустых умствований.
И это именно этакая до чего безрассудно нелепая их сумасшедшая храбрость так и косила ряды наших солдат, причем чисто уж совсем безо всякого счета…
Однако может кто-либо, засунув руки в брюки, исключительно вот резко разом выразит чисто уж свое донельзя предвзятое мнение, что, мол, как раз уж так оно сколь неизменно и было буквально всегда.
А именно в те до чего древние времена, когда вражьи войска брали крепости, нападавшие, частенько лезли на стены, а на них и оставались в самом превеликом, бесчисленном множестве.
Ну, а во времена Второй мировой войны из одного большого уважения к никогда уж явно так вовсе немеркнущей памяти предков и надобно было каждую ту или иную природную возвышенность если и брать, то так, чтобы вся она при этом оказалась сплошь усеяна телами солдат.
А только ведь потому идущим следом бойцам и довелось, затем шагать прямо-таки по телам раненых или погибших своих товарищей.

301
Однако в той ныне крайне далекой и седой древности люди воевали и близко уж ни в едином глазу вовсе ведь на редкость отчаянно так нисколько не так.
Пехота под прикрытием лучников и больших щитов медленно засыпала ров вокруг замка.
На крепостную стену лестницы ставили лишь после того, как она была весьма вдоволь более чем основательно же обстреляна из пращей.
Пользовались также еще и тараном для пробивания стен, ну а кроме того и башней, которую приставляли к стене крепости, дабы иметь возможность без особых вот лишних хлопот вполне еще забраться на самый ее верх.
И своими воинами за здорово живешь во все стороны разбрасываться тогда ведь было и близко как-то уж вовсе совсем так непринято.

302
Ну а те на редкость так бесновато зоркие сталинские коршуны в течение всей той день за днем бесконечно растянувшейся Второй мировой войны со всем тем должным рвением всячески же стремились на редкость обескровить свой собственный народ.
А впрочем, да все это как раз, так и было, причем не только по некоему вполне единому плану, но и точно также в самой прямой и более чем неразрывной связи со всеми теми отчаянно же залихватскими свойствами до чего еще вконец никчемного большевистского интеллекта.
И все это самая истинная правда, однако только лишь этим подобную мясорубку уж точно никак до конца так явно не объяснишь.
То есть, конечно, все эти адепты атеистической большевистской секты  были считай как на подбор чудовищно бездарными, трусливыми интриганами.
И уж, ясное дело, во всем тут как-никак разом включая и товарища Сталина, чья буйная молодость была ведь отныне нисколько так явно вовсе не в счет.
А все-таки довольно многие сталинской породы коммунисты были людьми до мозга и костей воинственно расчетливыми, а потому и вполне здравомыслящими
Хотя вот быть может и в сугубо же чисто своем сатанинском ключе.   
Да только ведь между тем даже, когда перелом в той войне уж до чего еще  наглядно разом произошел, они и тогда ни на йоту не переменили свою дуболомную тактику буквально всех славных побед добиваться, нисколько не считаясь с их ничем несоразмерной ценой…
И самой уж вовсе так безнадежной ценой тех славных побед как раз и стало самое бесчисленное множество невзрачно простых человеческих жизней, и сломанных (в связи с увечьем судеб), всевластно отданных грозному и ненасытному богу Марсу…
Так еще и совсем подчас безо всяческой в том какой-либо вполне же особой нужды.

303
И тут как-никак, а до чего однозначно прослеживается досконально продуманная последовательность чьих-то более-менее сознательных действий.
То есть, весьма вот уж конкретно тут было замешено не одно только некое сколь бездушно слепое, словно бы у крота устремление, никак не считаясь ни с какими потерями, как можно ведь побыстрее покончить со всякой кровопролитной войной.
Хотя та и впрямь невыносимо весела до чего только тяжким же грузом на плечах всего ведь того народа.
Нет, все дело тут было и близко не только лишь разве что именно в этом.
Поскольку ясно же словно божий день, что та самая полноценно самодержавная Советская власть неизменно стремилась всячески поприжать свой крепкий духом народ.
Ну так еще и никак уж совсем ведь оно не иначе, а именно что к ее всецело инородному и крайне деспотичному ногтю.
Та власть всегда считай, до дрожи во всех ее длиннющих конечностях сколь вот неизменно боялась разом утратить всякий контроль над всей ситуацией в обществе.
Прекрасно осознавая что и ее может никак не миновать судьба того еще 300 же лет вполне доселе благополучно процарствовавшим дома Романовых.
И, кстати, одной из тех наиболее немаловажных причин, почему бы нечто подобное могло бы, вообще так еще, собственно, произойти, была именно та нисколько недвусмысленная утрата народом его сколь искренней и крайне наивной веры в некий полумифический коммунистический рай.

304
А между тем всяким тем, до чего безликим рабам точно ведь было его никак уж и никогда попросту ни в жизнь не построить.
Однако многие из них так и прожили всю свою жизнь в том, как есть полнейшем сущем ведь и впрямь самом так абсолютном неведении.
А между тем для того, чтобы начать мыслить о вполне должном освобождении из тех и по сей день никак не проржавевших идеологических оков всем им должно было оказаться, на деле-то ведомо, что буквально каждый из них бесправный гражданин вконец обнищавшей и обездоленной своей страны.
Причем всесильные правители ССср точно, как и нацисты, явно болели фактически беспроглядной гигантоманией великих и заоблачных планов по построению чисто вселенского «светлого будущего».
И планы, те были всецело же строго ориентированы разве что в сторону вполне ведь сколь безыскусного укоренения суровой и полностью так однотонной серости, в которой и должно было попросту именно утонуть всякому индивидуальному колобродию разноликих и до чего вовсе так явно досужих мнений.
Государственное мнение должно было отныне уж явно так стать чисто единым мнением всего и вся хоть как-то умеющего говорить.
То есть громко так и четко население должно было высказывать одно лишь то, что исходило от имени совершенно же всесильной власти.
Да только вот незадача для того, чтобы это было так - народ должен был стать чем-то до конца однородным, гомогенным и ни о чем и близко совсем не думающим стадом.
А этого можно было добиться, только лишь сколь еще беспрестанно его куда-то строго ведя…
А человек между тем сугубо индивидуален и все общественное ему зачастую до фонаря и без светлой мечты о грядущем счастье его в хомут загнать не так уж легко…
Но государство более чем неизменно имеет все силы и возможности сделать народ послушным и если оно своего праведного труженика никак не обеспечивает ничем кроме тех исключительно строгих его обязанностей, то при этом оно явно рискует быть, в конце концов, начисто свергнутым.
Причем это так именно потому, что вовсе уж никакая волна террора никак не могла раз и навсегда вдребезги разбить всю вот ту только доселе имевшуюся волю народа к свободе.
Да и то самое нынче уж полностью прежнее его безыдейное счастье не было им явно так совсем разом ведь позабыто.
И с этим всем надо было чего-то еще и вправду как-то решать, ну а тут та война как-никак вполне ведь могла разом уж подсобить коли с ее помощью, можно было запросто повыпустить из масс массу крови, не прибегая к дополнительным репрессиям.
А чисто потому именно при помощи войны и можно было исправить целую кучу еще же довоенных недоработок, когда во время чисток не было приложено хоть сколько-то достаточное рвение в деле выявления врагов и всяких скрытых вредителей.
Раз у кое-кого явно так попросту не хватило же сил обнаружить их всех…
Ну, так теперь и пришло время для тех внешних недругов всячески истреблять врагов внутренних…
Раз как есть все те «доблестные» берьевские палачи в то бездонно зыбкое довоенное время никак не до конца согнули хребет народа, совсем так, значится, круто в дугу.
А ведь тот чересчур сильный же мелкий люд был безмерно опасен.
Ну а поскольку он явно значил для всех его бесславных поработителей нисколько не более, нежели чем полуодичавший домашний скот, для всякого того крайне бестолкового и нерадивого хозяина его безо всякого счета и погнали на немцев вовсе вслепую считай на убой.
Пропорции необратимых потерь в живой силе между воюющими сторонами были тогда всецело так непомерно, до самой еще чрезвычайности явно неравны для всякого того довольно-то обыденного, как и вполне во всем безыдейно грамотного, ведения боевых действий.

305
Да только уж все потери Советского Союза в результате наиболее кровопролитной войны за всю историю человеческой расы оказались затем явно так раз и навсегда всецело окутанными самой глубокой тайной, до чего надежно спрятанной на дне несгораемого сейфа в некоем укромном месте.
И этот считай самый главнейший секрет страны до сих пор (в спецхранах) держат под самой усиленной охраной.
А между тем, фактически всякий немецкий солдат довольно-таки поспешно тогда уж разом собой заменял весьма строгого, вконец насупленного и крайне обезличенного исполнителя НКВД.
И хотя ему тоже явно доводилось платить за свою никак неблагочинную роль ценой своей собственной жизни, а все ж таки он почти беспрепятственно при всем этом нес смерть, по меньшей мере, 14 советским солдатам.
Правда речь тут идет исключительно о пехоте, а не обо всех тех других родах войск.
У большевиков пехота, эта на редкость извечная же разменная монета войны, вообще ведь до чего напрочь фактически превратилась в «аморфную массу человеческой протоплазмы».
То есть вместо того, чтобы нормально обучить солдата ползти к вражескому окопу, причем так чтобы у него и задница на лишний сантиметр кверху не поднималась, его тупо бросали в атаку, и побегут 300 мужиков по голому полю к вражеским укреплениям, а назад вернется от силы человек 15.
Ну а через 2 часа подымут уже новых 300 чьих-то отцов и кормильцев и вот так всю ту войну…
А в том самом немецком окопе мог сидеть в заляпанных глиной очках щуплый немец, он и винтовку плохо держит и стреляет почти наугад.
И, ясное дело, вполне так достаточно было бы, чтобы промежуток между бегущими солдатами был как есть все те метров шесть…
Нет, уж точно при таком раскладе он почти наверняка совсем ни в кого явно бы не попал, да только та власть всегда предпочитала действовать чудовищно всемогущим авральным методом.   

306
Да и вообще немцы, отходя, всегда как-никак намеренно оставляли на каждом ближайшем холме по паре пулеметов, и те косили «иванов» попросту вовсе-то совсем безо всякого счета…
И все это как раз именно так вот и было!
Наши войска донельзя же пренебрежительно к чьим-либо вполне конкретным людским жизням до чего еще беспрестанно слали в атаку, часто так, даже никак не давая им хоть сколько-то времени, дабы они наскоро сумели действительно осмотреться на местности…
Да и вообще, тогдашнее суровое подчинение старшему командованию неизменно же носило характер самого так безапелляционно догматического вдалбывания всего того, что было приказано свыше к его весьма как-никак самому неукоснительному и незамедлительному исполнению без малейшего обсуждения деталей, буквально напрямую увязанных со всякой той местной суровой конкретикой.
А между тем, у тех же немцев ничего подобного никогда попросту так собственно вовсе вот не бывало.
Поскольку они сколь неизменно старались выстраивать пирамиду командования чисто таким ведь образом, дабы и вправду было самое же четкое взаимодействие, а не просто тупое спускание директив сверху вниз.
А как раз именно потому у них по цепочке снизу вверх всегда шла до чего еще тщательная и весьма кропотливая работа, и старшие военачальники готовы были безо всякой спешки выслушивать здравые возражения всех своих подчиненных.
Правда, это было разве что той исключительно неофициальной стороной их армейской жизни, а официально все уж тогда было иначе, но на бумаге в инструкциях оно одно, а жизнь всегда вносит именно так свои до чего многозначительные поправки.
В то самое время как в СССР всю общественную жизнь попросту же явно превратили в одну ту непомерно большую казарму, и всякий подчиненный был бесправен и имел право разве что лишь поддакивать своему вполне естественно во всем единолично более чем неизменно во всем правому начальнику.
И вот он тот до чего яркий пример въедливого и самодурского поведения любого же выхолощенного князька сколь еще всласть правящего от имени той на редкость въедливой сталинской партократии.
И именно в тексте этой цитаты и чувствуется тот самый отвратительный запашок повседневно так крайне же бесноватого большевистского быта.
Василь Быков, «Его батальон».
«– Я спрашиваю, – тише и оттого еще более зловеще повторил свой вопрос командир полка. – Я вас спрашиваю, кто вам разрешил отвести батальон на исходный рубеж?
Волошин замолк. Он уже знал эту манеру многих начальников долбить подчиненного вопросом, не давая тому ответить. Наверное, и теперь отвечать не имело смысла, его ответ вовсе не интересовал командира полка».

307
Причем все это в то самое время объяснялось не одной разве что той ничем ведь никак непреодолимо бравой штабной тупостью, но и самими прямыми указаниями политической части армии…
Всем! Всем! Всем!
Попросту как есть вменялось в обязанность гнать и гнать своих солдат вперед и только вперед, и чем уж только оно будет быстрее и вернее сколь незамедлительно отвоевывать обширные земли нашей родной великой отчизны…
Надо, мол, беспрестанно же побеждать и побеждать врага, сделать советскому народу до чего еще большой и на редкость долгожданный подарок на очередную годовщину Октября…
Во что бы то ни стало взять Берлин именно на Первомай…
Конечно, далеко не все генералы подходили к этим директивам с самой же искренней радостью, как и кристально чистым моральным чувством, а также еще и совершенно спокойной душой.
Холуйская сущность была далеко не у всех советских военачальников.
Однако все они были, безусловно, пригвождены к одному месту самой атмосферой всей той на редкость помпезной и амбициозно невежественной нетерпимости.
А как раз потому и вынуждены они были до чего еще разом так безропотно принимать во внимание указания ставки верховного главнокомандующего.
Ну, а там безоговорочно и всесильно более чем беспардонно засел этакий патологически мыслящий монстр – мирное время на 30 лет своего правления раз и навсегда всеми правдами и неправдами именно что намертво попросту тогда отменивший.
Всем небезызвестный великий Тараканище, Сталин был порождением смутных времен и истым демоном в человеческом обличии.
Причем как раз-таки он и был тем самым на редкость же безродным космополитом.
И это именно ему захотелось на деле сделать истинно все, дабы под самый конец невообразимо зловещего своего физического существования всему ему чудовищному лику вполне еще довелось сходу узреть всемогущее начало фактически заново пересозданного им людского бытия…
Товарищу Сталину до чего беспрестанно же грезилась по тем на редкость бесконечно долгим его рабочим ночам та самая полная и всемогущая власть над всею той необъятно широкой политической вселенной.
На физической карте мира была она вся полностью от края до края всецело открыта для его пытливого взора, а как раз потому и казалась она сколь простецки доступной для всех его чудовищно непомерных бескрайних амбиций.

308
И при всем том надо бы еще и учесть, что в его понимании отдельные люди явно не значили ровным счетом уж вовсе так исключительно совсем ничего.
Даже и его ближайшие товарищи по партии и те были для него ничем иным, кроме как некими абсолютно безликими шахматными фигурками на его широчайше широкой политической доске.
Смерть или жизнь одного ли маленького человечка, или того еще целого миллиона и близко никак отдельно им в расчет не берущейся массы людей было для него одним медяком, чисто же ненароком упавшим в грязь, нагибаться за которым было бы явно во всем совершенно так ниже всяческого достоинства истинного абрека.

309
И как много было тех безупречно настоящих полководцев, что были никак не героически сходу ведь разом стерты с лица земли в ту, до чего бесславную эру в единый миг так и победившего всяческий светлый разум крайне так нечестивого большевизма.
Причем произошло это явно задолго до всякого начала военных действий 1939 года.
Сергей Снегов сколь и впрямь на редкость размашисто обо всем этом пишет в своих «Норильских рассказах».
«Все разумное, все талантливое уничтожается, лучшие головы летят по ветру. Где ваши испытанные вожди и руководители? Где ваши прославленные военачальники? Куда вы подевали знаменитых инженеров, хозяйственников и агрономов? Народ истекает кровью, вот ваша работа. А история не дремлет — скоро, скоро на обессиленную вами Россию грянет Гитлер с Чемберленами и Даладье. Что будет противопоставить нашествию врага? Какие силы схватятся с ним? И тогда наступит последний акт трагедии – гибель великих и мудрых, полный распад вашего государства, смерть и кости кругом, смерть и кости…»

310
И ведь все это никак не некое совсем уж на редкость так дешевое преувеличение!
Те времена ознаменовали собой чудовищную черствость и безразличие, власти ко всему своему народу он для нее был одним разве что тяжким камнем на шее, который ей надо было тащить за собой.
А потому без малейшего преувеличения и надо было сколь сходу признать, что из черных туч революции на извечно грешную землю так и ринулись молнии, поразившие доподлинно достойное светлое будущее в самое его нежное сердце.
И именно об этом Сергей Снегов более чем четко и верно в самой доверительной манере всем нам некогда разом вот и поведал.
Причем его до чего здравый анализ был во всем проникновенно точен и полностью верен.
Вокруг великого вождя собрались одни холуи, да мелкие «шестерки», и хоть были они людьми полноценно развитыми и умными, однако всем им была совершенно безнравственно свойственна какая-то особого рода весьма на редкость развязная же покладистость.
Ну, а потому никто из них никак и никогда не противился генеральной линии партии.
Максимум кто-либо из них вполне уж мог разве что лишь иногда высказывать все те довольно-таки обоюдоострые возражения супротив каких-либо самых конкретных ее деталей.
Но все это в основном могло касаться разве что того, сколь так еще на редкость прямого их переложения на всю ту как она есть рутинно повседневную тоталитарную действительность.
В ТО ВРЕМЯ как реальными советниками великого вождя всегда были люди, вовсе-то никак не занимавшие каких-либо высоких постов, и именно с ними он подчас и советовался, принимая при этом именно то чисто ведь коллегиальное решение почти по каждому мало-мальски важному вопросу.
Его же официальное правительство целиком состояло из одних тех еще тонкошеих вождей, которые попросту никак не представляли для него никакой серьезной политической угрозы.
Все те лизоблюды, что плотным и серым кольцом окружали отца всех народов, смотрели на мир именно его рысьими глазами, поскольку как раз по этому принципу он их сколь неизменно вот долго и тщательно до чего скрупулезно же отбирал.
Он, конечно, давал им возможность подчас вдоволь с собой поспорить, а иногда и твердо идти вразрез… с ним довольно-то долго нисколько не соглашаться.
Да только не все ли едино, они так и оставались не более чем мелкими тенями его именно что над всем и вся бескрайне властвующей демонической личности.

311
Весьма тщательно взвешенное и во всем до конца продуманное Сталиным начало Второй мировой войны попросту, сходу пошло немыслимо так уж вовсе совсем неожиданно юзом.
И главное, все это можно так сказать при всем том, что ее немыслимо судьбоносным событиям обязательно ведь должно было последовать, как есть на редкость иным единственно верным большевистским маршрутом.
Да только та на редкость презренная действительность более чем ведь внезапно позволила себе на самом-то деле выразиться в чем-либо крайне ведь сколь неприглядно ином, чем то от нее вообще как-никак явно уж только лишь разве что ожидалось.
То есть в конце-то концов, Вторая мировая война до чего неожиданно само собою случилась явно же вовсе иначе, нежели чем, то было ей еще изначально так еще всемогуще предначертано откуда-то свыше всесильным товарищем Сталиным…
Ну, а это ведь как есть, неизбежно бы разом потребовало той еще довольно-то значительной передышки пред тем все равно само собою своим чередом в свое время сколь еще, затем непременно последующим наступлением на тот до чего только подчас невероятно ужасающий своим мощным гнетом и злом мировой капитализм.
А тот и впрямь более чем бескомпромиссно подлежал исключительно так полнейшему и совсем ведь неотъемлемо повсеместному же уничтожению.
Раз именно данный оплот мирового владычества и в самом так деле вполне вот олицетворяет собою безумно нечестивый лик, неимоверно лютого барства.
Ну а в точности так уж ему довелось быть и тем до чего явственным олицетворением всяческого непосильного гнета, до чего еще яростно сжимающего в своих бездушных тисках весь тот мозолистый и злосчастный трудовой пролетариат.
Да только на деле тому и впрямь доселе презренному господами рабочему классу от всей той разве что поболее зловеще нищей, нежели чем некогда ранее чисто показной суеты новых реалий только и оставалось, что в стакане с водкой сходу утопить все свое ныне только возросшее житейское горе.
Да только тем весьма отчаянно непоседливым большевикам тех уж полностью вот ныне покоренных им масс было явно так нисколько еще недостаточно.
Раз как есть надобно было им всеми силами вызволить из наглых пут богатеев и буржуев, в том числе и тех других людей только лишь где-либо на всем земном шаре свою вовсе так непосильную лямку и по сей день более чем беспроглядно же разом тянущих.
Да и как то вообще могло быть на самом так деле иначе, коли и впрямь довелось злосчастному миру капитала сколь еще беззастенчиво выпивать все соки жизни из всего того в поте лица из-за дня в день трудящего пролетариата.
Но при всем том тот безлико абстрактный (в глазах большевиков) рабочий класс их совсем и близко так явно не интересовал, им под стать была одна сухая сущность идеи, которую надо было всею силою нацепить в виде короткого поводка на слепую, серую и аморфную людскую массу.
Причем для доподлинно небывалого успеха на данном поприще Советской власти вовсе уж никак не была нужна какая-либо исключительно жалкая шестая часть суши, поскольку для того наиболее верного тысячелетнего укоренения ей был вполне наглядно необходим буквально весь тот, как он есть, оставшийся мир.
И как бы это ни было странно, а этим планам никак не суждено было сбыться, лишь из-за появления полностью же всемогуще всесильного ядерного оружия.

312
Российский солдат стоит десятерых вражеских, а потому и мир от его сапога могло спасти одно лишь (и вовремя) изобретение ядерной бомбы.
Лев Николаевич Толстой в своей великой книге «Война и мир» отнюдь уж не хвастался, твердо говоря про российского воина, именно в этаком, значит, ключе.
«И повторялись слова Ростопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем идти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише!»

Ростопчин был великим человеком и его слова – это истина, а не какая-то пустая и праздная похвальба!
Но простой рубака, разве уж он полководец?
Его житейский ум был и впрямь-таки разом обязан решать исключительно те задачи, что были более чем напрямую увязаны с самой первичной для него необходимостью выполнять все те полученные от кого-либо свыше приказы.
А из всего этого следует, что, если генерал-идиот (не Ростопчин) отдает тот до чего неимоверно осатанелой тупости приказ, это уж еще ничего существенного никак так не говорит об умственных способностях простого солдата.

313
И вполне, может статься, что товарищ Жуков на редкость безотчетно пытался вовсе ведь бессмысленно подражать генералу Ростопчину во всей той некогда до конца так более-менее справедливо имевшей место его политике.
А именно по мере сил до чего же старательно преувеличивать победы русского оружия, а точно также наоборот, замалчивать порою весьма вот существенные успехи французского неприятеля.
Однако же предназначаться подобного рода известия должны были только так исключительно для ушей простого народа, а никак не для высших руководителей государства.
Причем товарищам большевикам и без того всякая ложь была сколь очаровательно сладка и ароматна.
Ну а солдат своих за людей они считать явно так были попросту никак уж совсем не приучены.

314
Да и вообще ведь, кроме того, подобного рода вещи еще и знать бы надо, как это именно их, собственно, следует с толком и умом поистине же правильно делать.
То есть, в принципе, да, то и есть чистая и попросту наивысшая правда, предотвращая панику среди гражданского населения, кадровому военному будет вовсе не грех стопудово соврать.
Да только делать это надо бы по-умному, а не так, чтобы посредством этого, куда лишь еще больший вред затем уж только разом ведь никак так не вышел.
И именно ради самого последовательного распространения посреди населения данной вполне оправданной дезинформации и нужны были, как общая грамотность, да и хорошее военное образование.
Да вот уж точно никак не слезы курам на смех, что только-то ненароком остались от весьма скудного интеллекта после бесконечных чаепитий с гениальным (в интригах) вождем беспросветно обезличенных и околпаченных масс.

315
Сталин отлично понимал значение русской поговорки «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», а потому и беспрестанно устраивал грандиозные попойки, а на Руси всегда под высшее начальство с великой радостью всецело же мигом сходу так и подстраивались.
Хотя и без того они выпить были явно так нисколько не дураки.
Однако тем или иным большим неординарным умом многие сподвижники Сталина и на трезвую голову ни в чем уж попросту так никак так вовсе никогда не блистали…
А между тем, это как раз именно ради действенной и эффектной защиты всего своего отечества и было вполне и вправду разом потребно о чем-либо на деле сознательно думать и крайне взвешенно обо всем более чем неспешно же рассуждать.
Да только при всем том, до самых так мелких деталей спланированном нападении превосходящими силами о чем-либо много соображать было бы даже в чем-то и вредно…
А в том числе и потому что — это нисколько никак не соответствовало всему тому настроению и духу именно той чисто пролетарской, а нисколько не царской эпохи.
Яростно лезть в бешеную атаку – это тебе не от кого-либо умного смело обороняться, будучи и впрямь-то разом, застигнутым совершенно, считай, что вот вовсе врасплох.
А между тем так и от страха штаны запачкать было никак уж нисколько недолго!

316
Однако при всем том и близко не было ничего такого, чтобы сам тот великий вождь слишком-то сильно и впрямь чисто по-детски сколь разом обгадился, поскольку куда вернее, что подобный конфуз приключился именно со всем тем наиболее ближайшим его тонкошеим окружением.
Причем поболее всех тех других сталинских прихвостней тут как никто другой на редкость сходу разом уж отличился именно тот донельзя пресловутый гений унтер-генерал Жуков.
И все это как раз-таки исходя из всего того, что — это именно его весьма ведь полнейшая неподготовленность к войне, и вылилась затем для Советского Союза всеми теми свинцово-черными тучами лютых несчастий.
И это как раз они попросту сходу разом и поглотили собой большую часть территории всей же страны.
Ну, а вот и вправду забить бы великому полководцу Жукову хоть сколько-то вовремя тогда ведь в набат…
Причем дело то ясное, что все это сколь, неоспоримо смотрелось бы явно тогда исключительно так явно иначе, нежели чем выглядел тот, до чего безнравственно бравый и невообразимо «героический» его уж тот чисто послевоенный поступок…
Да маршал Жуков и послевоенное время вполне так сумел отличиться всем своим до чего суровым бесстрашием пред свершением фактически любой наиболее гадкой же подлости…
А именно как раз потому и довелось ему в том еще самом начале 1956 года вовсе-то беспардонно совсем так безо всякого повода снять с должности с понижением в звании наиболее талантливого стратега Советского Союза – адмирала Кузнецова.
Того, значит, самого, который тревогу на свой страх и риск все ж таки еще ведь заранее явно как-никак объявил, а потому и не последовало ни малейшего военно-морского разгрома тех самых, без тени сомнения, и близко не всемогущих сил Красной армии.

317
АДМИРАЛ КУЗНЕЦОВ БЫЛ ГЕНИАЛЬНЫМ ФЛОТОВОДЦЕМ.
ИМЕННО ЕМУ, ВПОЛНЕ ВОЗМОЖНО, ВСЯ СТРАНА И БЫЛА ОБЯЗАНА СВОИМ НЕ ТЕМ ЧИСТО ОФИЦИАЛЬНО ПРИЗНАННЫМ, А СКОЛЬ  ДОПОДЛИННО НАСТОЯЩИМ ЖЕ ИЗБАВЛЕНИЕМ ОТ ВСЕЙ ТОЙ НЕСМЕТНОЙ ГИТЛЕРОВСКОЙ НАПАСТИ.
Его не любили за острый ум и смекалку, а потому и отправили навсегда на пенсию в 55 лет.
Хрущеву и Брежневу еще ведь исключительно же поменее, нежели чем Сталину, были действительно хоть как-либо на деле потребны подлинные сыны всего своего отечества на всякого разного рода высоких командных постах.
Но это, конечно, были вовсе так другие времена, когда изобретение ядерного оружия смело все прежние козыри, в колоде сделав из них одну лишь срамную шваль.
Да только между тем все эти соображения ко всем тем, до чего чудовищно смертоносным временам Второй мировой войны вовсе так никак не имели ровным счетом, попросту никакого хоть сколько-то весьма существенного же касательства.
Тогда здравый ум только ведь всячески сковывали, а не истребляли его целиком.
И причиной тому было именно уж полнейшее в те времена отсутствие той еще как есть безумно всесильной ядерной кнопки.
И это как раз она и стала главным секундомером, сколько еще ныне вообще же осталось времени существовать всей этой нашей нынешней цивилизации.
Именно ядерное оружие и оказалось тем самым взведенным курком револьвера, что и был вот по-заправски почти никак так не дрожащей рукой разом приставлен к самому виску всего того, до чего и впрямь разноликого человечества.

318
Причем от всех тех генералов, что могли, да и сегодня могут сколь бессердечно воспользоваться нынешним ядерным потенциалом, неизменно веет сущим смрадом убогого и крайне односторонне развитого интеллекта.
Им фактически неизменно вполне свойственно идеализировать силу сегодняшнего властителя, превращая его во всесильного повелителя всех тех серых, и абсолютно так самих по себе и близко никчемных масс простого народа.
Лев во главе стада баранов куда, вот значительно лучше, нежели чем целый прайд львов с одним бараном во главе.
Это ведь именно их до чего отчаянно злая и как есть на редкость до чего безлико бранная истина.
А все почему?
А ответ он на самом деле предельно прост и полностью ясен…
Для очень уж крайне многих низменно мыслящих людей пуще всего остального, прежде всего, важна позиция именно той, еще весьма безукоризненно в их глазах, как всегда единственно правой тоталитарной власти.
Поскольку для их всецело же плоского, как блин сознания именно ее пристально суровой взгляд за всем тем в их стране повседневно происходящим неизменно так всемогуще лучше, чище и светлее, нежели чем сущие потемки действительно всеобщего свободного демократического выбора.
И все эти их дежурные словеса о должном политическом весе их достославной державы вполне так запросто уж более чем естественно переплетаются с баснями и пустыми россказнями политически импотентного руководства.
Ну а потому все эти их бравурные рассуждения и верны лишь исключительно внешней, крайне так неглубокой, сколь однобоко же верно выверенной, тавтологической стороной.

319
Никто из тех, кто одним лишь седалищем заседал в тогдашнем плюгавом правительстве, родину от какой-либо внешней напасти тогда вовсе-то никак не спасал, раз совсем не их это было, собственно, до чего еще дружное дело.
Они вообще не отчизну свою в то время спасали, а только как зеницу ока всячески оберегали свои личные посты и регалии от самого малейшего на них покушения с чьей бы это ни было им нисколько так недружественной стороны.
И как то вполне понятно не в них, демагогически сколь слащаво и благоверно морализирующих, и вправду был на деле уж заключен тот самый доподлинно главный резерв всех тех отчаянно сопротивляющихся фашизму сил.
Да и вообще их главные «героические» усилия было бы только лишь и возможно расценить в одном-то виде самого явственного создания всех тех мыслимых и немыслимых условий для отчаянно бездарного головотяпства, а на что-либо другое они были попросту и органически никак не способны.
Их наиболее основные организаторские способности самым явственным образом всецело выразились разве что во всеобщем и неотъемлемом смысле сущего же до чего только срамного разбазаривания всего ведь и вся.
Причем только лишь именно так оно и было в течение несоразмерно ни с чем былым на редкость чудовищно же долгого их правления…
А во время войны и подавно…
Весь уж смысл их тогдашних повседневных действий был в то самое время разве что сколь так еще сходу вот заключен в одном том самом беспрестанном понукании и взбадривании при помощи более чем откровенных, лютых угроз.
Не они в войне победили, но это они ее выиграли, почти что при этом полностью надломив хребет всему своему и без того крайне обездоленному, многострадальному народу.

320
Им-то самим было врага бумажными директивами и близко не одолеть, поскольку тот бы их всех на штык надел и преспокойно дальше бы смело попер.
Их бескомпромиссно бессмысленная торопливость и абсолютная бесталанность только лишь совсем же бесперебойно обескровливала ряды наиболее доблестной во всем этом мире армии.
А те самые главные большевики разве что тем еще сущим угаром грядущих побед до чего уж только учащенно дышали, разя при этом из всего своего нутра одним и только невыносимо жутким спиртовым перегаром.
Их хоть сколько-то существенной роли в победе над врагом не было и в помине, а потому и безо всех тех безупречно настоящих своих спасителей СССР явно бы исчез с политической карты мира задолго до того, в принципе, на редкость естественного своего конца.
Что явно при всем том могло ведь произойти и после того победоносного 1945, и на этот раз подлый большевистский режим непременно бы прихватил на тот свет с собою всю ту доселе как есть извечно так вполне обыденную цивилизованную историю пошагового развития всего человечества.
Или коли бы тому вовсе никак не помешал «капиталистический ядерный зонтик», СССР, безо всяких в том тени сомнений, еще непременно, в конце концов, поставил бы на колени весь западный мир, объединив же планету под одним знаменем всей своей весьма вот бесчестно великой победы над всяческим вообще общественно полезным здравым смыслом.

321
Политический авантюрист Гитлер тому нисколько бы явно не помешал…
Ведь сам по себе бесноватый Адольф, по большому счету, был сущим горлопаном, невротиком и авантюристом, да только у него явно имелись умные, хотя и очень даже по его указке на редкость расторопные соратники!
А те господа, разве что лишь сами себе большие товарищи, что быстро и охотно тогда приоделись в смокинги, да и понацепили на себя всяческие накрахмаленные галстучки…
А между тем надо бы именно как раз про то, сколь так еще конкретно уж, собственно, разом бы сходу так вспомнить…
Как-никак, а сколь еще многие из них некогда до того были холопами, каторжниками, висельниками…
И еще с самого начала своего большого политического пути большевики лишь для того все те договора с кем бы то ни было до чего милостиво и доверительно некогда так явно подписывали…
Нет уж чего-чего, а делали они это только лишь, дабы ими же свою пролетарскую задницу никак неспроста так весьма тщательно вскоре так затем подтереть.
И вот чего обо всем этом пишет историк Радзинский в его книге «Господи… спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть».
«В феврале в Москву на заседание VII съезда, где обсуждался Брестский мир, прибывает глава уральских большевиков Филипп Голощекин.
Вместе с Лениным он голосует за Брестский мир. Против Троцкого, против тех, кто не понимает: нужна передышка. Ничего, потом мы от всего откажемся. Уже сформировали принцип: заключая соглашение, сразу начинать думать, как его впоследствии нарушить. Политика – всего лишь спасительная ложь во имя революции».

322
Однако наиболее первостатейным образом весь тот сколь немалый успех по превращению весьма значительной части континента Европы в адскую вотчину воинственно же нечестивого недобра, собственно, как есть, вполне предопределился именно за счет до чего явной неразборчивости западных демократий, вовсе-то никак не гнушавшихся необычайно порочных, преступных связей.
Причем надо было и впрямь-таки еще оказаться полностью в курсе всей той нечестиво обрюзгшей их крайне так безграничной самоуверенности…
Они были сколь сугубо чисто так внутренне убеждены в самом безусловнейшем их извечном превосходстве над теми, кто с виду и в мыслях своих вроде бы не имел тех-то СОБСТВЕННЫХ чрезвычайно же навязчивых мечтаний расширить бы свои и без того бескрайние земельные владения.
Или, как оно было в том нисколько вот совсем небезызвестном немецком случае, у всех соседей есть на далеких материках и островах процветающие колонии, ну а у нас их и в помине, значится, нет.
А это, между прочим, безо всякого в том сомнения, кое-кому было на редкость безумно же обидно, а заодно, кстати, было нечто подобное в чьих-то глазах до чего еще нелепо и самым так подлым образом бескрайне несправедливо!

323
А впрочем, чем бы это, собственно, не объяснялось, а факт так и остается фактом…
Новоявленным диктаторам вселенской лжи просто-напросто почти уж единовременно, оказалось, чисто так, как есть весьма многозначительно по силам более чем беспрепятственно оседлать наилучшие чувства довольно многих простых людей.
А вполне заодно и довелось им повелевать именно теми могучими народами, которые более чем споро на «верную дорогу» доблестно вывести, к великому сожалению, было не столь уж поистине вовсе так непосильной задачей.
Причем основной костяк из тех противоборствующих сил составляли русский, да и немецкий народы, что явно во всем неотъемлемо обладают самым безупречным даром огромного человеческого мужества.
Ну а, кроме того, они же по большому счету сколь явственно одарены в плане всего своего истинно гениального технического изобретательства.
И при этом у обеих наций по довольно-то существенно вот различным причинам была (в большом историческом смысле) очень так весьма нелегкая доля, а посему и непререкаемый авторитет лидера был для них как-никак и вправду на деле вполне оправданной жизненной необходимостью.

324
Вовсе-то никак нельзя считать какой-либо народ плохим или, скажем, исключительно так до чего еще во всем безупречно уж явно так до чего хорошим, потому как все это никак не более чем самая дичайшая и совсем нелепая чушь.
Да и дурацкий колпак на кого-либо сходу рядить, и близко никак абсолютно негоже, ну а в особенности, коли кто-то вот с умыслом возводит напраслину на своих великих героев, явно так, в конце концов, одолевших в сколь еще тягостной и неравной борьбе коричневую бубонную чуму 20 века.
В этом автор полностью на стороне Резуна.
Однако тот же Суворов, которого автор, несомненно, во всем до конца уважает, ни в одной их своих книг даже и вскользь не упоминал о том, что военное и политическое руководство нацистской Германии никак не могло состоять из одних идиотов, разом-то сколь еще браво мигом купившихся на новый большевистский Брестский мир.
Автор тут имеет в виду всем небезызвестный пакт Молотова-Риббентропа.
Причем у Молотова на том, до чего старом же фото на лице играет довольная улыбка и он весь так и светиться мыслью "вы у нас в руках", а Риббентроп на том же фото кривится от отвращения будучи разве что вынужден иметь дело с дикими чертями из того самого тихого омута.

325
Нацисты, вовсе не были малыми детьми ни в жизни, ни в политике, а потому они никак не могли чисто, так считай, что по-детски верить, что, уж обитая на одном материке с большевиками им как есть, еще вполне затем сподобиться и впрямь до чего мирно жить и преспокойно здравствовать.
Они плели свою паутину интриг, и пакт о ненападении был разве что некоторой ее частью, но никак не полноценно верной самой так сутью вещей.
Не было хитрых большевиков и глупых лохов нацистов, едва не проворонивших свой считай так двухмесячный полный разгром!
А между тем, мистер Резун попросту лезет из кожи вон, дабы для одного красного словца как-то разом уж умудриться всячески так напялить дурацкий колпак именно на ту (до войны с СССР) совсем так никогда и близко не знавшую поражений военную машину Германии.
И не то, чтобы автор мог бы иметь хоть чего-либо, как есть уж поистине против, скорее наоборот, он-то во всем был бы разве что полностью только ведь за, но лишь в том единственном случае, кабы это и вправду так до конца соответствовало на деле имевшейся самой доподлинной исторической последовательности.
То есть, кабы нечто подобное весьма полноценно уж было вполне так на деле воплощено в серые будни всей той ныне вот совсем так давнишней общественной действительности, автор никак не стал бы супротив того хоть чего-либо спешно почем зря возражать.
Да вот и вправду пускай себе Гитлер со всеми теми своими рьяными приспешниками на самом-то деле, а никак не на тех пустых и праздных словах действительно так еще разом на деле окажутся теми самыми полнейшими дураками…

326
Да только были они истинными гениями серо же и мрачно мыслящего интеллекта, однозначно и бесповоротно как-никак, а навеки разом так пораженного сущей проказой адского зла.
А впрочем, подобные вещи ни в чем даже и в самой малой толике никак не умаляют вовсе ведь ничего из всех их великих интеллектуальных способностей.
Понятное дело, что адская злоба создает в области развитого интеллекта довольно-таки весьма так существенные и значительные слабины, причем как раз именно там, где у хороших людей их нет, да и быть их, собственно, вовсе-то нисколько уж явно не может.
Однако именно как раз она и дает эдаким скользким гадам довольно-то существенные и веские преимущества, и близко так не дозволительные (из-за всех тех истинно же насущных вопросов чести и совести), для тех людей, что хоть сколько-то достойны на деле вот так называться.

327
А коли и нет, то не все ли едино, раз чисто подобным образом все это само ведь собой в этом мире сколь уж всегдашне так и происходит; вящие слабости нелюдей более всего сулят победу одним только тем другим нелюдям, чем кому-либо, значит, еще.
Гитлер, к примеру, был слишком так чрезмерно самоуверен и спесив, чтобы на деле поверить в ту самую донельзя же неминуемую опасность на редкость сокрушительного и искрометно молниеносного удара со стороны Сталина.
Однако вся его нацистская диктатура никак не была более чем единовластно полностью всеобъемлющей, каковой была абсолютная власть Иосифа Сталина.
А именно потому, когда все советские приготовления к войне стали чересчур четко и ясно весьма ведь выпукло прочерчиваться той еще на редкость безупречно строгой пунктирной линией из буквально всех донесений разведки, простофиля Гитлер, повинуясь голосу чужого разума, разом вот повернул всю свою армию прямо на восток.

328
И точно так ранее он безоглядно ее повернул строго на запад, раз сколь достоверно ему довелось осознать, что, до чего наспех не разбив тех, кто беспрестанно подталкивал его жезлом власти в бок вступить в войну с СССР, он рискует в конце трудов своих праведных получить длинный нож в оголенную спину…
Да еще и от кого…
От его, так называемых наилучших друзей, что исподволь и исподтишка его натравливали на того в доску целиком и полностью всею черную душою своего же для него собрата по тоталитарному цеху.
Причем делалось это именно что во имя кое-кому крайне отчаянно ведь необходимого полностью же взаимного тотального уничтожения, именно тех, как есть буквально, считай обоих неистово опасных всем своим соседям государств.
Николай Стариков, при всей своей явной конъюнктурности, неизменно пишет истинную правду, причем как раз-таки в том самом виде, в котором он ее понимает, и она более-менее четко и ясно дополняет картину мира, нарисованную праведным (вовсе не лживым) перебежчиком Резуном.
Ну не к сущим же супостатам нацистам он во время Второй мировой войны попросту взял да наскоро так явно переметнулся…
А, кроме того, и близко так никак явно несправедливо всякое его до чего еще совсем не в меру вольное сравнение с тем же Герценом.
Автор именно в том более чем абсолютно так вполне вот уверен, что набат герценского «Колокола» был столь хорошо и звонко услышан на берегах Невы исключительно потому, что европейские правители, по неофициальным каналам, использовали все его сметливые обличения для оказания весьма только существенного же давления на тогдашнюю царскую власть.
Так что по прямой указке Туманного Альбиона, Суворову непременно ведь следовало чисто так прямиком во весь голос ругать власть современную за все те сколь наглядно и сегодня при ее самом откровенном попустительстве до чего еще размашисто творящиеся бесчинства…
Однако этот бренный мир со времен Герцена явно успел до чего еще существенно так сколь значительно так явно перемениться, а потому и давления настоящего посредством чего-либо подобного абсолютно никакого вовсе вот явно никак не выйдет.
Современным правителям России совестью и моралью плешь нынче совсем же никак и близко ведь не проешь…

329
И все-таки подкорректированы ли взгляды Резуна его кураторами из английской разведки?
Нет такого – он, конечно, очень даже заметно в последнее время всецело «пожелтел», однако при этом все также как и ранее был, так и остался более чем искренним патриотом России, а те, кто его клеймят предателем, в свое время до чего многих подобным образом весьма так беззастенчиво заклеймили…
Другое дело, что никак не во всем он действительно прав и слишком уж сильно ненавидит Советскую власть вместе со всеми ее потрохами.
То есть ненавидит он ее не только духом и плотью, но и небом, которое он безоговорочно был бы готов разом ниспровергнуть на шестую часть суши.
Да и похоже на то, что он и вправду ликующе оказался бы рад сколь радушно приветствовать некую ту чисто уж будто бы кратковременную оккупацию страны германскими войсками, лишь бы при этом была возможность раз и навсегда сходу избавиться от тех и по сей день безмерно снедающих Россию пут большевизма.
Это ведь явно до чего четко чувствуется во всех его высказываниях относительно тактики нацистов наступать по всему периметру существовавших границ.

330
А между тем во всем этом Виктор Суворов как-никак, а до чего безотрадно попросту ошибается.
Нет уж немецкие генералы никак не сделали дичайшую во всем этом мире глупость, вступив в войну с Советским Союзом именно тем необъятно широким фронтом от Баренцева до Черного морей.
Поскольку именно в подобном роде ведения военных действий, и был сколь явно заложен тот самый поистине глубочайший, да и вполне, кстати, себя чисто житейски во всем оправдавший германский прагматизм.
А был он тогда более чем так благоразумно направлен как раз-таки супротив всей той советской военной доктрины.
Она (доктрина) была построена именно на массовом прорыве, с уходом в более чем глубокий тыл противника.
А именно поэтому в штабисты и не брали всех тех, у кого стрелочки на военных картах куда-либо в те вовсе ведь разные стороны в самом так конце пути до чего еще бессмысленно разъезжались.
Но ради того более чем доподлинно настоящего уверенного прорыва нужно было собрать огромную и могучую группировку войск, а как тут ее хоть сколько-то наскребешь, когда линия фронта растянута на несколько тысяч километров.
Ну а сугубо оборонительной тактике ведения войны советских военачальников никто уж толком и близко тогда попросту и не обучал.

331
А потому коли весьма своевременно и вовремя не ударили бы те, до чего крепкие и ранние русские морозы, Красная армия и близко никак не сумела бы осуществить ничего из того, к чему ее еще до всякой войны более чем тщательно и делово со всею старательностью некогда сколь длительно же подготавливали.
То есть, это как-никак, а именно благодаря всем тем довольно-то удачно сложившимся суровым погодным условиям, нашим войскам и впрямь четко и стремительно тогда вполне удалось произвести, собственно, то, чему их на редкость толково и более чем основательно в то самое довоенное время действительно сколь славно же весьма тщательно обучали…
Ну, а если бы зима 41-42 годов и вправду бы отличалась довольно-таки необычайной для этого времени года мягкостью, то вот тогда вплоть уж до самого завершения той войны перевес во всех сражениях, собственно, и оставался бы именно на стороне супостата Вермахта.
Смена времен года – дело, в принципе совершенно житейское, как и вся эта наша безоговорочная и окончательная победа над всем тем до чего напрасно столь гордо и самодовольно оттопырившимся германским фашизмом…?
Да только чего бы это вообще могло, как есть на деле, затем вот еще случиться, начни Гитлер войну хотя бы двумя месяцами несколько ранее?
А между тем, это вполне могло бы вовсе так непременно переменить весь ход мировой истории и самым так чудовищно наихудшим же образом!
Да и при всем том надо бы до чего своевременно сходу так ведь именно что  разом заметить, что вся эта наша исключительно пресловутая неготовность к войне – то никак не крайне что ни на есть печальная участь римского города Помпеи.
НЕТ!!!
Это самая же настоящая преступная халатность или, того только хуже, чудовищное разгильдяйство, за которое весь тот состав тогдашнего политбюро подлежал более чем незамедлительному суровому суду народа.
Ну а тот суд сколь неминуемо и приговорил бы затем всю ту сталинскую клику к буквально поголовному же повешению.
Причем повесить их всех в ряд полагалась как раз-таки на тех столбах, что именно с этой целью и должны были быть загодя еще установлены, причем ни где-нибудь в другом месте, а именно на Красной площади.
И приговор этот должен был оставаться в силе, даже коли бы вся их вина явственно заключалась разве что в том, что в преддверии войны они тихо подремывали в своих мягких креслах, как есть, чисто в упор не видя медленно наползающую на их страну страшную тень великой и грозной опасности.
Однако все это было совсем до чего еще явно уж нисколько не так!

332
По меньшей мере, отчасти члены сталинского Политбюро эту опасность сами и запланировали, более чем тщательно подготовив в той еще довоенной Германии почву для режима будущей нацистской диктатуры.
Другое дело, что действовали они отнюдь никак не в гордом одиночестве.
Кощея Бессмертного германской военщины отпаивали буквально всем тогдашним отнюдь уж никак так нигде немиролюбивым миром…
И в те самые былые времена ничему иному попросту и не было места, по крайней мере, если вот, конечно, на редкость строго и вправду учитывать всю ту череду весьма так тщательно отсеянных от всей той идеологической плесени суровых исторических фактов…
Однако вину в конец же загнивших западных демократий мы тут обсуждать, пожалуй, что вовсе-то никак более чем подробно явно так уж совсем нисколько не станем…

333
Итак, Вторая мировая война, по самой меньшей мере, отчасти уж началась как раз лишь только из-за того, что коммунисты полностью во всем отдавали себе в том написанный кровью, а не симпатическими чернилами строгий отчет…
…вполне они тогда всецело так дотошно же ведали, что весь этот их «безумно им временно преданный» советский народ нисколько ведь явно не станет вечно вот жевать одну гнилую ботву вместо той, до чего красноречиво ему сладостно наобещанной вкусной морковки…
Уже через одно-два поколения весь этот его великий энтузиазм сам собою более чем непременно полностью раз и навсегда фактически выветрится.
А потому, исходя из всего вышеизложенного, большевикам попросту, так как есть и надобно было поставить на колени весь тот оставшийся мир, отделить яростным террором зерна от плевел.
Ну так а затем и маску можно было, недолго думая, попросту до чего и впрямь весьма беззастенчиво разом уж сбросить.

334
Еще Наполеон, гневно и грозно предупреждал, чего это именно как-никак, а может некогда еще, затем случиться, когда над Россией вознесется могучий духом царь!
А вождь мирового пролетариата, он-то и есть тот же царь, разве что только несколько по-иному, собственно, переназванный.
Вот оно, грозное предсказание Наполеона, и оно-то как раз и соотносится на его (Сталина) счет.
«И еще: это было предупреждение старушке Европе: не забывай, Россия – это Азия, географически оказавшаяся в Европе, но ничего общего с ней не имеющая. Я демонстрировал Европе будущего врага… ибо в один прекрасный день Россия наводнит Европу своими казаками. Как только у них появится настоящий царь – царь с большим х…м! – вся Европа окажется у него в руках».

Но слава тебе, Господи, несколько так все же ошибся несостоявшийся император всей Европы и Азии, не вся Европа оказалась прямо так совсем непосредственно под пятой у большевистского царя.
Но все это только потому, что Сталин проявил себя весьма уж до чего только недальновидным стратегом, полез в драку, когда надо было пока еще сидеть себе тихо и, как крестьянин лыко, плести мировой заговор, супротив всего того человечества в целом.
И даже нацисты отнюдь не были действительно так исключительно же бесчеловечнее…

335
Фашизм взял на вооружение идею высшей расы, ну а большевики искрометно и слащаво прониклись идеей большого муравейника, где никто уж более не был истинно значим, кроме как ее и впрямь-то на редкость бесподобного величества королевы.
А потому и не было у верных делу Ленина-Сталина борцов идеологического фронта никаких своих, ни чужих, а одни те, всею душой и телом рабски преданные королеве, или те, кто были громогласно и официозно объявлены ее лютыми врагами и до чего подлыми и злыми изменниками.
А все это только потому, что никак не могло быть у Сталина друзей или соратников, а одни те верные холопы, да еще до поры до времени очень вот сколь тщательно скрытые его враги.

336
Большевистский режим с самого как-никак вовсе так уж совсем так изначального своего возникновения явственно предстал именно в виде власти вполне же безоговорочно разве что оккупационной.
Причем подобным образом — это было как раз-таки именно что для всего своего собственного народа.
Большевизм, можно сказать, впервые в ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ истории всесильно прибрал к рукам не одну ту, весьма необъятно обширную территорию всей той шестой части суши, но и также с нею заодно и всегдашне так полную доверчивости славянскую душу.
А Муссолини и Гитлер, – это ревностные и искренне верные последователи дела товарища Ленина, и вся абсолютная полярность идеологий объяснялась, по сути, одной наиважнейшей чьей-то необходимостью, поймать бы за острый гребень жизненно нужную волну прибоя, что и вправду будет способна, в конце концов, вынести на всегдашне вожделенно ими искомый берег власти.
Да и вполне взаимная неистово жгучая ненависть тех двух истинно противоположных друг другу диктаторских режимов, по всей своей сути, полностью как есть объяснялась одной лишь самой так естественной и впрямь-то, как божий день, до чего ужасающей неприязнью к своему никак так уж вовсе крайне недальновидному конкуренту на общемировое всесильное господство.
Сталин был хитрее, он как есть в открытую, никак не атаковал свободный демократический мир, а полностью, наоборот, заручился его сколь еще искренней же поддержкой.

337
И при всем том будет разом, возможно, более чем трезво и делово, и такое, в принципе, разом как-никак, весьма ведь сходу на деле и впрямь уж еще действительно вымолвить.
Как-никак, а надо было Гитлеру уж совсем вот напрямик, именно так, вовсе нисколько не мешкая ринуться на восток, а не заглатывать сходу почти всю ту Западную Европу…
И это как раз тогда ему, а не товарищу Сталину до чего еще деятельно и подсобили бы капиталистические страны, США, Англия, а также и многие другие государства центральной Европы.
Но это, правда, только лишь до поры до времени, ну а затем они сколь грубо и вероломно попросту вот разом ударили бы ему в совершенно так полностью оголенную и никак ничем в тот момент незащищенную спину…
То есть нацистский победитель бесславного большевизма при любом том дальнейшем раскладе непременно должен был, в конце концов, и вправду оказаться, столь и впрямь рьяно и усердно никак немилостиво же задушен в тех еще чудовищно ласковых объятиях более чем беспардонно подлых его союзников…
И это было бы как раз одним из тех вполне вероятных сценариев до чего явственного исхода всех битв ВОВ, поскольку страна запада не были союзниками ни одной из сторон, а были они ярыми союзниками только лишь себя, да и только.
При этом они тоже играли за тем же карточным столом, а потому их запросто можно было обыграть не силой, а хитроумием.
Ну, а как раз потому гениальный интриган Сталин и сумел после войны всецело отстоять как свое, да так и чужое, и это никак несмотря на самое полное у него тогда отсутствие в течение всех тех довольно недолгих четырех лет наиболее главного козыря холодной войны – ядерного оружия.
Политика, она вообще крайне ведь во всем сколь неприглядно грязное дело, а истинный успех диктатора на политическом фронте зачастую исключительно во всем явно так поспособствует, а то и впрямь окажется, куда только поболее главенствующим фактором, нежели чем все те боевые операции армии и флота.

338
Да только далеко не все на этом свете действительно и вправду решают одни лишь немыслимо злостные закулисные интриги, поскольку есть еще и те довольно старые неоплаченные счета.
Например: чудовищное унижение и разорение Германии, никак не глубокой ночью, а как есть уж чисто вот посреди бела дня…
Причем этот до чего на редкость наглядно более чем откровенный грабеж был сколь бесцеремонно, считай, как есть, фактически нотариально заверен странами Антанты, причем как посредством Версальского договора, да так и совсем ведь помимо него.
И Гитлер был и впрямь непомерно велик во всем своем крайне же мелком и отвратительно грязном естестве, а все-таки был он одной лишь разменной фигурой на шахматном столе диктатора Джугашвили, а также и других игроков на большой арене общемировой корриды.
И, пожалуй, то, что можно бы тут прямо сказать, так это именно то, что Гитлеру и всему его народу явно так еще предстояло сыграть роль разъяренного быка, и весь вопрос был, собственно, в том, а кто это именно его вполне успешнее на кого натравит.
Да вот однако, бык тот с норовом вдруг оказался…
А произошло это именно потому, что эдак оно подчас и впрямь на деле бывает, а в том числе и у самых опытных, хладнокровных карточных шулеров, в игре которых присутствует настоящий, жестоко снедающий их сердце азарт.
Всего один неверный шаг – и все – легкая и уверенная победа становится навеки вечные нисколько не сбывшейся мечтой.

339
КАК ДЛЯ США И АНГЛИИ, да так и для бандита «Кобы»… никак так не удалось им полностью предугадать не совсем во всем заранее до конца предрешенные действия герра Гитлера, а куда точнее, ход мысли его въедливых и во всех делах политики толковых соратников…
Все те рьяные политики попросту напрочь явно так позабыли, что на дворе двадцатый век и один человек более нигде и ничего, собственно, уж никак более не решает…
Да и вообще, в те самые наиболее первые месяцы войны с Россией на довольно-таки немалое число вполне ведь вкрадчивых и конкретных указаний тупоголового Адольфа в Третьем Рейхе было принято обращать ровно столько же внимания, как и на жужжание сколь на редкость надоедливой мухи…
И до поры до времени это его самого вовсе никак и близко не в едином глазу не смущало.

340
И понятное дело, что попросту так явно не было в том абсолютно уж никакой его личной заслуги, что он, в конце концов, вполне сумел раз и навсегда наотрез отказаться от роли мелкой пешки в чужой игре.
Причем то самое наиболее главное, что так и выперло сходу, затем наружу было заключено как раз именно, в том, что большие ставки внешних игроков, смело поставивших на данную серую лошадку, оказались на добрую половину чисто ведь фактически разве что проигрышными.
Ну а это само собою означало истинный крах всей их великой идеи о полном и бесповоротном захвате всего этого мира.
НО США, может быть, то самое чисто так свое до чего еще полноценно когда-нибудь явно вот наверстают – политики тамошние – люди деятельные и весьма энергичные…
Нет, конечно, и близко не станут они, словно тот еще бандит Джугашвили, весь этот мир цепями векового рабства на редкость беспрецедентно разом опутывать, а только и всего что весьма благочинно создадут они этакий единый полюс геополитический власти – и всего делов.
Но это мы отвлеклись.

341
Ну, а если плавно и без рывков спешно вернуться к той еще изначально вот заданной теме, то тогда, то сколь однозначно само собой разом так тогда и выходит…
Ну никак не мог наш великий диктатор в тот еще свой исключительно трезвый расчет попросту вовсе не брать, что совсем и близко не выйдет действительно взять, да и повернуть весь этот мир вспять ко временам сколь еще небезызвестных египетских фараонов, без того наиболее славного принципа, как это говаривал шеф во всем известном фильме «Бриллиантовая рука»: «Куй железо, не отходя от кассы».

А тут, понимаешь ли, тот всемогуще великий освободительный поход в Европу был сколь еще нагло и вероломно фактически сорван донельзя варварским нападением Гитлера на слишком (как это всем небезызвестно), до чего еще весьма и весьма легковерного Отца всех народов матушки Земли.

342
И ведь как раз этим путем бесноватый злодей Гитлер на редкость так роковым образом самую уж малость явно так более чем принципиально во всем  подсократил количество тех народов, которым Джугашвили и впрямь-то действительно мог вполне еще приходиться ВЕЛИКИМ крестным отцом.
Да и саму жизнь его, как то думается автору, он уж явно так подсократил лет на триста не меньше, не биологическую, конечно, а общественную, поскольку подобным чудовищем было бы крайне удобно пугать людей, а также и подгонять нерадивых палачей еще Бог знает сколько затем веков.
Сталин был параноиком, а Гитлер – невротиком, и оба величайшие преступники во всей истории 20 века.
И все-таки Иосиф Джугашвили являл собой до чего только наглядный образ, куда вот поболее коварного ирода всего рода людского, чем тот же Гитлер, и прежде всего оттого, что его счет перед человечеством за напрасно загубленные жизни значительно превышает куда меньший счет служаки идеи Гитлера, однако был он куда менее нагляден.

343
Гитлер жил в центральной Европе, в стране, где рабство было довольно-таки давно полностью вот начисто совсем уж до конца всецело отменено, причем гораздо ранее, нежели чем это случилось в России, как, впрочем, и в США.
Годы его вполне полновластного правления продлились, к величайшему счастью, разве что чуть только немногим поболее одного того весьма уж до чего злосчастного десятилетия.
Причем почти все его зверства произошли в течение довольно-таки недолгих 8 лет.
Гитлера к тому же и близко никак не стоит и впрямь без всякой меры выпирать острым гвоздем из всей той остальной нацистской верхушки.
Вина Геббельса была намного весомее и значительнее во всех тех истинно наиболее ужасных злодеяниях этого режима, да и вообще фашизм весьма явственно подразумевал безупречно так коллективное руководство империей подлинного зла.

344
Муссолини отлучили от власти главари его собственной партии.
На Гитлера покушались его же генералы, и ему лишь чудом (дубовый стол оказался слишком прочным) удалось тогда уцелеть.

А в это самое время в Советском Союзе ничего подобного произойти попросту ведь никак вовсе и не могло.
Причем не только потому, что там было мало смелых людей, действительно уж необычайно близких к самому руководству, а прежде всего оттого, что все нити низменно находились в одних руках, а потому обращение одного человека к другому с предложением вступить с ним в сговор очень скоро стало бы известно лично Хозяину.
И нечто подобное могло бы произойти и безо всякой связи с тем, до чего тогда вполне вероятным же обстоятельством, что этот самый человек мог бы сколь незамедлительно донести обо всем тем до чего еще доблестным органам защиты власти от всего своего собственного народа.
Раз в этом не было вовсе никакой более-менее серьезной необходимости.
И вправду же такому человеку и близко совсем так не требовалось никого оповещать о только что ему более чем вкратце сделанном более чем кощунственно преступном (против режима) предложении.
Нет, нечто подобное и само собой вполне ведь могло бы произойти, причем именно оттого, что малейшее сотрясение паутины непременно тогда вызывало весьма так активные и агрессивные действия со стороны паука (Сталина).
Этот кровавый монстр опутал своими сетями всю страну, и то была не одна лишь та до чего густая сеть ревностных осведомителей, но и липкая паутина всеобщего страха.
Сергей Снегов в своих «Норильских рассказах» описал это, собственно, так.
«Давно, давно предвидели: слово станет плотью. Только думали, что слово воплощенное явится благодатью и истиной, а оно обернулось хвостатым страхом, двурогим ужасом, багровым призраком гибели…»

345
Слово стало символом гибели, а не созидательным началом еще и потому, что за всякую инициативу или промах следовала самая незамедлительная суровая кара.
Все были в диком страхе совсем так нечаянно произнести непрошенное, но все же сколь отчаянно само собой подчас так и вырвавшееся наружу слово.
Ну а о какой-либо всецело ведь самостоятельной инициативе и речи тут тогда идти, ну никак вовсе так не могло.
И вот как описывает статную и грозную поступь всей той советской немезиды Василий Гроссман в его книге «Жизнь и судьба».
«О, чудная, ясная сила откровенного разговора, сила правды! Какую страшную цену платили люди за несколько смелых, без оглядки высказанных слов».

346
А вот чего пишет по данному поводу историк Радзинский, имея при этом в виду именно то, что впоследствии и привело, к паническому ужасу, каких-либо экспрессивных и негативных высказываний супротив всей той, как она ныне есть, советской действительности.
А она между тем всегда уж празднично и надменно никак до чего еще крайне незатейливо сосуществовала со всяческой более чем откровенно так гиблой общенародной нищетой.
Причем надо бы, как есть уж сразу и в самых резких тонах сколь веско и строго заметить, что все это здравого ума власти нисколько не прибавляет, а в особенности, если она им и так отнюдь ведь и близко явно не блещет…
«Господи… спаси и усмири Россию, Николай Второй, жизнь и смерть».
«А потом мимо окон вагона быстро пронес наследника к пролетке дядька Нагорный. Он хотел вернуться, чтобы помочь княжнам нести чемоданы. Но его оттолкнули: они должны нести сами! Нагорный не сдержался и что-то ответил. Ошибся бывший матрос, нельзя грубить этой власти. Нервная эта власть. И самолюбивая. И единственной платой признает теперь – жизнь. Ею платят и за неосторожное слово тоже. Возможно, тот, кому он ответил, и был верх-исетский комиссар Ермаков. Во всяком случае, вскоре заберут в ЧК бедного Нагорного.
И в 30-х годах у пионерского костра бывший комиссар, товарищ Петр Ермаков расскажет юным пионерам, как он расстрелял «царского холопа – дядьку бывшего наследника».

И это, в принципе, было уж и впрямь самым так тогда обычным делом, данная история ничем таким особенным и близко не выделяется из общего потока совершенно так напрасно господами комиссарами пролитой крови.

347
Причем нечто подобное, между тем, вполне имело и впрямь сколь невообразимо страшные и отвратительные последствия для всего — вот населения той истинно как есть до чего уж необъятно широкой страны.
Поскольку и вправду затем действительно став плотью и кровью советского человека, животный ужас буквально всяческого неразумного ослушания и приводил к безвестной гибели миллионы и миллионы самых наилучших людей.
Вящим примером их как есть совсем уж подневольно узкого мышления может еще послужить именно то, на что автор наткнулся в книге Братьев Стругацких «Обитаемый Остров».
«Он вдруг вспомнил, как капрал Бахту во время разведки боем запутался в карте, загнал секцию под кинжальный огонь соседней роты, сам там остался и полсекции уложил, а ведь мы знали, что он запутался, но никто не подумал его поправить. «Господи, – сообразил вдруг Гай, – да нам бы и в голову не пришло, что можно его поправить. А вот Максим этого не понимает, и даже не то что не понимает – понимать тут нечего, – а просто не признает».

И именно так оно и было в той-то во всем доподлинной так уж и близко совсем не книжной советской реальности!
Причем зловещего и вездесущего поля для этого совершенно и близко так попросту вот вовсе не требовалось.
Поскольку для всего того как-никак, а было уж предостаточно и тех строгих внушений, после которых человек, безусловно, затем потеряет всяческий разум, полностью до конца раз и навсегда перестав хоть как-то думать своей головой.
И для всего уж того никак не было потребно абсолютно ведь никакого таинственного излучения.

348
И вполне возможно, что кто-либо может на все, это, до чего резонно и довольно-таки веско разом возразить, что это, мол, одна фантастика, а там взбаламошенные авторы буквально все уж переставив с ног на голову чего только не напридумывают к вящей радости легковерного читателя.
Но вот он, пример никак не из фантастического романа.
Писатель Сергей Алексеев в своей книге «Крамола» пишет:
«Тем более вслушайтесь! – он засмеялся, но сказал жестковато:  – Запомните: в Красной Армии мы требуем железной дисциплины и беспрекословного подчинения. Бес-пре-кос-ловного!.. И в это слово вслушайтесь.
Круто развернувшись, он вышел из комнаты…»

И вот тот мертвенный, вдоль и поперек сковывающий душу в тисках тихий ужас, что буквально разом возникал из-за совершеннейшей невозможности выполнения только что полученного безоговорочного приказа… в силу всей его глупости и бесчеловечности… до чего невольно, затем уступал страху за своих родных и близких, которых съедят без соли бездушные чиновники.
А приказ все равно будет выполнен, пусть даже и с ничтожно малым, никак уж ничего вообще совсем не значащим опозданием.

349
Вот и приказ о самом немедленном вступлении в бой безо всякой рекогносцировки и ориентирования на местности тоже ведь именно так своего рода «бес-пре-кос-ловное» приказание.
И главное, как уж это все весьма живо описывает Василий Гроссман в его книге «Жизнь и судьба».
«Опытные люди уже видели, как бывает: часть сгружается в прифронтовой полосе, на глухой, известной только немецким пикировщикам станции, и под первую бомбежку новички маленько теряют праздничное настроение… Людям, опухавшим в дороге от сна, не дают поспать ни часу, марш длится сутками, некогда попить, поесть, в висках ломает от беспрерывного рева перегретых моторов, руки не в силах держать рычаги управления. А командир уже начитался шифровок, наслушался крику и матюков по радиопередатчику – командованию надо поскорей затыкать дыру, и нет здесь никому никакого дела до того, какие показатели у новой части в учебных стрельбах. «Давай, давай, давай». Одно это слово стоит в ушах командира части, и он дает, не задерживает, гонит вовсю. И бывает, прямо с ходу, не разведав местности, часть вступает в бой, чей-то усталый и нервный голос скажет: «Немедленно контратакуйте, вот вдоль этих высоток, у нас тут ни хрена нет, а он прет вовсю, все к черту повалится».
В головах механиков-водителей, радистов, наводчиков стук и грохот многосуточной дороги смешался с воем германских воздушных пищух, с треском рвущихся мин.
Тут и становится особенно понятно безумие войны – час прошел, и вот он, огромный труд: дымятся обгоревшие, развалившиеся машины с развороченными орудиями, сорванными гусеницами.
Где месяцы бессонной учебы, где прилежание, терпеливый труд сталеваров, электриков…»

350
И чего — это граждане, это оно у нас и впрямь само собой на редкость уж несусветное собственно, разом тогда вот выходит?!
Вся страна, понимаешь ли, с чудовищным перенапряжением безостановочно день и ночь работает, и все это, как оказывается, делается лишь ради того, дабы данную созданную титаническим трудом женщин и детей великую мощь затем обратили в пушечное мясо, да и бросили в бой, как бросают в воду того, кто только учится плавать?
Но тут, как и понятно дело уж вполне ведь безоговорочно ясное, главным заправилам великой армии было совершенно так все равно, по какому именно морю к своей славной победе плыть вражеской ли крови или как есть неприглядно своей советской.
Поскольку для этих бесов в крайне нечестивом человеческом облике безупречно главным было только лишь, то, чтобы бессмертной славы у них самих было, как можно только побольше, и вождь поменьше бы хмурился и косился в их сугубо личную ласково подобострастную сторону.
Впасть к нему в немилость и было их наиболее великим страхом, и они, кстати, и других  всячески приучали, прежде всего, бояться совершить промах, который и станет причиной для физического устранения его совсем так ненароком же совершившего.
Причем холуев своих товарищ Сталин берег и лелеял.
Ну, а потому при всем том, что они всю душой перед ним трепетали, а все-таки главным образом они старались найти крайних среди тех, кто был несколько подалее от трона, и важнее всего тут было именно то, что делали они все это более чем взвешенно и крайне последовательно.

351
А ведь и сам тот смертный страх, явно уж однозначно проистекающий от вполне полноценно присущего всему живому инстинкта самосохранения, и близко никак не обязательно должен был уж еще оказаться, столь и впрямь безукоризненно во всем одинаков.
Раз уж причины, его вызывающие, могут быть в корне-то нисколько неоднозначными.
Человек и впрямь может в течение многих месяцев так, и дрожать всем телом от каждого шороха, а все-таки укрывать людей, объявленных новой и пришлой властью, как есть вовсе ведь чисто же вне закона.
И то был безупречно величайший героизм, присутствовавший и на советской земле.
Однако врагов народа укрывать почти никто уж явно никак не решался.
А все, потому что и впрямь сколь на редкость великого страху на всех и вся в то самое время до чего основательно уж тогда понагнали те самые впрямь как-никак небезызвестные органы контроля, яростно следящие за правильной убылью населения, причем, надо бы сразу сказать, отнюдь не в теплые края.

351
А вот в той же фашистской Германии человек, внешне следовавший всем тем, как есть изрядно дотошным установкам нацистского общества, был, в сущности, в том всецело ведь более-менее «уютном» положении, в то самое время как в Советском Союзе в настоящей безопасности не находился буквально никто.
А то и была до чего откровенно весьма же существенная разница, которая на редкость многозначительно и резко вполне отличает ту вездесуще абсолютную и спесивую монархию от ее не слишком до конца на деле полноценной (при явном как-никак крайне так большом же старании) копии.
Всегда, когда досконально вот, верно, всячески еще копируется вся система управления государством, полной идентичности добиться попросту никак вовсе-то и невозможно из-за явной несхожести в самом характере народов и местного политического климата.
Следовательно, отсюда вывод: диктатура Сталина была, куда на редкость более долговечной и гораздо более устойчивой к любым, как внешним, да так и внутренним потрясениям.
А потому и не было в том абсолютно ведь никакого ровным же счетом случайного везенья, что она просуществовала все 74 года и, в конце концов, попросту развалилась, вывернувшись при этом совершенно так  наизнанку откуда-то именно что изнутри.
Главной первопричиной тому оказалось, в сущности, то, что машина террора и фальшивой агитации была там собрана нисколько не второпях, а потому и работала она сколь так чисто уж попросту весьма ведь безукоризненно.

353
Причем для тех или иных групп населения СССР страх имел вовсе ведь до чего совсем неоднозначные и различные причины, да и проявлял он себя во всем неизменно же явно по-разному.
Например, простые люди должны были иметь собачью бдительность ко всему чужому и полностью инородному.
А интеллигенция дор чего страшно же боялась подхватить заразу от «подцепившего инфекцию» друга или товарища.
Мы все вместе, и тогда мы сила – есть флаг, щит и меч всякого рода (а в особенности с головы до пят красно-кровавого сталинского) тоталитаризма.

354
За время своего весьма же явно затянувшегося существования Советская власть совершила самое ведь безграничное множество чудовищных преступлений против всего когда-либо только доселе жившего человечества.
А тем самым наиболее значимым ее злодеянием как раз и является и впрямь до чего немалая ее ответственность за более чем беззастенчивое развязывание Второй мировой войны.
Мировая революция нисколько уж вовсе не была позабыта большевиками, а была она ими разве что на некоторое время попросту так явно сколь еще неспешно отложена до лучших времен, а потому и занялись они поисками слабого места во всем их капиталистическом окружении.

355
А сама их в том весьма объективная надобность по всей сути своей, практически во всем была идентична самой насущной надобности всякого опытного вора, найти сирых и обиженных в его родном квартале, дабы именно их затем и сделать подручными во всех своих повседневно темных делишках.
Причем искать ему нужно будет именно тех, кто никак ни над чем, не раздумывая на деле, окажется разом готов с чистой совестью сходу пойти на буквально любые авантюры, и совершенно и близко никак при этом не призадумается обо всех тех, сколь еще далеко идущих последствиях всех уж своих противоправных деяний.
А разоренная и униженная Германия исключительно так совсем так безошибочно и являла собой именно то, что и было ведь нужно красному вампиру большевизма.

356
Сталин, сколь же весьма ведь задушевно помог выпестовать целую стаю матерых волков, что затем до чего яростно так и вцепились в глотку всей старушке Европе.
А она между тем кое-где пока явно уж оставалась на редкость и впрямь более-менее вот безупречно свободной от буквально всяческого крайне так до чего еще деспотичного тоталитаризма.
Но это все кое-кому нужно было самым же срочным образом вполне еще конкретно разом так поменять.
Ну а чисто ведь потому германские инженеры совсем безотказно тогда получили доступ ко всем советским военным заводам.
Немецкие летчики-асы учились летать именно в Советском Союзе.
Причем дело тут было нисколько не в том, что в СССР научили сотню другую немецких парней, как это именно им еще следует подыматься в воздух, весело при всем том так и махая крылышками.
Ну, уж нет, речь ведь тогда шла именно о той еще весьма обстоятельной подготовке опытных инструкторов, а не каких-то простых пилотов.
Кроме того, печально знаменитые немецкие Юнкерсы создавались и впервые испытывались именно на советской земле.
Фирме «Юнкерс» было тогда предоставлено именно то самое помещение, которое некогда ранее занимала первая российская еще дореволюционная автомобильная фирма «Руссо-Балт».

357
Да и военная авиабаза в Липецке явно уж подготовила немалое число из тех бравых асов нацистского рейха, что сколь еще лихо затем воевали против того народа, который им некогда милостиво предоставил укромное место для разработок своего новейшего вооружения.
А между тем случилось это в то самое до чего трудное для их страны время, когда Германия фактически вот оказалась почти уж в точно том крайне враждебно настроенном кольце международной изоляции, что и та давнишняя Советская Россия.
Да и само по себе до чего невероятное становление всей той так и налитой лютой силой огромной же мощи всей той германской военной машины и близко никак не могло бы произойти без вполне и впрямь сколь еще активной помощи со стороны Кремля.
Хотя вот несколько так уже затем к данному сколь последовательному и непрерывному процессу, куда как основательно и столь еще удивительно весьма резво затем подключились и все его грядущие союзники по антигитлеровской коалиции.

358
Автор выше не раз упоминал о том, что союзники (своих собственных шкурных интересов) попросту сговорились промеж собою разрешить за счет немецкого народа до чего для них самих так насущную проблему дьявольского большевизма.
Дипломатическая переписка тех лет еще долго будет (как оно, само собой, разумеется) находиться под грифом «совершенно секретно», однако автор, вовсе-то, не будучи пророком, уже сейчас может предсказать заголовки газет всего мира, скажем, в ныне пока далеком 2071 году.
Англия и Франция, с одобрения и будучи под могучей пятой США, уговаривали нацистов атаковать Советский Союз, а Гитлер выразил с тем свое полнейшее и весьма взвешенное согласие.
Когда-нибудь это вполне признают на наивысшем официальном уровне, и весь вопрос, он, собственно, в том, а в каком это именно может случиться столетии, в этом или лишь в том, разве что только затем  последующем.

359
И вот под этаким соусом цивилизованные страны попросту именно что совсем проигнорировали и нисколько не осуждали антисемитскую политику Гитлера, а также до чего смело всячески оснащали всю его армию оружием, да и делились своими собственными разработками даже уже и в самом, так сказать, процессе его захватнической войны.
Ведь недаром имел место тот самый восьмимесячный период, прозванный «Странной войной», когда Франции и Англии совсем ничего бы не стоило вонзить Гитлеру нож в спину, но они этого вовсе-то и близко тогда явно не сделали.
Польша героически сражалась, а Гитлер душил ее всеми силами, смело подставив Англии и Франции свою широкую, почти БЕЗЗАЩИТНУЮ спину.

360
Правда уж может все те безо всякого исключения предположения автора это всего-то лишь заведомо лживая подлая чушь.
Однако как бы оно там только ни было, а после Первой мировой войны Германия была уж совершенно полностью обездолена и бессовестно разорена контрибуциями в отношении стран, нисколько-то никак ее, не одолевших на славном поле брани.
Причем выплачивать данные контрибуции немецкому народу предстояло вплоть до 1980 года.
Германии тогда вообще строго-настрого было запрещено иметь большую, способную к каким-либо агрессивным действиям армию.
Фактически Германия тогда и впрямь оказалась именно что страной разом ведь поставленной тогда на колени, и была бедна, как церковная крыса.
И откуда при этаком раскладе (из ничего, что ли) сходу возникла вся та твердолобо мощная армия, что почти полностью беспрепятственно затем сокрушила и подмяла под себя абсолютно все те государства, что несколько западнее России хоть сколько-то посмели ей выказать хоть какое-либо вовсе так до чего еще нелепое сопротивление?
А все, между тем, было предельно же ясно и просто!
Сталину и еще кой-кому была сколь еще так, несомненно, поистине так нужна сильная и агрессивная Германия.
Вот только великий стратег закулисных интриг сделал всего-то одну роковую ошибку, в принципе, свойственную большинству талантливых шулеров.
А именно как есть проявил он ту самую, надо сказать, вполне обычную для людей его круга слабость… пока не ушел, с кушем расслабляться ни на секунду совершенно нельзя, потому как противник может «сделать ход конем по голове», как то было верно сказано в песне Высоцкого «Честь шахматной короны».

361
Причем, даже если у него самого на нечто подобное духа и ума явно по всему его виду попросту и близко совсем так не хватит… то об этом ему могут нашептать и дружки.
И именно этого опытный шулер может и не принять во внимание в своих вполне, надо сказать, во всем остальном более чем благоразумных и трезвых расчетах.
Когда Сталин «отныкал» у Румынии Бессарабию, он и совершил тот ничем невосполнимый просчет, вследствие которого нами сегодня никак ведь не правят лютые и бесчеловечные комиссары.

362
У Сталина, словно бы как у того героя романа Льва Толстого «Анна Каренина» графа Вронского, в результате крайне неловкого движения большевистская кобыла сама себе спину сломала.
Рано он возрадовался своей явно уж так нисколько неминуемой победе, она от него попросту враз ускакала, а потому и остался он с куском Европы в зубах, да и то, как он понимал, вовсе ведь не очень надолго.
Ну а иначе он явно так стал бы главным основателем долговечной династии, что тысячи лет сколь разнуздано, затем и правила бы всем этим миром.
Сталин был отличным игроком, но его интуиция и интеллект явно уж страдали до чего излишней амбициозностью и скудностью восприятия и вправду совсем несоизмеримо ни с чем яркого и великого разнообразия всего этого мира.
А нечто подобное и оказалось ахиллесовой пятой великого советского диктатора!

363
А впрочем, это качество было свойственно и всем его ближайшим советникам – российским интеллигентам, что подчас даже и непроизвольно ему на ухо нашептывали все те свои более чем дельные советы, которые он затем ссохшейся, но вовсе не дрожащей рукой затем воплощал в ту, до чего тогда неистово суровую реальную действительность.
Еще раз полностью оправдала себя поговорка: с кем поведешься, оттого и наберешься.
И разве то не поистине же прекрасно, коли вот только благодаря всему этому, нынче и впрямь столь свободно дышит почти всякий на этой земле человек?
Ведь, скорее всего, это именно та довольно существенная разница между воинственно ханжеским менталитетом вождей Третьего рейха и СССР  и уберегла этот мир от немыслимо чудовищной тысячелетней диктатуры.
Никак не сумели они, зацепившись друг за друга острыми краями и впрямь вот сколь еще строго сцепиться в некое единое целое.    
Те две политические банды никак так и не смогли найти по-настоящему общего языка.
Причем в случае должного успеха большевиков этот мир на долгие тысячелетия разом погряз бы во тьме серой мглы дико бесслезной целесообразности.
Поскольку людские ресурсы стали бы тогда одной лишь базой для произведения потомства, а их личностная ценность оказалась бы всецело равна полному нулю.
И это было бы общество до конца равное по своему статусу и только и всего, что по центру возвышался бы неимоверно вздыбленным колоссом, некто в ком сочетались бы черствое бессердечие и властность единственного повелителя всего же мира.
Причем речь тут бы шла никак не каких-либо тех еще древнеегипетских, а куда только на редкость так весьма пострашнее оных – всесильных большевистских фараонах.

364
И все-таки оба величайших злодея 20 века были разве что одними только явными пешками на той, сколь значительно большей шахматной доске всеобщего развития нашей цивилизации.
А между тем ее и впрямь стремительный и необычайный быстрый скачок вперед явственно сопровождался со столь же неуклонным откатом назад в том самом ведь явственном плане фактически полного обесценивания всяческой той или иной отдельно взятой человеческой жизни.
Зато весь тот чисто новейший исторический период явно уж ознаменовался именно тем, до чего на редкость вполне наглядным появлением крепчайших связок всемогущих интересов империалистических группировок, идущих к цели, невзирая на лица, души и тела простых граждан.
Лев Толстой сколь еще только вот весьма справедливо судит обо всем этом мире в его великом произведении «Война и мир».
«Хороший игрок, проигравший в шахматы, искренно убежден, что его проигрыш произошел от его ошибки, и он отыскивает эту ошибку в начале своей игры, но забывает, что в каждом его шаге, в продолжении всей игры были такие же ошибки, что ни один его ход не был совершенен.
Ошибка, на которую он обращает внимание, заметна ему разве что потому, что противник воспользовался ею. Насколько же сложнее этого игра войны, происходящая в известных условиях времени, и где не одна воля руководит безжизненными машинами, а где все вытекает из бесчисленного столкновения различных произволов?»

365
Именно так оно и есть широчайшая мозаика интересов, основанная на великом эгоизме буквально каждого, кто только имеет хоть какую-либо власть над всякими другими людьми, и создает общую картину цивилизованного мира.
Отдельные одним уж случаем занесенные на самый верх люди могут оказаться крайне так одиозными историческими фигурами с теми или иными полномочиями, но кем бы это они себя, собственно, ни возомнили, а все ведь едино, их личная роль в истории весьма и весьма во всем полностью ограничена.
Грядущее время, оно не только расставляет все по своим истинным местам, но и вынимает портреты из золотых рамок, бросает их в грязь или, наоборот, вынимает ранее кем-то до чего публично  посрамленные лица из самой той еще нечестивой грязи и обрамляет их души драгоценными камнями…

366
Широкие исторические процессы никак не связаны с какими-либо исключительно так отдельными личностями, а только лишь с неким целым конгломератом бед, несчастий, побед, поражений, вполне явно присущих каждой без исключения прошедшей эпохе.
И совсем ведь не было в те давние времена лютых козней тех двух дико алчных до мирового господства вождей, что на редкость бесчеловечно столь уж полностью и во всем противостояли друг другу.
А имело тогда, собственно, место чисто так всеобщее сплетение извечно враждующих интересов самых различных политических группировок, наспех вступающих во временные союзы, дабы затем, их всецело отринув, приобрести себе новых друзей или заклятых врагов.
И буквально наилучший тому исторический пример – это как раз-таки то, как в Наваринском сражении 1827 года Англия, Франция и Россия разбили на голову турецкий флот.
Однако никак не прошло с того времени целого столетия, и вот уже Франция, Англия и Турция усердно осаждают русский город Севастополь. Крымская война, 1854—–1855 годы.

367
У практически всех на редкость прожженных в самых же изощренных интригах стран запада вообще нет ни союзников, ни друзей, а имеются у них одни те весьма своекорыстные интересы и откровенно блаженные цели.
Причем буквально любые средства к их наиболее так наилучшему осуществлению вовсе-то совсем уж никак не смогут вдруг так разом вот оказаться хоть сколько-то для них явно так неприемлемыми из-за любых никак неуместных в политике вопросов совести и морали.
Они могли бы пойти на сделку с абсолютно любым правителем, например, провозгласившим в своей стране до чего еще славные принципы людоедства, и как есть на редкость радостно провести у него в стране очередную олимпиаду…
Плевать всем было на геноцид еврейского народа!
После «Хрустальной Ночи» никто не изгонял из своей страны германское посольство, и даже никак не было предъявлено никаких серьезных нот протеста.
Так что коли бы Гитлер не вступил в тот никак недальновидный военный поход на Западную Европу, то вполне, может быть, что судили бы в Нюрнберге именно Сталина с его кликой отъявленных палачей, а их было, за что международным судом судить и за какие прегрешения всю эту шайку-лейку в линейку перевешать!
Удачная интервенция вглубь России явно так могла бы еще обнаружить именно те самые и впрямь как есть леденящие души факты ее наиболее новейшей истории.
И как бы это сколь всерьез вполне ведь разом настаивали фашистские палачи на том самом до чего еще полностью  узаконенном судилище для своих большевицких собратьев по «святому ремеслу»…
И им-то тоже, явно оказалось бы хоть как-либо надо считай так вдоволь умаслить американского стервятника, что всегда вот в том самом 20 веке прилетал из-за моря-океана разве что лишь для того, чтобы всласть отведать от европейской падали…

368
Но то все одна большая политика…
Однако кому это, собственно, вообще принадлежит, самое же первородное право победы, кто это все вынес и стерпел под гнетом того самого чудовищного режима, что довольно-таки далеко обошел и предвосхитил нацизм в области бессчетного уничтожения разом так слепо не покоряющихся всякой той еще «царской воле» свободолюбивых граждан?
Да чего там для полнейшего лишения всех человеческих прав было бы всецело вот предостаточно и того, как есть, весьма короткого выражения сущего своего неудовольствия той самой как есть серо же и немощно окружающей всех нас повседневной действительностью…
А она была чудовищно убога и при ее-то условиях подвиг народа, совершившего чудо избавления всех народов земли от нацистского супостата, чувствуется и впрямь-таки более чем особенно остро.
Однако те самые извечно сытые американцы, только-то издали добивавшие нацистского зверя, именно так самих себя и считают его наиболее великим и бесстрашным укротителем.
И в этом им и впрямь как есть, на редкость основательно подсобила именно та, более чем отъявленно лживая советская пропаганда, на весь этот мир так и голосившая про то, что СССР вовсе не был готов к той наиболее кровопролитной во всей же истории мира войне.

369
И сколь искренне весело и дружно на западе всячески как есть, до чего явно поддержали данное коммунистическое начинание.
А все это потому, что не только драться чужими руками, но и вообще приписывать лично себе совершенно так немыслимые заслуги есть самая неотъемлемая часть их всеобъемлюще циничного мировоззрения.
Причем нечто подобное фактически всесильно разом главенствовало над всем, что только этому миру и довелось уж вполне еще явно когда-либо только вот пережить.
И главное, в их-то глазах сколь еще так сходу оно попросту ведь разом так само собою и вышло, что Сталин, оказывается, был на редкость бездарным простофилей, глобус беспрестанно вертящим.
Ну а бесноватый горлопан Гитлер, который чисто уж поначалу ни во что профессионально военное нисколько без дела не зная броду, никак так не лез, он-то как раз и есть истинно умнейший стратег.
А между тем, все его дичайшие просчеты были очень даже на руку заклятым врагам Третьего Рейха!

370
В то самое время как ВЕЛИКИЙ УЗУРПАТОР Сталин разве что лишь с великого перепугу про всяческий свой тот уж чисто прежний трезвый расчет до чего еще прилюдно на редкость, как есть, попросту разом запамятовал.
Ну а так был он вовсе не глуп, да и впрямь-то весьма многозначительно прагматичен, да только никак не иначе, а разве что именно в том чисто своем собственном беспросветно тоталитарном ключе.
А это, в свою очередь, означает, что все его трезвые расчеты включали в себя, в том числе и всякое отсутствие где-либо непосредственно рядом уж с ним поистине настоящих, сильных духом талантливых военных.
А все потому, что как-никак, а могли бы те действительно опытные в военном деле люди даже и ненароком, чисто же невзначай его все-таки сколь вот весьма действенно свергнуть с того самого необычайно высочайшего его постамента.
И это одно, лишь то совсем так задарма обсыпанное золотом больших звезд псевдогероическое ничтожество Жуков, и вправду никакой хоть сколько-то серьезной опасности для него и близко так именно что вовсе-то явно абсолютно же не представляло.
Однако товарищ Сталин был, единственно что, вполне мудрым политиком и гениальным интриганом…
В делах же военных он был туп и глуп, и ничтожен, а тем и оттенял он собой все российское войско, как говорит пословица: каков поп, таков и приход.

371
А ведь Лев Толстой в его «Войне и мире» совсем уж явно не лукавит, говоря про то, что русская армия победила всесильного гения Наполеона, будучи его в два раза слабее.
И то российское войско действительно было неопытно, плохо обучено, а все-таки наиболее главным и истинно существенным тут было как раз именно то, что состояло оно тогда из людей действительно знавших, что такое железная дисциплина. Ну а это и есть тот внутренний стержень, на котором буквально всегда держится… всякая армия.
Лев Толстой, «Война и мир».
«Бородинское сражение не произошло на избранной и укрепленной позиции с несколько только слабейшими со стороны русских силами, а Бородинское сражение, вследствие потери Шевардинского редута, принято было русскими на открытой, почти не укрепленной местности с вдвое слабейшими силами против французов, то есть в таких условиях, в которых не только немыслимо было драться десять часов и сделать сражение нерешительным, но немыслимо было удержать в продолжение трех часов армию от совершенного разгрома и бегства».

372
Ну, а все те на редкость вовсе вот беспочвенные россказни о Красной армии, как об армии слабой в смысле всей своей крайне так никудышней  дисциплины…
Нет, уж нечто подобное — это чисто так разве что только навроде глупых рассказов про тех медведей, которые, видите ли, до того еще ведь весьма неторопливо разгуливают по самым разным русским городам.
Российский солдат лучший в мире, и это было доказано на деле, а не на праздных словах.
Однако на Западе ничего подобного попросту никак явно не признается, причем так оно, в том числе и поскольку, что сам сатрап СССР всегда сколь беспардонно крошил в мелкую труху весь тот великий авторитет своего же солдата.
Ведь говорить о нем ту весьма доподлинно настоящую правду ему было попросту более чем однозначно вовсе-то совсем не с руки!

373
Советским бонзам и вправду было попросту так именно что более чем неотъемлемо нужно разом скрыть все следы своей донельзя грязной внешней политики!
А как раз именно для того и надо было им и впрямь до чего еще беззастенчиво напялить именно на свою бравую рать тришкин кафтан с дырками, через который наружу и лезло все в нем наиболее же откровенно дурное: —  неопытность, наивность, серость и невежество.
Этот общий образ, целиком состоящий из одних разве что наспех выдуманных штампов, и стал затем чисто ведь трафаретным обликом российского солдата – причем поболее всего именно из-за всех тех героико-комических стараний коммунистической пропаганды.
Еще раз повторяемся: все это было именно так и никак не иначе!

374
И в этой мерзкой грязи всех нас изваляли (безо всякого разбора по какому-либо национальному признаку) совсем не те где-либо вдали от родных берегов уцелевшие, недобитые нацисты, а та самая Советская власть, что всегда божилась и беспрестанно же клялась, что она и есть будто бы самая исконная власть рабочих и крестьян.
Ну, а на самом-то деле, крестьяне и рабочие являли собой одну лишь рабсилу, существующую на белом свете только лишь во имя до чего уж беспринципно насущного осуществления всяческих безмерно великих коммунистических идей.
Скотный двор из державы, устроив, большевики простых людей за смазочный материал для вражеских штыков вполне так уж наглядно во всем почитали.
Хороший хозяин и с вьючным животным столь чудовищно жестоко ввек ведь вовсе не стал бы подобным образом никогда обращаться…
И все это было и будет никак не иначе, а только поскольку, что не один даже и наиболее жестокий мучитель бессмысленных тварей нисколько не станет себя проявлять именно тем садистским образом, как один человек сколь принципиально будет готов обойтись с другим человеком, которого он может быть, что сколь до конца всячески уважает.

375
А уж Советская власть в этом вопросе до чего только явно превзошла буквально так всех тех своих близких и далеких предшественников, включая и египетских фараонов.
На войне это сразу почувствовалось совсем уж так вот особенно остро.
Народная героиня Зоя Космодемьянская за линией фронта занималась поджогом сел, в которых квартировались немцы, но жили там и русские бабы с малыми детьми.
Гитлеровцев в ихнем глубоком тылу надо было отстреливать, устраивать диверсии поездов, но поджигать свои же деревни, даже если они были захвачены противником…
Нет, то было бы вполне правомочным деянием лишь в том единственном случае, кабы там, кроме полицаев и членов их семей, никого бы более совсем так явно попросту уж более не осталось.

376
А иначе чего это вообще еще граждане, собственно, так и выходит в той-то самой родной стороне, лишь временно лютым врагом наскоро оккупированной…
Вся мужская половина семьи льет свою кровь на фронте, ну а женщин, стариков и детей свои же хитростью выгоняют вместе с фрицами на лютый мороз.
Никто вот, кроме вурдалаков-большевиков, до этакого лютого зверства никогда бы ни в жизнь вовсе-то никак никогда не додумался!
Потому что куда это, кому-либо иному из всех тех злосчастных гениев подчас чисто по-детски наивной, хотя и безмерно нечестивой нечисти, до этих совсем же неуязвимых при помощи логики херувимов вселенского зла, с их абсолютно явным безразличием ко всякой напрочь чужой человеческой жизни.
Правда при всем том никак не подлежит сомнению, что та храбрая и милая девушка нисколько так не была виновата во всем том, что в древнем Кремле засел упырь, относящийся почти ко всем ему вроде как своим значительно хуже и суровее, чем к любым чужим врагам.
Поскольку для него именно свои и были, куда несоизмеримо пострашнее любых тех чужих.

377
И, кстати, очень даже многие факты, имеющие прямое или хоть сколько-то косвенное касательство к темным (во всех смыслах) временам Второй мировой войны, попросту никак не могут оказаться на деле доказанными при помощи каких-либо вообще документов, ибо их зачастую попросту не существует.
Еще Салтыков-Щедрин в его книге «История одного города» упоминал об этой очень уж древней, а главное, «доброй» российской традиции.
«Начались справки, какие меры были употреблены Двоекуровым, чтобы достигнуть успеха в затеянном деле, но так как архивные дела, по обыкновению, оказались сгоревшими (а быть может, и умышленно уничтоженными), то пришлось удовольствоваться изустными преданиями и рассказами».

Или вот они те весьма скудные сведения из несколько уж более современного источника. Иван Ефремов «Час быка»
«Каждый период правители старались представить таким, каким хотели.
– Есть ли возможность добыть подлинные факты?
– Лишь косвенным путем, в рукописных мемуарах, в литературных произведениях, избежавших цензуры или уничтожения».

378
Товарищ Сталин преотлично, то понимал, что коли его тоталитарный режим некогда и будет в некоем том еще никак так вовсе пока еще неопределенном будущем всецело сменен тем весьма же старательно действующим именно умом, а не дубиной демократическим строем…
Да вот, однако, не все ли едино, судить о его государственных деяниях будут именно по тем многочисленным бумагам, которые он некогда разве что совсем так ненароком собственноручно подписывал.
Сталин был опытным конспиратором и довольно-таки многие свои приказы отдавал как бы невзначай за обедом, в самой что ни на есть устной форме, да и свидетелей тоже не жаловал, всегда старался их на тот свет, в вечное безмолвие навеки спровадить.
А как раз, потому следуя всему уж тому ранее вышеизложенному, можно лишь только до чего смутно догадываться, исходя из тех крайне неблаговидных сторон личности генералиссимуса Сталина, об тех так и оставшихся под покровом тайны его необычайно ярых действиях во время той навеки оставшейся в памяти поколений Второй мировой войны.