Последний бой

Я умер рано утром 30-го апреля 1945 года, в разрушенном сердце агонизировавшего Берлина. Солнце ещё пряталось где-то далеко за горизонтом, за нагромождениями окутанных дымом и предутренней мглой развалин, а всюду уже гремел бой. Все бойцы с нетерпением дожидались рассвета, а он, казалось, нарочно медлил, как бы ни решаясь подставлять под пули и осколки снарядов рождающийся день.
- Главное погиб по собственной глупости, как часто бывает на войне! - лёжа на замызганных ступеньках южного крыла Рейхстага, между вторым и третьим этажом сильно я огорчился обидному обстоятельству.
Злобная пуля вылетела из развалин жилого дома на другой стороне огромной площади и на ощупь нашла случайную цель. Раскалившись в слепом бешеном полёте, она вынырнула из развороченного оконного проёма и ударила мне в грудь.
- Пробила снизу-вверх книжку красноармейца, - автоматически определил пока живой мозг, - сердце и вышла навылет у правого плеча...
На месте вырванного сержантского погона, вдруг зубьями встали осколки белых костей, закровила дымящаяся каша из порванных мускулов и сухожилий...
- Не хочу умирать! - возмутилась молодая душа. 
Удивительно, но боли не чувствовалось, возможно она просто не успела родиться в умирающем мозгу. Падая на пол лестничной площадки, усеянного битым кирпичом и осколками выбитых стёкол, я успел заметить спешащего на помощь сослуживца.
- Лёха, что с тобой? - в моё последнее мгновение раздался крик моего односельчанина и боевого товарища Гришки Дергунова. - Держись Лёха!
- Ох! - я разом выдохнул весь остаток жизни.
Гриша оказался единственный кто видел, как я умирал. С ним вместе мы дошли до проклятого Рейхстага, начав воевать в переломном 1943 году. Нашу деревню на двадцать хат, расположенную в дремучем брянском лесу, Красная армия освободила осенью.
- Может нас возьмут воевать? - гадали наши сверстники.
Семнадцатилетние пацаны, не попавшие в призыв начала войны, мечтали оказаться на фронте.
- Будем бить фашистов, станем героями! - приписав себе лишний год, мы добровольцами пошли в военкомат.
Вместе с несколькими мужиками, случайно оставшимися в деревне, нас бросили под белорусский город Гомель.
- Небось, нарочно отсиживались в тылу под оккупацией? - поинтересовался мордатый интендант, выдавший явно бывшее в употреблении обмундирование.
Моя гимнастёрка оказалась с дыркой на груди и в пятнах старой крови. Капитан Щеглов перед форсированием реки Сож сказал выстроившемуся сводному батальону:
- Вы должны доказать, что являетесь бойцами Красной Армии! - он с ухмылкой посмотрел на ряд разномастных бойцов. - На той стороне немцы, и ваша задача, форсировав реку, занять их позиции.
- Товарищ капитан, а оружие нам выдадут? - раздался неуверенный вопрос из первой шеренги строя.
- Оружие добудете в бою! - ответ капитана не оставлял выбора. - Кто из вас останется в живых тот и будет зачислен в батальон...
Ночью началась кровавая переправа. Из четырехсот человек в живых осталось всего семьдесят два бойца. Зато нас с Гришкой зачислили в пулемётчики и выдали станковый пулемёт системы «Максим».
- Тяжеленая штуковина, - мой дружок всегда отличался редким прагматизмом, - хорошо, что разбирается на несколько частей.
После нескольких выкашивающих боёв изрядно потрёпанную часть отвели в тыл и в разбитых железнодорожных «теплушках» направили под Новую Руссу. Там формировалась 171-я стрелковая дивизия полковника Негоды, в ней мы воевали до самого конца войны.
- С воинской частью нам повезло! - заметил Гриша.
Боевая дивизия сражалась в Польше, в Прибалтике, и в Померании. Наконец, в составе 3-ей ударной армии 1-го Белорусского фронта под командованием маршала Жукова оказалась в Берлине.
- Эх, Лёха! - часто мечтал, на краткосрочных привалах между бесконечными пешими переходами, балагур, бабник и большой любитель попеть Гришка. - Вот вернёмся домой, такая житуха настанет.
- Точно.
- Женюсь, ей Богу, женюсь...
- Куда тебе жениться?.. Не нагулялся ещё...
Чего мы только не видели за эти два года: сожжённые до печных остовов славянские деревни и искалеченные скелеты городов. Сотни, тысячи убитых женщин, детей, стариков и солдат... Глядя на войну глазами хлебороба я задавал себе один мучительный вопрос:
- Как могло случиться, что миллионы людей, не знавшие ранее друг друга, начинают испытывать лютую ненависть к подобному себе? Почему я в слепой рукопашной схватке на заброшенном эстонском хуторе, задушил голыми руками грузного немецкого мужика? Главное зачем...
Ведь я не знал его семьи, отца и деда. Между нами не было личной вражды и у нас не было причины убивать друг друга. Но окажись он на одну минуту сверху, лежать бы мне на берегу мелкого, но холодного Балтийского моря с вывалившимся синим языком.
- Чайки выклевали бы мои зелёные глаза, и поползло домой извещение, мол, пропал без вести… - испугался я тогда.
Лежать остался он, а в кармане его серо-грязной формы я нашёл фотографию строгой женщины с двумя красивенькими девочками в белых бантах. На обратной стороне синим, химическим карандашом было написано по-немецки.
- Гансу от Гретхен и детей! - просьбы остаться в живых на любых языках читаются одинаково. - Возвращайся...
Однажды мы штурмовали одну плюгавенькую высотку, где-то в Прибалтике. На опушке невысокого леса, немцы вырыли траншеи и закапали три самоходки «Фердинанд». На них наткнулся на полном ходу 101-й полк 5-й танковой армии. Позднее подтянулся наш находящийся на марше потрёпанный полк.
- Настоящая бойня! - ужаснулся комбат.
Когда мой батальон с восьмой попытки выбил немцев с занятого рубежа, мы насчитали на выгоревшем пшеничном поле девяносто три подбитых советских танка.
- Девяносто три, - не верил своим глазам Дергунов, - целый танковый корпус сожгли!
Когда закончился бой, мы Григорием сидели в отбитом немецком блиндаже, ели с ножа трофейную тушёнку и удивлялись:
- Да, дерутся немцы отчаянно.
- И не сильно отличаются от нас! - согласился я.
- Крепкие мужики...
- Помнишь, как где-то в Польше, мы с лихого наскока взяли небольшой городок. На щербатой площади, перед разрубленной снарядом ратушей, завязался рукопашный бой между окруженным взводом гитлеровцев и нашей неполной ротой. Стрелять было опасно, можно легко попасть в своих, поэтому в дело пошли ножи, приклады и зубы...
- Я помню тот бой!
- После окончания скоротечного боя меня поразили два, лежащих посреди уютной площади парня, лет около двадцати. Они замерли навек, даже не разжав объятий смертельной борьбы. Возможно, синхронно и умеючи ударили друг друга штурмовыми ножами. Умерли одновременно и быстро, не успев даже оттолкнуть мёртвого противника. С виду они были как братья, оба светло-русые, с веснушками на уже покрытых восковой бледностью лицах…
Я подумал тогда, что поменяй на них военную форму, и никто бы не смог определить, где немец, а где русский.
- Да, если вам потом скажут, что немцы не умели воевать, не верьте... - Гришка иногда мог говорить серьёзно. - Дрались они, как черти...
- Хрен завалишь такого!
Зимой 44-го года произошёл со мной необъяснимый случай. Под Новый год наш батальон отвели от переднего края на отдых, километров на десять вглубь. Сижу со своим отделением в блиндаже, наскоро вырытом в красивейшем сосновом лесу. Кругом вечерняя тишина, лёгкий как тополиный пух падает нерусский снежок.
- Как будто на свете нет войны, и никогда не будет...
Конечно, по такому случаю выпили «наркомовские» сто грамм, закусили американской тушёнкой «второй фронт». Вдруг слышу возбуждённый женский голос, который настойчиво звал меня:
- Лёша Бобров! Лёшенька? - так жалобно звучит. - Где ты?
Думаю, сам себе, видать показалось:
- Откуда здесь взяться женщине?
Закурил самокрутку, слушаю разговоры сослуживцев, опять меня кто-то зовёт... Смотрю на хлопцев и понимаю, что они ничего не слышат. Решаю точно показалось, после контузии и не такое почудится. Через пять минут опять тот же голос и какой-то он смутно знакомый...
- Пойду до ветра, хочу по-маленькому, - никто не обратил на мой уход внимания, Гришка тогда в госпитале лечился. - Посмотрю мало ли…
- Да чего там смотреть?
Вышел осмотреться, отошёл метров на десять в сторону отлить, вдруг раздаётся вой заблудившегося за линией фронта снаряда.
- Попал прямо в наш блиндаж! - ахнул я.
Пробил накат в три ряда толстых сосновых брёвен и взорвался внутри. Я метнулся назад, а там воронка метра три глубиной и тошнотворный запах горелого мяса...
- Видать, не судьба мне сейчас умереть, - смертный пот покрыл онемевшее тело. - Где же ты бродишь моя смертушка?
Тысячи пропаханных на брюхе километров, несколько ранений и тонны солдатского пота были на моём пути в Берлин. Война - тяжёлая работа, но все это оказалось цветочками по сравнению с тем, что нас там ждало...
- Немец видать будет биться до последнего! - с горечью сказал Гриша.
Каждый дом, каждое окно превратилось в огневую точку. Из-за любого угла лился раскалённый от злости, свинцовый дождь. Каждую минуту мог раздаться роковой выстрел за спиной, но до поры до времени мне везло.
- Не моя! - радовался я наивно.
Пуля чиркнула по правой щеке, осколок гранаты пробил голенище сапога. Мы были в таком состоянии, что не обращали на такие мелочи внимания. Победа была близка, и нам хотелось как можно быстрее вывесить флаг над взятым Рейхстагом. Нам казалось, что после этого начнётся настоящая жизнь. Счастливая и сытая...
- Смотри Гришка! - поучал я горячего друга. - Не лезь на рожон...
- Думаешь, мне хочется умирать в конце войны?
- Западло...
- Не то слово.
Все улицы простреливались немецкой артиллерией, пулемётами и фаустпатронами. Мы быстро сообразили, что безопаснее пробивать проходы через стены старинных зданий. Танки и артиллерия прямой наводкой били в первые этажи домов и в образовавшиеся проёмы, как вода в половодье, рвались русские батальоны.
- Хрен теперь нас удержишь! - шипел перемазанный грязью и кровью Дергунов.
Вторая рота, нашего батальона под командованием майора Самсонова, проделав сквозную дыру в центре Берлина, оказался на узкой улочке с правой стороны Рейхстага.
- Дошли! - прохрипел я изъеденное гарью и дымом заветное слово. - Всё-таки дошли.
- Скажи лучше, доползли...
Нас отправили туда в составе взвода разведки Семёна Сорокина. Тридцать два еле живых солдата, ошалевшие от грохота и дыма, вдруг оказались перед громадой величественного здания. Мы смогли детально рассмотреть Рейхстаг и подступы к нему.
- У парадного входа массивные колонны, - подумал я. - Сверху огромный каркас купола.
Окна цокольного этажа были заложены кирпичом. В них оставлены лишь небольшие отверстия, служившие гитлеровцам амбразурами. На секунду замерев, как замирает человек перед внезапным достижением многолетней целью, мы забежали на лестницу. Из четырёх входов главным был западный. Он вёл, как оказалось, в овальный вестибюль, из которого был вход в зал заседаний.
- Немцы! - закричал кто-то.
Едва наша маленькая группа успела проскочить на второй этаж, как очнувшиеся защитники начали стрелять нам в спины. Огнемётчики «фрицев» дали залп длинными жаркими струями. Вокруг загорелось всё, что может гореть, даже камни стен...
- Ходу Гриша! - крикнул я другу.
Подгоняемые ревущим пламенем мы забежали на третий этаж, второй уже весь находился в огне. Дальше подняться нам не дали, все коридоры и лестницы простреливались засевшими под куполом немцами.
- Плотно зажали. - Мишка Ерёменко, спрятавшись за широкую колонну, набивал круглый диск автомата.
Он доставал патроны пригоршнями из обгорелого солдатского «сидора» и сказал:
- Теперь без помощи нам не вырваться...
- Будем держаться, сколько сможем!
Три дня и две ночи мы почти без еды и боеприпасов, сдерживали атаки озлобленных «эсэсовцев» сверху и снизу... Только на четвёртый день командование полка установило с нами связь. На решительный штурм пошла соседняя, 150-я дивизия генерал-майора Шатилова.
- Соседи нам помогут! - обрадовался уставший Гришка.
С огневой поддержкой 23-й танковой бригады и полковых миномётов их батальоны сумели ворваться в здание, и соединиться с остатками нашей группы. Из первых солдат, прорвавшихся в Рейхстаг в строю, осталось четверо.
- Значит, будем жить! - обрадовался я и выглянул в окно.
Площадь перед фасадом была сплошь изрыта воронками от бомб и снарядов, загромождена обгорелыми автомашинами, орудиями, танками и бронетранспортёрами. От центрального парка Тиргартен остался перепаханный воронками пустырь, усеянный обугленными обломками деревьев, так и не успевших зазеленеть. Вскоре семерых наших раненых сразу отправили в тыл.
- Вот повезло же им, остались в живых! - позавидовал друг.
На рассвете следующего дня моё всегдашнее везение неожиданно закончилось.
- Господи, - на войне быстро начинаешь верить в Бога. - Как же есть хочется!
- Старшина паёк доставил! - крикнул мне Дергунов, словно поняв мои мысли. - Айда к нему!
Пригнувшись ниже линии окон, мы начали рывками перебегать в большую комнату, где раньше располагался какой-то чиновничий кабинет. Всего в Рейхстаге кроме большого зала заседаний насчитывалось более 500 различных комнат и помещений. Старшина роты Осипенко там выдавал сухой паёк на целый день, снабжали нас только ночью. За два метра до желанной цели меня настигла глупая пуля.
- Какая горячая! - удивился я, падая на пол.
Чёрная от грязи и пороховой гари рука, сорокалетнего немецкого рабочего из Нижней Саксонии, передёрнула отполированный затвор.
- Я вижу прошлое? - моему изумлению не было предела.
Секундой ранее он дослал в патронник снайперской винтовки новенький, блестящий патрон... Свинцовая пуля гордо венчала латунную гильзу, словно купол на покосившейся колокольне сельской церкви, где меня когда-то крестили.
- Как обидно! - моё разорванное сердце остановилось, но мозг по инерции ещё жил пару минут. - И страшно...
Отлитая на огнедышащих заводах Рура, она прошла, проехала, протащилась волоком сотни километров на встречу со мной. Тысячи человеческих рук участвовали в её срочном рождении. Добывали руду, плавили металл. Я видел это, как в кино:
- Люди точили, сверлили, собирали и упаковывали. Что было бы, если кто-нибудь из этой гигантской очереди людей заболел, умер, не вышел на работу? Не выполни он свою часть общей работы, и моя пуля не родилась бы вовремя! Её не доставили бы на встречу со мной, и я бы остался жив.
К сожалению, она не опоздала. В моём умирающем мозгу бились последние горькие мысли:
- Господи, какая несправедливость! Я прожил на Земле каких-то девятнадцать лет, видел только боль, кровь и слезы. На этих несчастливых ступенях я оказался абсолютно случайно. Тысячи препятствий могли увести меня в стороны от них... Я мог воевать в любом месте Европы, где проходили советские солдаты. Обязан был до этого дня получить ранение и лечиться в госпитале. Наконец был способен погибнуть раньше, мог попасть в любое другое место, но оказался именно в это мгновение и в этом месте. Почему? Кто ответит кому это вообще нужно?
В шесть часов утра мы встретились. Нажми на спусковой курок указательный палец немецкого снайпера мгновением позже, и кусачая пуля, выбила бы из стены бетонную крошку…
- Как жаль! - заплакала улетающая душа.
Не правда, что в момент смерти люди вспоминают всю прожитую жизнь. У меня было не так, может потому, что вспоминать особо нечего было. Почему-то в страшное смертное мгновение я увидел всё своё нереализованное будущее.
- Кто б сказал, не поверил... - я сильно удивился увиденному. - Только кто мог рассказать? Оттуда никто не возвращался...
Сначала я увидел, как через несколько часов, мои однополчане Иван Лысенко и Миша Ерёменко установили на конной группе Рейхстага самодельное красное знамя.
- Настоящее Знамя Победы! - оказывается, будущее может быть разным.
Будущие герои Советского Союза Егоров и Кантария, только после полного подавления немецкого сопротивления, понесли на купол здания официальное Знамя.
- Надо же всё сфотографировать... - сказал усатый фотограф.
Ясно привиделось, как я бравым сержантом демобилизовался в 1946 году. Проехав пол Европы, вернулся в свою полностью сожжённую деревню. Примерно через год я женился на спокойной девушке, которой нравилось слушать, как пою военные песни. Чётко увидел, как у нас, один за другим, родились четыре сына и две дочки.
- Как мне повезло! - обрадовался я, потому что всегда хотел иметь большую семью.
Как мы растили и учили их в скудные годы восстановления после страшной войны. Потом привиделось мне, как я тяжело работал в колхозе трактористом на списанном из армии стареньком американском «трудяге» модели «Джон Дир». Запчастей к нему, естественно, не было и потёкшие медные трубки охлаждения двигателя, я запаивал сплавом своих медалей «За отвагу» и «За взятие Берлина»...
- Кто ж знал, что через тридцать лет ветеранов начнут оценивать по количеству металла на груди? - с иронией я увидел будущие парады на 9 Мая.
Двенадцать внуков и десять правнуков родились в том, не прожитом мною будущем.
- Эх, так и не подержал их на руках! - сознание постепенно угасало. - И много ещё чего не сделал...
Всё увиденное пронеслось перед моими глазами со скоростью света, но жалко себя почему-то не было. Мелькнула единственная мысль-сожаление:
- Я так и не дожил до Дня Победы!
До которого, как, оказалось, оставалось всего-то девять дней из тысячи четыреста восемнадцати. Совсем чуть-чуть… 
 

 

 


Рецензии
Замечательно написано и необычно. Спасибо, Владимир. Читая, чувствуешь лично всю горечь обиды молодого солдата, погибшего в последние дни войны и не реализованное будущее с замечательной жизнью после Победы. Высший балл! С уважением,

Алексей Шелемин   10.05.2019 05:23     Заявить о нарушении
Спасибо!

Владимир Шатов   10.05.2019 08:42   Заявить о нарушении
На это произведение написано 68 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.