Побег

        ПОБЕГ   .      

 
       Уже за полночь Лёва Глотов вышел на край леса. Совсем рядом через картофельное поле виднелись редкие огоньки небольшого села. Кувшиновка, должно быть, подумал Лёва и, стараясь попадать между борозд, направился на свет огней. Почти шестнадцать часов осужденный за разбой Глотов находился в побеге из колонии строгого режима. И срок то у Лёвы заканчивался через полгода каких-то. Но так уж вышло, что пришлось вот срочно скрываться. Ноги уже подрагивали от усталости, поясницу ломило, а проклятое поле никак не кончалось. Перекурив, Глотов усилием воли поднялся с земли и путь свой продолжил.

    А вот и окраина села. Выбравшись на травку, прилёг у покосившегося забора. Отдышался, выкурил ещё сигарету, пытаясь заглушить никотином всё нарастающее чувство голода. Нарастало и чувство тревоги. Вдруг сбился с намеченного маршрута и не Кувшиновка это вовсе. И не попадёт он в избу к матери знакомого своего Вениамина, а останется ночевать под открытым небом. Голодный и холодный. Осмотревшись, Глотов по-немногу успокоился.  Кувшиновка это, слава Богу. Вот и две параллельные улицы, а вон – одна в стороне, наискосок за овражком. Всё сходится.

    Шесть долгих лет не был здесь Лёва. И вот ведь, надо ж, привела судьба. И Вениамин уже сгинул в мир иной. В аду, наверное парится. Сколько ведь натворил, пока на этом свете  был. Пятьдесят лет почти, пока весной  на «больничке зоновской» от туберкулёза не загнулся. Ну да ладно, Бог с ним, с Вениамином-то. Лишь бы бабушка Паша жива была и узнала его, Лёву Глотова. Столько лет прошло, как навещал он с Вениамином Пелагею Ивановну…

      С такими мыслями направлялся Глотов позади и вдоль огородов к дому так ему нужному. Благо зрительная память была неплохая, и через шесть лет помнил он избу эту. Да и Вениамин-то на «зоне», пока живой был, частенько про дом свой отчий вспоминал. Сокрушался всё, врал наверное, что крышу не успел покрасить. Собирался-собирался, да и подсел за продмаг в соседнем селе... Глотов, нагостившись, тогда уже в городе был. Вскоре тоже влетел. В колонии и свиделись снова…

     Так, вот башня водонапорная, вот прогон для скота, а вот и изба бабы Паши. При свете, звёзд, густо усыпавших ночное августовское небо, дом Пелагеи Ивановны был различим довольно отчётливо. Он. Сомнений  не осталось. Вот и баня с наличником на окошке резным, вот рядом и яблоня старая, громадная. Всё совпадает. Света в окнах конечно не было. Господи, лишь бы собаки не было. Нет, похоже не завела…

     Глотов пробрался к выходящему во двор окну задней комнаты. В этой самой комнате, насколько он помнил, на кровати рядом с русской печкой и спала  хозяйка. Глотов тихо-тихо постучал в стекло. Потом – ещё. Неожиданно скоро в комнате вспыхнул свет. Машинально отпрянув от окна, Лёва спрятался за стену, наблюдая, кто покажется. Занавеска сдвинулась и показалась, слава Богу, баба Паша! – Хто тама? – Голос восьмидесятилетней хозяйки избы почти не был старческим – Хто  тама в час такой? – вновь почти пропела Пелагея Ивановна, усиленно всматриваясь в окно.

- Лёвушка это, баб Паш – Глотов отделился от стены и вышел на свет – Помнишь, с сыном твоим приезжал в восьмидесятом. Олимпиаду ещё вместе смотрели по телику…

     Бабе Паше и вспоминать нужды не было, Очень уж ей тогда слюбился молоденький этот голубоглазый паренёк. За какие-то три недели. Он и воды с колонки нанесёт, и картошку всю выполол, и ломаные штакетины в заборе поменял. А как слушать-то её, пожилого человека,  умел внимательно. Олимпиаду по телевизору научил смотреть. Объяснял всё терпеливо, зачем бегут, куда прыгают… Хороший паренёк, ничего не скажешь, душевный такой…Непонятно было, конечно, Пелагее Ивановне, что связывало Лёвушку с сыном её непутным. И разница в годах такая, и характер совсем другой. От того слова доброго никогда не услышишь. Ну, да ладно, это их дела, мужицкие…

    - Батюшки!.. Ты што-ли, Лёвушка!

    - Я-я, баб Паш, пускай давай – В приготовленных специально для побега  новых спортивном костюме и кедах «бесконвойник» Глотов выглядел вполне прилично. Ни дать, ни взять – только что со стадиона…

       Пожарили картошку, уже молодую, огурцов с помидорами нарезали, благо конец августа за окном. Постным маслом полили. Яиц отварили. Баба Паша на этом не успокоилась, такая ж неуёмная осталась. Топор Лёве вручила, привела в курятник. Сняла с нашеста одну из сонных кур. Сварили с лапшой.

  - У меня, Лёвушка, после смерти Вени, царство ему небесное, никого на этом свете не осталось - искренне радовалась гостю Пелагея Ивановна…

    Через два часа за стол сели. Бабушка подпол открыла. Лёва слез. Ё-ё, а там водки-то! Больше ящика. Старинная ещё, по три шестьдесят две и четыре двенадцать. Вениамина помянули. Пелагея Ивановна из рюмочки тоже пригубила. После половины стакана и пережитого за прошедшие сутки Глотова , даже при такой закуске, вскоре повело. Не допив вторые полстакана и не доев вторую куриную ножку, он попросился спать. Заверил бабушку Пашу, что завтра обо всём переговорят и строго наказал никому о его здесь появлении не говорить. Помыкавшись по избе, Глотов забрал матрац с одеялом и спрятался на терраске с глухими оконными занавесями.

    Спалось Глотову плохо. Сначала, вроде, забылся, а потом сны тяжёлые пошли. То привидится, что отрядный его будит. Подымайся, кричит, набегался. Хватит, срок себе уж намотал. Очнулся Лёва в страхе. Не понял сразу, что сон это. Только успокоился, «бугор зоновский»  приснился. Зря, говорит, ты сбежал, Глотов. Никто тебя грохнуть и не собирался, крыса ты паскудная. Накажут чуть-чуть и все дела. Возвращайся, говорит, ждут тебя блатные…Только опять забылся Глотов, покойный Вениамин появился. Рот раскрывает, а слов разобрать невозможно. И кулаком всё грозит. Мол встречу я тебя, как явишься в царство мёртвых…

    А под утро петухи разорались. До такой степени, что инстинкт самосохранения у Лёвы отступил. Психанул он, плюнул на всю конспирацию и в избу досыпать перебрался. А баба Паша блины уже печёт. Ещё раз наказал хозяйке Глотов, чтобы заперлась и никого в дом не пускала. Сама ко двору, если что, выходила.

     Проснулся к обеду. Пелагея Ивановна на стол накрыла. Початую ночью бутылку выставила. Настороженная стала, от вчерашних восторгов и следа не осталось. Глотов молча выпил. С бабой Пашей глазами не встречается  и думает всё, раньше ни до того было, как объяснить ей визит свой ночной и от людей скрывание. После второго полстакана в голове немного прояснилось и появились мысли кое-какие. Не надо, говорит, баб Паш, чтобы знали обо мне в деревне,  а то хулиганьё за мной гоняется. А до города тут рукой подать. Узнает, говорит, где нахожусь, не сдобровать мне тогда. Я, баб Паш, поживу у тебя с недельку  и съеду.

    - А чаво ж они тебя сгубить-то хотят, хулюганы эти? – смягчилась Пелагея Ивановна – А милый?

   - Ну…это наши разборки, тебе они не интересны.
    
    На следующий день Глотов, промучившись опять бессонницей, встал также поздно. За столом по насупленным бровям хозяйки и по тяжёлому её молчанию понял: что-то случилось.

   - Чего молчишь-то, баб Паш? Что новенького в деревне?

   - Чаво-чаво – сходу к теме перешла Пелагея Ивановна – бабы в сельмаге сказывали, участковый приезжал. Говорил, лихой человек один с тюрьмы убёг. Велел сказывать ему, кто чё  узнат. Вот и новенько… Не тебя ли, милый, он ищет-то? – Пелагея Ивановна  пристально, как это делают пожилые люди, посмотрела на переставшего жевать Глотова.

   - Да ты что, баб Паш! – наконец опомнился тот – Ты же меня знаешь… Ну какой из меня тюремщик в самом деле. Может ещё убийца – скажешь… Не то это всё, совпадение…

   - Ну-ну, дай Бог – вздохнула Пелагея Ивановна – Дай-то Бог…

     Прошло ещё двое суток, за которые Лёва и бабушка Паша эх и наговорились вдоволь. У хозяйки и на душе отлегло, так приятно общаться было с Лёвушкой. Эх и чуткий всё ж он человек! Обо всём расспросит и внимательно всё выслушает. И о здоровье поинтересуется, и о новостях сельских. А как сочувствует! Сын Вениамин никогда так с ней не разговаривал, вообще её жизнью не интересовался. Свою-то жизнь не сумел устроить, сгубил из-за вина проклятого. Ну да ладно, всё равно пусть земля ему будет пухом.  Сын всё-таки. А Лёвушка, конечно, совсем другой человек. Глаза-то какие добрые, как девичьи. Не всякая внучка родная так ласкова с бабушкой своей. Нет, не всякая…И ведь не пьющий Лёвушка совсем. Знает, что полон подпол  водки, а третий день вторую бутылку допить не может. Взрослый-то мужик! Телевизор смотрит, да газеты всё старые перечитывает. Оставался бы  совсем. В совхозе бы работал, по хозяйству помогал. Женился б на местной. Глядишь, и дом бы ему отписала…

       На следующий день в магазине узнала Пелагея Ивановна, что у сельсовета фотографию вывесили. Беглеца того, что участковый ищет. Защемило у бабушки Паши что-то в груди, нехорошо стало. Пошла-таки, посмотрела. Домой вернулась, не помня себя. К иконе – сразу. Помолиться сил не хватило. Расплакалась тихо-тихо, по-старушечьи. Лёва телевизор выключил, подошёл. Приобнял её за плечи, расспрашивать стал. Почуял же неладное, понял всё, можно сказать. Высказала она про фотографию увиденную. Страха-то не было, обида только, что обманывал её Лёвушка. Да тот и сам, видно же, еле слёзы сдерживал

    - Ну хватит, баб Паш – голос Лёвушки дрогнул – Не хотел я тебе всё это рассказывать. Что в жизни моей получилось. И не потому, что сдашь ты меня, а потому, что ни за что отсидел я пять лет. Чужую вину  на себя взял. Пытали меня менты, вот и не выдержал… Оговорил себя, будто почтальонку с пенсиями ограбил. Сильно били меня в ментовке, что угодно на себя наговоришь. Не дай Бог кому такое испытать. Поверь мне, баб Паш, ты ж меня знаешь…

    Ничего не успела ответить Пелагея Ивановна. Встала вдруг с табуретки, а сказать ничего не может, только рукой в окно показывает. Взглянул в окно Глотов и похолодел весь: в палисадник двое входят, в милицейской форме. Посмотрел на бабушку обезумевшими глазами и в подпол кинулся. А Пелагея Ивановна успела ещё лицо ополоснуть под рукомойником.

   - Здравствуй бабуля! – громко и зычно начал с порога участковый – Как поживаешь?

   - Здравствуйте сынки. Поживаю потихоньку – Пелагея  Ивановна старательно отводила взгляд от крышки подпола – Чаво ещё остаётся-то.

   - Ясно – участковый заглянул в переднюю комнату – Подворный обход мы, бабуль, делаем. В бане у себя, в сараях давно была?

   - С утра была…

   - Мы посмотрим?

   - Глядите…

   - А чего, бабуль, газеты старые-то  выгребла? – участковый приостановился на пороге.

   - Стены надоть клеить – как-то сразу  вырвалось у Пелагеи Ивановны – под шпалеры, чтоб не отходили.

  - Ну-ну, если встретишь кого пришлого, подозрительного, сообщи уж как-нибудь…

      Когда милиционеры вышли в улицу, Пелагея Ивановна расплакалась уже навзрыд. Не могла никак остановиться. Через двадцать минут вылез Глотов. Обнял бабушку, по волосам гладит, успокаивает. Спасибо, говорит, баб Паш, век не забуду, что ты для меня сделала. Уйду, говорит, я сегодня в ночь, не буду тебя подставлять…

  - А может вернуться тебе, Лёвушка, - подала голос Пелагея Ивановна – А потом придёшь и живи у меня сколь хошь  и …

  - Да ты что, баб Паш! – не дал договорить Глотов – Они ж прибьют меня, точно тогда не свидимся. Ты никому про меня не говори. У них ведь и собаки есть, пустят по следу, вмиг отыщут… Ладно?

  - Ладно-ладно. И так уж грех на душу, видать, взяла – Пелагея Ивановна встала под образами и принялась креститься – Не знаю даже, отмолю ли…

      День этот длился, казалось, бесконечно.  Когда совсем стемнело, присели на дорожку.  Помолчали, как водится. Затем Глотов медленно поднялся с табурета. Закрепил за спиной рюкзак с бережно уложенными бабой  Пашей пирогами и прочей снедью – Пошёл я… А ты спать ложись, отдыхай. Намаялась со мной-то…

  - Да хранит тебя  Господь – Пелагея Ивановна многократно перекрестила Лёвушку. На цыпочки приподнялась, чтобы в лоб поцеловать... Жгучая резкая боль под сердцем отозвалась по всему телу, нежданно и стремительно.

  - Так надо, баб Паш.  Кабы не сдала  ментам  -  Глотов сбросил на пол окровавленный нож. Оттащил Пелагею Ивановну  ближе к вешалке. Быстро набросал на умирающего человека всю висевшую одежду. Газет ещё подкинул.  Поджёг. Сухие ткань и бумага занялись сразу. Глотов спешно прошёл к комоду. Забрал лежавшие там триста рублей. Двух сотен, что дала при жизни баба Паша, Лёве показалось маловато...
 
     Вскоре дом Пелагеи Ивановны вовсю пылал, пробивая страшным заревом ночную мглу по всей округе.  Глотов к тому времени одолел картофельное поле. Часто-часто, по-звериному  как-то, отдышался.  Ещё раз оглянулся и  кинулся в побег…


Рецензии
По Вашей мысли выход не в извечном поиске ответов на вопросы: "Кто виноват?" и "Что делать?" Народ во многом подобен отдельному человеку, и неважно, каково на него влияние и откого оно идёт, важно, каков он сам - мыслящий и работящий, или уголовник, как в Вашем рассказе, - и в мысли и в работе.

Виктор Мельников 2   01.04.2012 10:38     Заявить о нарушении
Совершенно верно. Спасибо за отзыв.
С уважением.
А.Батраков

Алексей Батраков   03.04.2012 20:12   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.