Дневн. I-22 Талесник, Берестов, Римма, Воскресенск

Дневники I-22 Борис Талесник, Валентин Берестов, Римма Былинская, пианист Михаил Воскресенский

                Из дневников давних лет

           эпиграф Ивана Алексеевича Бунина, цитирую по памяти: "Самое интересное - это дневники, остальное - чепуха."

Я в гостях у Одика. Во сне его судят Высшие Существа. «Столько любви было излито на тебя, оправдал ли ты её?» - задают ему вопрос. Он в смущении.

Имя отца Стася Иголинского Григорий, он давно умер.

Я сказала на исповеди о своих постоянных влюблённостях. «Это всё впечатлительность души. Можно отвлекаться от образов, преследующих нас, а можно только ими и жить»,- ответил священник. «Но тут дело даже не в образах, а в чувстве тепла и нежности к человеку, лишаться этих чувств не хочется».

После исповеди на душе стало легче. Как всегда при зарождении чувства любви меня пленяет новизна. Новое ярко горит в душе.

Когда я одеваю шапочку в виде голубого шлема, меня называют девушкой, деточкой.

Всё зыбко в мире, кроме Бога.

Мельком видела Алика Бобровского на вечере Фединых учеников.

Музыка это жизнь души. Человек подлинно живёт, воспринимая музыку. В перерыве я сидела и читала Фета. Вдруг Алик садится рядом со мной и спрашивает, что хорошего? Я краснею, говорю о вечере памяти Натальи Львовны, Алик даёт мне свой телефон, просит дать знать о будущих вечерах.

Мнение Али Дружининой о чтении моём «Моцарта и Сальери» Пушкина: «Ты читала сдержанно, и это очень хорошо». Тётя Таня, сестра Натальи Львовны: «Ты единственная из всех, кто мне понравился на вечере памяти Натальи Львовны».  Серафим Николаевич стал говорить о каких-то жутких страстях, но я возразила,  что это условно, и я не актёр, а чтец. Он, впрочем, сказал, что в области вкуса я сделала все, что надо. Серафим Николаевич сказал мне, что чтение «Моцарта и Сальери» подходит к моей индивидуальности.

Я опять, как в юности, делаюсь трагическим человеком, и я не вижу выхода из этой трагичности. Невозможно жить и не общаться с людьми.

Отец Дмитрий Дудко: «Россия – Голгофа. Мы должны разобраться в себе. Неверие от греховности».

Много интересного рассказывал о. Дмитрий. Была Римма Былинская. Домой мы ехали с Риммой и Олей – средней дочерью отца Николая Ведерникова. Мы с ней поговорили, она дала свой телефон и адрес, звала в гости. Она любит музыку, играет, учит её мама.

Сон: один мой друг вне себя, лицо его позеленело, исказилось, он в ярости хочет убить меня, это происходит на улице. Я без страха обращаюсь к нему, говорю: «Христос – Бог наш. Вспомни о Христе». Он постепенно успокаивается и говорит мне: «Не пойму, любишь ты меня или нет». Я отвечаю: «Ты об этом не беспокойся,  тут всё благополучно».

Вчера с Асей мы читали Тютчева в библиотеке им. Короленко, нас хорошо приняли.

Я зашла к своему другу Боре Талеснику, у него после ремонта стало уютней. Слушали музыку, по просьбе Бори я им с Леной читала Тютчева. Боря говорил, что есть такие произведения, которые не надо читать вслух, они от этого теряют ценность. Так ли оно?

В метро я ехала рядом с Гарри Гродбергом, он был рассеян, всё время смотрел по сторонам, из этого я сделала вывод, что он не живёт внутренней жизнью.  Сердцебиение в его присутствии.

Великолепны переводы В. В. Левика, вечер Байрона в ЦДРИ. Хотела подойти к нему,  но меня объяло такое огненное сердцебиение, что я не смогла.

Я уже чувствую старость, неподвижность души, хотя вдохновение и трепет ещё живы в ней. А ведь мне немного лет ещё. «О, я хочу безумно жить».

О, мой Блок, мой милый, как ты дорог мне, друг мой.

Фет – чистый, светлый, любящий дух, почти всегда у него хороший вкус, нежность к женщине, к природе, наблюдательность, ощущение иного мира, вечности.

В Байроне есть скепсис, много чего есть. Его любил и ценил Пушкин. Душа его была добра, стало быть он мой человек. Стихи в сжатой и выразительной форме говорят иногда лучше, глубже, тоньше, чем проза. Люблю эту стихию. Хочу писать и не могу. Я миру стал чужим.

В Гнесинском зале слушала пианиста Михаила Воскресенского. Юное, светлое,  свежее у него лицо, не стареющее. Ему 39 лет, он мне очень нравится, с ним так просто разговаривать, совсем его не страшишься, у него милый голос. Стася Иголинского не было.
   
Очень мало одухотворённых лиц в ЦДРИ на вечере: «Музыка в творчестве Блока». И тем не менее я дичаю без людей.

Знакомый Веры Сергеевны Х. Феликс хотел поговорить с домовым. Через год, сидя дома, он услышал голос: «Ты звал меня. Я пришёл. Ты готов?». Феликс очень испугался и сказал: «Нет. Не готов». Домовой: «Не бойся. Я подожду». Феликс: «Я в Бога не верю». Домовой: «Это неважно. Он в тебя верит». Домовой долго отвечал на многие вопросы Феликса. На вопрос о Боге, есть ли Он, домовой сказал: "Есть".

Сначала я слушала «Страсти по Иоанну» у Веры Александровны Рещиковой – друга Антония Блума. Потом я была у Риммы.

«Ты красивая», - говорит она. Я: «Почаще говори мне это, у меня страшная неуверенность в себе». Она меня рисовала, много разговаривали. Они с мужем Андреем не могут наговориться. Андрей говорит, что я в 3 раза красивей своей сестры Лены.

Володя, отпусти мою душу... Но другом останься.

Я схожу с ума от всяких страданий. Былое возникает и с той же силой обрушивается на меня. Концерт Михаила Воскресенского. Я видела Стася. Я спокойна.

Встретила Валю Берестова. Он весь седой - волосы, пальто, берет, я не узнала его, сидя рядом с ним в автобусе. Он подарил мне свою новую книгу стихов. Мы живём на одной улице.

После храма долго разговаривала с Борей Талесником в метро. Мимо проходил Лёня Бабаджанян, я окликнула его, он подошёл к нам, поцеловал мне руку, я удивилась.  Я познакомила их.

Пасха. Встретили её вдвоем с Колей Каменевым, который похож на Костю Кузьминского, он очень обаятельный человек. С ним легко, у него смешные жесты.  Пришла Вера Хализева, Коля поцеловал мне руку и ушёл.

Потом я была у Наташиной мамы Антонины Федоровны. «Ты должна быть рада, что ты одна. Если тебе будет нужно, тебе будет дано. Если нет, то радуйся. У тебя могла бы быть такая семья, от которой тебе хотелось бы сбежать... Ты человек сильной воли. Ты не одна. У тебя есть друзья», - говорила мне она.

Вечером ко мне пришёл Иосиф Бакштейн. Пили чай и разговаривали. Он невнятно произносит умные слова. В его природе рационализм и расчёт, он иной, чем Коля Каменев. Стихийных движений, вдохновенья я в нём пока не вижу. Он похож на принца, глаза его чисты.

Чай на кухне у Олега Гостева: он, Толя Кузнецов, я. Мне с ними хорошо. Олег хотел меня проводить, да раздумал: «Ну, ты извини». Я сказала: «Не извиню. Сердита я на вас». Век ли рыцарей кончился, или мой эгоизм продолжается?

Вечером я у Риммы, в её доме чувствуешь себя свободно. Я рассматриваю всех, внимательно всех слушаю. Римма читает мысли Альберта Швейцера.

Отец Владимир спросил меня о покупке пианино для одного человека, обратился он ко мне первый раз в жизни на «ты». Он имеет надо мной великую власть. После разговора с ним я ощутила такую любовь к нему и Божие присутствие, что стала плакать. Он был ласков.

Мы с Наташей после проповеди о. Дмитрия Дудко ехали домой на такси, перешли на «ты».

Митя Засецкий, внук Наталии Львовны по телефону сказал мне: «Молись о Наталье Львовне и обо мне».

С Верой Александровной Рещиковой переводили с французского В. Н. Лосского, я помогала ей редактировать текст.

Была у Риммы, она читала об Ахматовой. Потом немного погуляли с отцом Дмитрием Сергеевичем Дудко. Когда простились с ним, стало тревожно и грустно за него, за нас. Скорбь о мире всём во мне. Я почти всегда тоскую о Боге, мне всегда необходимо быть с Ним.

С отцом Дмитрием Дудко легко, он прост, тих, спокоен.

Когда молитва исходит из глубины раненого Богом сердца, то сердце превращается в храм Божий. Я отношусь к людям, как к своим детям почти.

Сын Нины Рассказихиной и Радика Ростислав спросил Лину: «Наша жизнь когда-нибудь кончится?». Лина ответила: «Нет, никогда». Ростислав сказал: «И я так думаю».

Как некогда евреи, оставшиеся без Моисея, стали делать себе золотого тельца, так и ныне делают его, но не золотого, а более низкого сорта.

Смирять свою мысль, опасаться её воплощения на бумаге. Во все века человечество было несчастно. А сейчас говорят, оно стало ещё несчастней. Во мне мало русского. Мне близки многие народы, хотя русские ближе всех по языку, вере, обычаям. Традиции многие у нас разрушены.

Знакомая Риммы Тина сказала мне: «Если Вы укрепитесь в вере, Вы будете хорошей проповедницей, у Вас вид такой, сила чувствуется». Она сказала, что во мне есть что-то ахматовское.

Володя С. почти стал моим прошлым. Все, кого я любила, не то, не моё. Он показался мне моим, родным. Но и это кончилось.

Любовь к Тебе искупает всю мою боль. Я научилась в любом месте обращаться к Богу.

Проповедь отца Дмитрия Сергеевича Дудко отменили, он извинился, сказал, что его вызывает к себе Патриарх для разговора. Наташа познакомила меня со своим родственником Никитой Гараниным. Бородка, мягкие, добрые черты лица, открытый взгляд больших глаз. Он показал мне древние песнопения ХI, XIV веков с греческими текстами.

Со слезами дома молилась об о. Дмитрии. Люди нуждаются в слове Божием, в солидарности друг с другом, в общении. Оттого они и шли слушать Дмитрия Сергеевича. В нём Жизнь говорила с нами.

Поразило меня светлое лицо Виталия, друга Андрея Черкаева, в его лице что-то от святого.

Без живой Наталии Львовны мир опустел для меня.

Художник Юрий Анненков писал, что у Ахматовой всегда была в лице грусть, даже когда она улыбалась, и эта грусть только подчеркивала её красоту.

8 мая. Вчера справляла свой день – рождения, были Римма и Андрей Былинские, Вера Х., Одик, Андрей его сын, Виталий, Боря Талесник с женой Леной, Толя Кузнецов, Олег Гостев, моя сестра. Я была взбудораженная – общего разговора не было. Моя цель была познакомить моих друзей друг с другом.

Когда все ушли, я молилась Божией Матери о Володе, спрашивала Её, почему во мне нет прежней любви к нему. Любовь тотчас ожила во мне, я почувствовала, что любовь это огонь и бесконечность, что в любви обнимаешь всё живое своим сердцем и – всем живым и добрым, что есть на земле, обнимаешь того, кого любишь.

Папа подарил мне красивые туфли. Мы с ним были, как люди одного возраста. Зашли в кафе, потом простились.

Я навестила Одика. Таня Хализева, Андрей, Виталий.

Я с младшим сыном Одика Юрой настраивала гитару, но Юра ничего нам не спел. У Юры живет ящерица, гадюка и ещё какая-то змея, он ходит в зоопарк в кружок. Мне с ним было интересно. Весь вечер я была, как ребёнок, но это не лучший вечер в моей жизни, я была нервна. Виталий провожал меня, я много рассказывала ему о Наталье Львовне, о Вите Мамонове, о Феде Дружинине, о том что спасло меня от внутренней смерти. Я прочитала ему Витины стихи.

«Тебе интересно жить на свете?», - спросила я Виталия. «Честно говоря интересно, хотя иногда я чувствую себя старым. Это бывает, когда на душе плохо... Бог для меня пока -  абстракция. Я люблю слушать других». «А я люблю слушать и люблю говорить, если есть что сказать». Мы простились у троллейбусной остановки. На сердце тишина.

Виталию я сказала: «Я чувствую себя ребёнком, я хочу быть ребёнком, я хочу быть даже человеком беззащитным. Жизнь сделала меня почти сильной. Чтобы не погибнуть, пришлось стать сильной...».

В отце моём я вижу по временам свет, в нём есть чувство человеческого достоинства. Он говорит, что на работе он весёлый, часто вокруг него шутки и смех, он бывает остроумным. Хочу дружить с моим отцом. Он мне очень интересен.  Надо нам чаще видеться.

Седьмого мая у меня были Лина Д. и Лена. Лена говорит, что Костя Кузьминский собирается в Париж и едва ли вернётся оттуда. Грустно.

Риммочка записывает в свой дневник все события каждого дня. Попробую и я. Римма при встрече сказала мне: «Андрюша тебя любит». «И я его люблю», - ответила я.

Вчера с Линой Д. ездили в Кащенко к Коле Танаеву. У ворот мы встретили Римму, она шла к сыну Серёже. Коля изменился, у него отекает лицо, оно спокойное, глаза милые. Его колют какой-то дрянью. В палате с Колей лежит 10 человек, почти все простые люди, только один интеллигент-буддист и наркоман. У больных лица вялые,  у некоторых нервно глядящие глаза, одеты небрежно. Те, кто их посещает, не намного здоровее их выглядят, лица унылы.

Я была у Веры Александровны Рещиковой. Мы переводили «Боговедение» Николая Лосского. В. А. мне диктует, а я пишу. У неё неразборчивый почерк. Я шлифую иногда её стиль. Отцу её 99 лет, он ходит, читает газеты, тих. Кричит «аллё», когда ему что-нибудь надо, чужих людей пугается и смущается. В. А. говорит: «Когда его не будет, что я буду делать, куда я буду девать своё время?».

Посетила Римму и Андрея. Я чистила картошку, пришли Женя Утёнков и его жена Катя. Я играла на пианино.

Римма готовит еду по кулинарной книге. Пили водку и вино, я пила только вино и немного. Римма сказала, что в Кате живёт гусар, а она ищет духовности, и это противоречие для неё мучительно.

Предки Андрея были духовного звания. Катя была оживлена, мы с Женей были тише всех. Я сказала, что в женственной Ахматовой в некоторых её фотографиях проглядывает мужское начало. «Творец в ней виден», - сказала Римма.

На днях Олег-Володя Иванов привёз мне цветы, подарил нарисованный им пейзаж. Мы гуляли с ним по бульварам. Он раньше мечтал уехать из России, чтобы потом тосковать о ней.

«Наша страна искалечила меня», - сказал он мне. «Ты не знаешь себя, своих ангельских глубин», - сказала я. Он ответил: «В Евангелии есть понятие «сожжённая совесть», говорить об ангельских глубинах не приходиться». Мне стало его жалко.

Я стала молиться о нём, он это почувствовал, сказал: «Ты сейчас молилась обо мне, я сначала рассердился, а потом...». Я удивлённо спросила, почему он рассердился, он ответил, что там, где доброе что-то происходит, там, где благодать, тут же и зло рядом. «Есть дни, когда непременно надо быть с людьми», - сказала я. Володя ответил: «Я не могу быть один». Он сказал, что я добрый и сострадательный человек.

У меня иногда бывают говорящие глаза. Одиночество сжигает меня. Куда себя деть?

В метро я стала вдруг молиться св. Августину, Иринею Лионскому, Жанне д Арк, Баху и Моцарту. Иногда я ощущаю, что происходит сказка. Хочу освободиться от надменности, быть любящей и простой. Меня тянет видеться с Риммой и Андреем. В чувстве любви есть нечто священное.

Вечером я была на концерте М. Воскресенского, играл он прекрасно. В перерыве я поговорила со Стасем, у него чудесное лицо. О своём длинном пальто он сказал: «Если бы длинные пальто были бы в опале, я их не носил бы. Это удобно, тепло».  Опять тепло на душе от общения со Стасем.

Дошли с Риммой и Стасем до метро, Римма стала уходить, не простившись со мной.  «Римма, до свиданья!». Она обернулась и сказала: «Я тебя не приглашаю к Мише.  Мне неудобно. Это не от меня зависит".

Я ответила, пытаясь улыбаться: «Всё к лучшему в этом лучшем из миров». Мы разошлись в разные стороны. Я вышла тотчас на улицу, почувствовав приближение слёз. Было очень холодно. Я ходила возле метро Библиотека Ленина. Мучительно думала, в чём причина, что Р. меня отстранила.

«Я потеряла Р. и А.», - с печалью и недоумением думаю я. После нежности Р. ко мне, холодность её переносить трудно. Мне нужен такой человек, который примет меня такой, какая я есть. Я близка к отчаянию, плачу, молюсь. Андрей говорил мне как-то, что он в отчаянии, значит скоро наступит просветление. «Ты тонкий человек», -  говорил он.

Обида в душе. Плачу – образ Р. вызывает мои слёзы. Я тянусь к людям, которым я не нужна.

Ольга Моисеевна Грудцова-Наппельбаум не любит, когда я её перебиваю. Она говорила о том, что есть писатели хорошие, но люди они дурные. То светлое, что они пишут, это их идеал, то, чем они хотели бы стать. У О. М. была особенность после того, как она была в гостях, она утром просыпалась с чувством тоски оттого, что накануне не то говорила и не так себя вела. У неё хороший вкус.

Мой рисунок.


Рецензии