Запретные радости

Глеб проснулся в своей постели. Он сразу ее узнал. Это была его кровать, но это была не его кровать. Точнее, не та, что у него сейчас, а та, что была раньше. Давно, несколько лет, назад, когда он еще жил в не слишком большом провинциальном городе, когда он  только еще мечтал перебраться в столицу, когда он только еще мечтал о больших деньгах, серьезном положении в обществе, власти и славе, он спал в этой постели. Как он мог оказаться здесь сейчас?

Вчера он, конечно, приложился к виски, и крепко приложился, впрочем, как и всегда, но не до такой же степени, чтобы не помнить, как сел в поезд и приехал сюда. Не было такого. Он прекрасно помнил, что вчера они допоздна сидели с «коллегами» в пафосном ресторане, обсуждали дела, много ели, много пили. Он помнил, как он вышел, наконец, на шумную улицу, в одурманенном алкоголем мозгу все же билась  трезвая мысль, что нужно бы уже начать проводить переговоры в каком-то другом формате, который бы не сопровождался столь обильной едой и возлияниями, потому что здоровье уже не то, и возраст уже не тот, и несчастный организм уже не выдерживает подобных нагрузок.

  Пора, пора уже со всем этим покончить. Да вот, все не получается. Таков уж этикет. Таков уж образ жизни ему подобных. Интересно, как часто и его «коллег» посещали похожие мысли? Они ведь тоже не железные, и не вполне здоровые, и не такие уж и молодые. Глеб пропустил момент, когда ему перестало быть безразличным чужое мнение. Пропустил. Теперь ему оставалось только удивляться, почему даже покупая костюм, он размышляет, не о том, нравится ли эта вещь ему, а как оценят ее окружающие. Он смотрит на костюм, да и на себя тоже чьими-то чужими глазами. Точнее, как бы это сказать, коллективным взором людей своего круга….
 
Глеб помнил, как сел в свою машину, и водитель отвез его домой. В тот дом, в котором он сейчас живет, а не в какой-то дом из прошлого. Он помнил, что очередная Лапа, которая сейчас обитала в его квартире, встретила его со злобно поджатыми губами и злобными же глазами, и он еще тогда подумал, что как же вот это вот выражение недовольства и обиды может изуродовать даже такое прекрасное лицо, как у Лапы. Он испытал даже что-то вроде легкого отвращения, глядя на нее.

Она, стоящая у двери со скрещенными руками и широко расставленными длиннющими стройными ногами, с лицом, обезображенным гневом, была неуловимо похожа на его бывшую жену, ненависть к которой со временем почему-то не угасала. Бывшая жена для Глеба была воплощением образа мегеры, то есть всего самого плохо, что только может быть в женщине. Лапа сейчас тоже походила на мегеру. Глеба даже слегка затошнило. То ли от алкоголя, то ли от Лапы. Она задавала вопросы: где ты шатался? С кем ты был? Опять с кем-то трахался?

Лапа кричала, и голос ее тоже был в этот момент противен Глебу. Лапа кричала, что ей все это надоело, что она устала все вечера проводить в одиночестве, что ей скучно, что она как последняя дура сидит дома, и ждет его, хотя могла бы проводить время гораздо веселее. И общество могла бы себе найти гораздо более  веселое и приятное, и, кстати, гораздо более щедрое.
- Денег нужно? – устало спросил Глеб.
- Нужно! – с вызовом ответила Лапа.
- Ну вот, возьми. Только замолчи. Голова страшно болит. – Глеб протянул ей всю наличность, которая была у него в карманах.
 
Глеб помнил, как Лапа жадно схватила деньги, пересчитала, хмыкнула неудовлетворенно, но заткнулась. А он отправился в ванну, потом подписывал бумаги. В ту ночь пачка этих чертовых бумаг была какая-то особенно нескончаемая, а потом Глеб добрался до постели и уснул. Как провалился в пустоту. Лапу он не хотел. Глеб давно заметил, что в женщине возбуждают маленькие недостатки, несовершенства, особенности. Ничего такого в Лапе не было. Она была идеальна. Внешне. Она была безлика.

Потому что она была стандартной красавицей. То есть полностью соответствовала тому стандарту красоты, который в этот исторический период навязывался СМИ всему обществу. Для большинства он был недостижим, конечно, а Лапе повезло – она его достигла. Ее совершенство отчасти было щедрым даром природы, отчасти результатом кропотливой работы над собой. Впрочем, это была единственная ее работа – содержать свое тело в идеальном состоянии и со вкусом его наряжать. Она мало чем отличалась от девушек, которые были у Глеба до этой Лапы.

Он и имя то ее вспоминал не с первого раза. Все они были просто Лапы. Так вот, когда проснулся, лежал он в этой вот старой своей кровати в полном одиночестве. Чудеса! Глеб ничего не мог понять, но, тем не менее, был рад, что Лапы не было рядом. Надоела она ему. Начала бы сейчас просить еще денег. Сказала бы, что на необходимую ей сумочку того, что он ей дал вчера все равно не хватит. А если она не пойдет на поиски сумочки, днем ей совершенно нечем будет заняться, и ей снова придется весь день изнывать от тоски и безделья, придется даже поплакать.

Потому, что она скучает по своему Пусику, то есть по Глебу. Пусик ведь не хочет, чтобы его Лапочка плакала? Пусик ведь не хочет, чтобы лапины глазки распухли и стали некрасивыми? Пусик не хотел, потому что  вечером он планировал вывести Лапу на важное мероприятие, на котором ее припухшие глазки врядли были бы уместны. Денег пришлось бы добавить. Да не хотел он ей давать никаких денег. С чего бы? Просто таковы правила игры. Он ее вроде как купил.

Красивая, престижная игрушка, для состоятельного мужчины среднего возраста. Мужчины с животиком, с сомном разнообразных тараканов в седеющей голове. Она ему – свою молодость и красоту, он ей – деньги. Товарно-денежные отношения. Они, правда, не казались Глебу нормальными, но все знакомые так жили. Значит, все - таки норма. Лапы рядом не было. Глеб хоть и был напуган странным своим пробуждением, но вздохнул с облегчением, когда обнаружил себя в полном одиночестве. Да ну ее, эту Лапу.

Давно уже пора от нее избавиться, только придется ведь новую искать. А тратить на это время, усилия и деньги было лень. Да ну их, всех, этих алчных сук. Неужели им ничего не нужно, кроме денег? «Интересно, я хоть чуть-чуть нравлюсь Лапе отдельно от моего финансового положения? – думал Глеб. - Или ее привлекают только мои деньги?  Останется ли она со мной хоть на минуту, если я потеряю свой капитал? Нет, лучше не задавать себе таких вопросов, потому что ответ может мне совсем-совсем не понравиться. Все - таки неприятно осознавать, что женщина с тобой только из-за денег, хотя, в общем-то, знаешь, на что идешь, когда заводишь себе такую ляльку. А ведь были в моей жизни и другие женщины, которым было мало дела до моей кредитоспособности. За что-то они меня другое любили. И ведь искренне любили…»

Глеб не знал, почему, но чувствовал, что ему пора вставать. Почему-то он был уверен, что даже в этом некогда родном, а ныне чужом городе, ему пора на службу. Он пошел в ванную. Обнаружил там свою старую зубную щетку и зубную пасту, даже почему-то не засохшую, хотя был он здесь в последний раз очень-очень давно. Умылся, почистил зубы. Пошел на кухню. Здесь ничего не изменилось. Холодильник, правда, был пуст, а вот в шкафчике обнаружил коробку с чаем. Наполнил чайник водой. Вскипятил. Выпил чаю.

 Пошел снова в спальню. Открыл в шкаф. Ужаснулся: Боже! Как я мог такое носить! Дешевые, плохо скроенные костюмы и такие же сорочки. А галстуки! Кошмар какой-то! Нелепая, отвратительная дешевка. Глеб даже подумал, что в сложившейся ситуации, самым оптимальным было бы выйти на улицу голым. Хотя нет… Это уж слишком экстремально, и путь начавшийся из дома, мог бы легко закончиться в отделении милиции. А дальше… Глеб понятия не имел, что в подобных случаях происходит дальше.

В общем, он надел наименее отвратительный из своих отвратительных старых костюмов и вышел из дому.  Глеб откуда-то точно знал, что у подъезда его не ждет автомобиль представительского класса с личным водителем. Глеб догадался, что среди всех этих машин, теснящихся во дворе, его машины не было. Потому что у Глеба в той, прошлой, жизни вообще не было никакой машины. Он вышел на остановку и почувствовал себя неуютно среди всей этой остановочной незамысловатой публики и понял, что не хочет он ехать в общественном транспорте.

Место его службы было недалеко, а дорога к нему пролегала по местам в высшей степени живописным. Глеб решил прогуляться пешком. День был дивный: солнечный, теплый, но не жаркий. Глеб шел и наслаждался неспешностью провинциальной жизни: машины ехали резво, но как-то очень спокойно, они ведь были уверены, что впереди их не поджидает коварная пробка. Пешеходы тоже никуда не спешили. Все эти люди, в большинстве своем не слишком красивые и дурно одетые были лишены печати суетности. В этих лицах, по российской традиции унылых и безрадостных, не было столичной спеси, столичной самоуверенности покорителей мира, замешанной на страхе неудачи.

Ничего это не было в лицах земляков. Почему-то эти лица нравились Глебу своей незатейливостью. За ними ему чудились какие-то очень простые  желания: выпить вечером пива с друзьями, поехать в отпуск к морю, причем к любому, лишь бы к морю, заняться сексом, купить новое красивое платье или туфли, а лучше все сразу, выйти замуж, устроить ребенка в детский сад, накопить на машину…

У самого Глеба когда-то были тоже такие простые желания, а потом они стали усложняться, обрастать деталями и непременными условиями.  В итоге, достигнув одной цели и не на секунду не чувствовав себя удовлетворенным, он тут же ставил следующую, но и она оказывалась пустышкой, и не делала Глеба счастливым.

 Сначала он думал, что будет просто отлично, если он переедет в Москву и займет какую-нибудь солидную должность. Переехал, занял. Тут же захотелось должность более серьезную. Занял - не помогло. Думал, что если купит, наконец, собственную квартиру, желательно в центре, и перестанет ютиться по съемным углам, хоть и достаточно комфортным, все изменится. Купил, переехал – не изменилось ничего.

Потом думал, что если он купит домик на берегу моря, где сможет отдохнуть от трудов своих праведных, все проблемы исчезнут. Купил, стал ездить, отдыхать – проблем меньше не стало. Сейчас Глеб планировал приобретение загородного дома под Москвой. Хотелось ему жить ближе к земле, к природе, в тиши многочисленных прекрасных комнат он надеялся заполучить покой. Заманить его в ловушку подмосковной респектабельности. К тому же у всех «коллег» особняки уже были, а у Глеба до сих пор нет. Не порядок.

Глеб уже догадывался, что покупка дома никак его эмоциональное состояние не изменит. Но он знал также, что все эти хлопоты, связанные с покупкой дома  отвлекут его от какой-то гнетущей пустоты, что копилась внутри него и от общего ощущения бессмысленности и конечности всего происходящего. Хотя бы на время…

Уже на подступах к месту своей бывшей работы, которая так неожиданно и загадочно вновь стала настоящей, налюбовавшись фонтанами, аккуратно подстриженными газонами и пестрыми клумбами, Глеб вспомнил, во что он одет. Ему стало неловко: как появиться на службе в таком непрезентабельном виде? Что о нем подумают? Потом вспомнил слова женщины, которую он когда-то почти любил: «У тебя походка и манеры очень самоуверенного и успешного человека, даже если ты нарядишься в рванину, в тебе все равно заподозрят подпольного миллионера». 

Что ж, будем считать, что так оно и есть, и не важно, какой костюмчик на нем надет. Странно, такие мысли давно уже не приходили ему в голову, потому что уже давно костюм для Глеба был продолжением его внутренних качеств. Точнее их красивой, дорогой оберткой, без которой, наверное, его внутренний мир никого уже и не заинтересовал бы… Бывшие  коллеги почему-то не удивились появлению Глеба.

Никаких замечаний не вызвала и его одежда. Даже никаких косых взглядов.  Все были одеты в два раза хуже, и всем, кажется, было вообще наплевать, как они одеты. Коллеги Глебу были искренне рады, когда они с ним здоровались, начинали улыбаться не принужденно, как того требует этикет, а просто улыбаться. Если Глеб и раньше подозревал, что подчиненные очень хорошо к нему относятся, то сейчас он в этом убедился. Подчиненные его любили, как ученики обожают некоторых учителей. Он и сейчас со многими из них общался, многим помогал, а они помогали ему.

 Нынешние Глебовы подчиненные относились к нему с гораздо меньшей симпатией. И с гораздо меньшей теплотой. Можно даже было сказать, что в их отношениях с подчиненными вообще не было ни симпатии, ни теплоты. Скорее, они просто терпели друг друга, иногда воевали, то тихо, то неистово. Столица делает людей жестче. Деньги делают людей жестче. Никто не виноват.

Глеб вспомнил, что в своем родном городе, он был первым, он был одним из лучших. Достаточно было доказать это один раз, а дальше вступала в дело великая сила – репутация. Собственно, именно репутация и привела его в Москву, но оказалось, что здесь он уже не первый, а то, что он один из лучших приходилось доказывать каждый день, а иногда и по ночам. Московские дамы тоже требовали доказательств  разного рода состоятельности: и финансовой, и мужской.

И вот сейчас, каким-то чудом оказавшись в своем старом рабочем кабинете, сидя за столом, который когда-то был его столом, и, глядя в монитор компьютера, который раньше был его компьютером, Глеб вдруг понял, как он устал кому-то что-то доказывать. Он вдруг понял, сколько душевных сил на это уходит. Он вдруг понял, что вот эта вот постоянная необходимость доказывать свою исключительность, свой профессионализм, заменяет ему смысл жизни, семью, привязанности… Вот это да еще деньги. Достаточно ли этого для счастья? Похоже, что нет…

Рабочий день проходил спокойно. Даже как-то расслабленно. Коллеги заходили, и не всегда по делу: иногда просто поговорить, иногда не как к начальнику, а просто как к товарищу или наставнику. Почему-то это не напрягало Глеба. Ему даже нравилось. На почту ему постоянно присылали какие-то забавные ссылки. Он смеялся, беззаботно,  искренне. Так Глеб не смеялся уже давно.  Он даже думал, что  разучился так смеяться. Потому что так смеяться можно только, когда на душе легко. Вот сейчас у Глеба на душе было легко. Легко решались и производственные вопросы.

 Глеб вспомнил, что года за полтора до отъезда в столицу ему до смерти надоело, то, что сейчас ему так нравилось. Эта вот работа, эти вот люди, эти мелкие местечковые интриги и провинциальные войны за власть и  деньги, которые, конечно же, тоже были, просто уже подзабылись.  Тогда все это надоело. Глеб задыхался здесь, ему было тесно, душно, хотелось чего-то большего. Глеб получил большее, только не стал счастливее. И теперь ему почему-то хорошо и спокойно на старой своей работе, среди людей, которым ничего не нужно доказывать, которые тебе доверяют, которым доверяешь ты, от которых не нужно ждать подвоха и подлости.

Вечером в кабинет к Глебу зашел его заместитель Серега:
- Хватит работать! – бодро прокричал он, - пошли! Все уже собрались.– Серега был всегда такой, шумный и энергичный.
- Куда? – удивленно спросил Глеб.
- Как куда? – Серега тоже удивился. – Сегодня ж пятница, мы же сегодня на Волгу собирались: шашлычки, катер. Ты что, забыл? У Васьки же день рожденья. – Серега с улыбкой смотрел на Глеба, на лице которого так и застыло удивление. – Работать меньше надо, - резюмировал Серега, - все, пошли.
 
Глеб покорно встал и пошел. Поехали на набережную. Там были яхт-клубы и места для отдыха. Расположились. Тут же начали пить водку, разводить огонь в мангале, резать огурцы с помидорами. Простые радости: шашлыки и водка на природе. О существовании таких радостей Глеб почти забыл. Он не принимал участия во всей этой суете – просто наблюдал, просто слушал разговоры и наполнялся покоем.

 Глеб снял рубашку, галстук и лег на бетонный парапет. Закрыл глаза. Покой. Вот он вожделенный покой. В поисках которого он объехал полмира, но так и не нашел. Оказывается, покой может застать тебя в самом неожиданном месте, да и вообще, это понятие не географическое. Не нужно за ним гоняться. Он приходит сам. Но не всегда. И не ко всем. Сейчас все сложилось: плеск реки, вечернее солнце, запах жареного мяса, город, который когда-то был самым родным и самым любимым на земле, хорошие люди, с которыми тебе хорошо. Покой - иногда это почти счастье. Но не счастье все же…

 «Почему мне всегда всего мало?» - подумал Глеб и покой тут же исчез. Глеб встал и пошел по набережной навстречу закату. Он хотел встретить женщину из прошлого, единственную из всех своих женщин, кого он называл по имени. Он подумал, что раз уж все сегодня происходит как-то странно, если уж вдруг таинственным образом оказался в этом городе, раз уж одно чудо почему-то случилось, почему бы не случиться и еще одному?

Набережная была в этом городе местом встреч. Здесь назначали свидания, катались на велосипедах, гуляли, пили пиво, знакомились, любовались рекой, размышляли о жизни и зализывали душевные раны. Глеб шел по набережной и искал глазами ее, свою немолодую уже девочку, которую он когда-то почти полюбил, а потом сбежал, оборвав едва начавшуюся пьесу на самом интересном месте. Глеб и сам не знал, зачем ему эта встреча, он просто хотел ее увидеть.

 Катя. Катюня. Он, конечно, хотел называть ее как всех, Лапой, но она не позволила. Она была странная, необыкновенная. Капризная, взбалмошная, истеричная, страстная, добрая, нежная, заботливая, обидчивая, великодушная. Скопище противоречий, заключенное в маленькое, худенькое тельце. С ней он был счастлив. С ней единственной. Правда, не долго. В счастье тоже может быть душно и тесно. Тогда счастье становится несчастьем…

Она сидела на парапете. В одной руке у нее была бутылка пива, а в другой сигарета. Как всегда. Катюня еще сильнее похудела, она больше не была блондинкой. Сейчас она была похожа на мальчишку-хулигана со своими темными, коротко стриженными волосами, в своем потрепанном джинсовом комбинезоне, в своей линялой майке, в своих растоптанных кроссовках. Кто бы мог подумать, что этой даме далеко за тридцать. И у нее взрослая дочь.

Катя будто застыла в детстве. Она была в компании каких-то малолетних оболтусов богемного вида: парней и девушек. Всегда только с такими и возилась. Она и выглядела как они. Она была ди-джеем на радио. Уникальная профессия. С такой профессией можно остаться ребенком на всю жизнь… Все весело смеялись. Глеб стоял и смотрел на Катю. А она его не видела. Какой-то юнец пытался поцеловать ее в шею, а она с хохотом уворачивалась. Но было видно, что ей нравится и этот парень, и то, что он к ней пристает.

Катя так заливисто, и так молодо хохотала. Она была так красива. Глеба замутило от накатившей ревности. Черт, ну с какой стати? Он ведь сам бросил ее, эту маленькую, глупенькую, ранимую девочку. Почему вдруг ревность? Откуда? Глебу захотелось уйти. Но тут Катя его заметила. Она посмотрела Глебу в глаза своими огромными синими глазами и так отмахнулась, от своего малолетнего ухажера, что он как-то нелепо застыл. Она резко вскочила и подошла к Глебу.
- Ты? – закричала она.
- Я, - ответил Глеб.
- Какого черта? – продолжила кричать она. – Какого черта ты тут стоишь и пялишься на меня? После всего, что ты для меня сделал? – Катя стала молотить своими маленькими кулачками по груди Глеба, обтянутой отвратительной дешевой рубашкой из прошлой жизни. Хотя врядли Катя вообще заметила, какая на нем рубашка.
 
Глеб поднял Катю на руки, бросил ее друзьям: «Извините, я украду ее у вас… на некоторое время». Парень, который так хотел поцеловать Катю, встрепенулся, но, тем не менее, даже не встал с парапета, остальные засмеялись. Глеб нес Катю на руках в направлении угасающего заката.
- Почему? – спросила Катя, когда он, наконец, опустил ее на землю. – За что?
- Я соскучился. – Ответил Глеб.
- Как всегда… Уходишь от ответа.
- Ты права, я негодяй, подлец, козел. Что там еще?
- Ублюдок.
- Да, еще и ублюдок… И скотина.
- И скотина. Ты совершенно прав. Ты же умный, ты всегда прав. Поэтому не смею с тобой не согласиться по поводу того, что ты еще и скотина. – Ее милое девичье-мальчишеское лицо исказилось гневом. Она тоже стала похожа на мегеру, как и его бывшая жена, как и его очередная лапа, но Катюня, даже в роли мегеры была мила, она не вызывала отвращения. Катюня все равно была очаровательна. Тем более, что она была права в своем гневе. Права, черт возьми.

- Да, я скотина. Сам себе иногда противен, не поверишь.
- Поверю, отчего же, - ухмыльнулась Катя. – Почему? Ну, почему?
- Лапа… То есть Катюня, извини. Что я должен сейчас ответить? Я идиот, который добровольно отказался от сокровища? Что я придурок, который сбегает от тех, кому позволяет к себе приблизиться, потому что боится разочарований? Что я просто трус, который бросил тебя, потому что испугался, что снова полюбил? Потому что этот трус боится любви?

- Хоть бы извинился, - проворчала Катя.
- Прости.
- Не получится. Не получается. Черт! Извини, но не получается простить. Я старалась. Я старалась. Понимаешь, но не получается! Понимаешь, я уже привыкла тебя ненавидеть! И вот ты являешься, и выясняется, что я тебя все еще люблю. От этого я еще больше тебя ненавижу. Господи, ничего не может быть глупее.
 
- Катюня, Катюня… Как же я соскучился. Ты… ты… Ты такая настоящая. Такая живая. Боже, какой же я был дурак! Хотя, я и сейчас дурак. Ты такая красавица! Хотя не это в тебе главное. Дурак! Дурак! Черт!
Катя порывисто поцеловала Глеба в губы, чуть-чуть промазала и бросилась бежать. Вполне в ее стиле. Глеб бросился за ней. Как мальчишка. В его-то возрасте, с его-то положением, с его-то деньгами, бегать за девчонками зрелого возраста, сомнительных моральных качеств и внешности, далекой от стандартов красоты. Так глупо, но он за ней бежал. Догнал. Облапил. Какая же она маленькая. Поцеловал. Какая же она сладкая, хоть и пахнет пивом, рыбой, сигаретами и теми самыми духами, что он ей подарил однажды. Какая же она хрупкая. Как же он ее любит. Она ответила на его поцелуй, с тем неистовым темпераментом, который всегда его в ней восхищал.
 
Глеб снова оказался в своей старой постели. Теперь уже не один, вместе с Катей.
- Почему? – снова спросила она. – Извини. Меня мучает этот вопрос. Он мешает мне жить. Понимаешь?
- Я любил свою жену, но она оказалась мегерой. Она испоганила мою жизнь и мое представление о женщинах. Я дал себе слово больше не влюбляться, и тут же влюбился в тебя. Я испугался. Я боялся снова разочароваться, я боялся быть беззащитным. Ведь когда человек любит, он беззащитен. Он слаб. Я хотел быть сильным. Вот, я сбежал. Прости. Я боюсь влюбляться. Ну, были еще и другие причины. Мне тесно было в этом городе. А знаешь, я ведь теперь богат. Реально богат. Я не какой-нибудь там средний класс, я богатый человек.
- Для тебя это важно?
- Важно.
- Тогда поздравляю.
- А для тебя?
- Важно, богат ли ты?
- Да.
- Нет. Важно, что ты не как все. Что ты особенный. Хотя и это не важно. Важно, что ты – это ты.
- Тебе ничего от меня не нужно?
- Нужно. Чтобы ты был рядом. Ребенок. У нас с тобой мог бы быть потрясающий ребенок. Ты можешь мне это дать?
- А может, денег?
- Точно, ты скотина. Самая отвратительная скотина. Денег не надо. Я глупая, да?
- Глупая.
Глеб шарил руками по тощенькому телу Катюни. По ее тоненьким косточкам, обтянутым гладенькой кожицей.
- Не надо. – Сказала Катя. – Пожалуйста. Не хочу я этого с тобой. Не надо. Это лишние надежды,  которые не имеют никакого отношения к реальности. Ты все равно исчезнешь, а я буду чего-то ждать. Ты знаешь, о чем я мечтала все это время? Чтобы ты ко мне просто прижался. Вот так и уснуть. Больше ничего. Просто уснуть рядом с мужчиной, которого я люблю.
- Ты мне изменяешь?
- Конечно же, нет. Ты же меня бросил. Изменять можно только тому, кто у тебя есть, а у меня никого нет. Я свободная женщина. Я просто сплю, с кем хочу. Это не измена. Но я мечтаю уснуть рядом с мужчиной, которого я люблю. А люблю я тебя, придурка.
- Я тоже люблю тебя, глупую, бескорыстную дурочку, вечного ребенка, женский вариант Питера Пена. Лучше тебя, наверное, нет никого.
- Так ты хочешь жить со мной?
- Нет, извини. Мог бы ведь соврать с три короба, но тебе не могу. Жить я с тобой не хочу. Точнее не могу.
- Ладно, - рассмеялась Катя, - даже не знаю, за что тебя и люблю. Вроде, не за что. Хоть прижмись.
- Это – легко. Катюнька, как же я тебя люблю.
Глеб прижался к Кате и сразу заснул. Абсолютно счастливым. Счастливее человека в этот момент на земле не было…

Глеб проснулся. В своей роскошной московской квартире. Рядом сопела не тощенькая Катюня, то ли мальчик, то ли девочка, а роскошная Лапа. Она так улыбалась во сне, что Глеб сразу понял, что снится ей кто-то, не известный ему, тот, кого она, действительно любит. Кому она не продается, а просто любит. А может быть, ей просто снилась какая-нибудь вожделенная сумка от какого-нибудь Гермеса. Еще Глеб понял, что родной город и Катюня ему тоже просто приснились. И, вероятно, он тоже улыбался во сне. Еще он понял, что любит Катюню, и, возможно, если бы она была рядом, ему бы не пришлось метаться по всему свету в поисках покоя и состояния, хоть отдаленно напоминающего счастье…Он понял, что с ней он бы смог найти счастье где-то внутри себя. Ведь именно там оно и должно быть.

Когда он ехал в машине на работу, перебирал в телефоне номера своих знакомых из родного города и размышлял, кто из них мог бы найти Катюню. А потом подумал: «Зачем? Да, и в самом деле, зачем?».