Тропарь Богородице

Хорошо что Покров день выпал на субботу. 
В храм пошли всей семьёй – большой праздник.
Вышли  затемно,  не позавтракав. Торопились занять очередь к отцу Сергию на исповедь.
За ночь  подморозило.  Громко хрустят замерзшие лужи под ногами.  Уже подходили к церкви, когда с неба посыпались редкие мелкие снежинки.

—  Зима  холодной будет, —  поправила Семеновна   шелковый платок на голове.
 Красивы-ый!  Сын старший, Колька, из Турции привез. В прошлом году  с семьей в отпуск ездили.  Целый год  деньги копили. И Семеновна с пенсии дала. Вернулись  черные, как черти. Шкура шматками слазила.
— Не хватит дров-то. Говорила Кольке – вези две машины. Не слу-ушаете мать. Шибко умные все.
— А  что  сразу Колька? — вступилась за мужа жена: тридцатилетняя баба, складная фигурой, да рябая лицом.  — Вечно Колька виноват у вас, мамаша.  Дров надо — Колька.  Избу поправить — Колька.  Огород  выкопать — тоже Колька!  Что вы Витьке ничего не говорите?  Колька баранку крутит сутками,  геморрой заработал, а Витька  бумажки в конторе перекладывает — деньжищи лопатой гребет.  Хоть бы газ в избу провел .
— Витьку не тронь. — Сказала, как отрезала Семеновна. — Он с детства болезненный. А на Кольке кирпичи  таскать  можно.

Витька шел  первый, курил папиросу  и не вмешивался в бабские разговоры. В отличие от  коренастого  брюнета Кольки, русоволосый  Витька  долговяз и тонок.  Семеновна души не чает в младшеньком.  Колька  знает, но не обижается.  Или вида не показывает.

Витька зябнет в сером утре, недоспал. Всю ночь капризничала  маленькая  дочка. Поздно вечером  температура поднялась. Пришлось договариваться с соседом, чтобы за поллитру отвез в город, в дежурную аптеку.  Да если  надо было бы, Витька бы не только в город среди ночи сорвался, он бы куда хошь поехал! Под утро девчонка успокоилась, задремала.  Разметались по горячей подушке темные кудряшки. Рядом с ней прикорнула мать. Они с Витькой души в дочке не чают - долгожданный ребенок.

Почти четыре года  Танюха не могла забеременеть. По врачам ходили, уйму денег истратили на лекарства. Да все без толку.

— Нашел жену непутевую, — ругала Витьку мать. — Тутошнюю надо было брать. На свежем воздухе и молоке выращенную. В городе все больные. Чем думал-то?  Шибко у-умный…
Витька молчал, виновато улыбался в ответ.

— Возвращайся домой, — велела  Семеновна. — Хватит по городским углам ютиться, деньги тратить.  Тут на свежем воздухе Бог даст и забрюхатит. 
— Не согласится Танюха в село, — оправдывался  Витька, — да и жить где?
— Мало чиво она там не согласится! Пусть родит сначала, а потом условия ставит, — громыхнула Семеновна кастрюлями в закуте. — Тут и  будете жить. Колька переедет в пристройку. Тесно им уже втроем, а там две комнаты.  А ты, со своей непутевой, ихнюю займешь.

На удивление Витьке жену не пришлось долго уговаривать — так сильно хотела младенчика. Перевез её к матери. Сам пока вернулся в город — за комнату  уплачено за два месяца вперед. Чего деньгам пропадать?

Семеновна отвела бесплодную невестку к бабке Сычихе.
Бабка  сунула ей в руки зверобою сушенного для окуривания, велела двадцать дней подряд тропарь Богородице читать.

— Так родит? — спросила Семеновна у бабки, когда невестка вышла.
— Эта - родит. Куда денется?

Через три месяца Татьяна понесла.


***
Перекрестились три раза, вошли в мерцающий рыжим светом храм. Исповедались.  Грехи по бумажке зачитывали – готовились к исповеди. Приложились губами к белой, сухонькой руке батюшки.
Благостно поет хор. Отец Сергий воскуряет ладан, неспешно раскачивая кадило.
Витька  молится – благодарит Богородицу за дочь. Просит у Святой Девы сына.
Свечи, купленные им в лавке, затрещали вдруг, заплакали и захлебнулись у  святого лика.
«К чему бы это?»
Колькина жена с надеждой шепчет что-то, застыв у иконы святого великомученика Пантелеймона. Чернявый парнишка рядом с ней, как две капли воды похожий на отца, боязливо оглядывается по сторонам.
Семеновна истово крестится, кланяется в пояс – грехи замаливает.
Причастились сладким красным вином и жесткой безвкусной просфорой.
Домой возвращались неторопливо, спокойные и чистые, как после бани. 


***

Колька  бросил машину на обочине.
Не нашел в пристройке жены и сына.

— Есть кто живой? — заглянул на материнскую половину. Тихо.
Мерно тикают часы на кухне, пахнет домом: картошкой, молоком, хлебом.
—Чо орешь-то? — громко шоркая ногами в больших мужниных тапках,  из комнаты вышла  Танюха.
Припухшее со сна лицо в светлом ореоле растрепанных волос. Невестка потянулась,  зевнула, сверкнула крепкими зубами. Короткая трикотажная рубашка  бесстыже натянулась на полной груди, подскочила вверх, показав Кольке русый треугольник кудряшек.

— В церковь все ушли. Исть будешь?
— Буду, буду, — впился  Колька глазами в выпирающие сквозь ткань  соски невестки.
Жадно схватил Танюху, приподнял  за подмышки и впился обветренными губами в её горячую, пахнущую молоком и ребенком грудь. 
— Чо делаешь-то? — жарко зашептала она, прижимаясь к нему мелко подрагивающим  телом, играя пальцами с его темными жесткими волосами.
— Соскучилась? —  задохнулся  от желания  Колька. Сунул руку с черными  полосками мазута под ногтями в горячий невесткин пах. Её ноги податливо раздвинулись, впуская его широкую, с загрубевшей кожей ладонь в истекающее соком лоно.
— Чо мне скучать-то? —  игриво прошептала Танюха, расстегивая ширинку Колькиных штанов. — Я мужняя  жена.
— Щас я покажу тебе, какая ты мужняя… — Колька опрокинул невестку на стол и со стоном вошел в её горячее нутро. Громко и яростно забился стол об стену, все ускоряя темп.
— Осторожнее давай, — сжала она бедра, не пуская Кольку в себя глубоко, — ребеночек у нас будет.  Сынок...
— Сыыыын, – задрожал Колька внутри невестки, извергая мощную горячую струю  семени.
 

Октябрь 2010