Дым

Пустынный пляж.
Ветер.
Забытый кем-то нательный крест
Бьется об ствол грибка.
Читаю Булгакова.
Думаю о тебе.

Из-за реки наползает дым – там горят леса. Когда-то они казались мне дремучими. Я проезжала сквозь них на автобусе или поезде, и они казались мне дремучими. И таинственными. Чудились за этими соснами и березами потаенные избушки на курьих ножках, лешии и русалки в озерцах. А еще поговаривали, что в этих лесах то ли ракеты спрятаны, то ли кладбище радиактивных отходов. Не известно, находил ли кто там ракеты, а вот ягод и грибов в этих местах было полно. Теперь  леса горят. Впрочем, с пляжа не видно ни лесов, ни зарева, лишь по мосту как-то неспешно, уже привычно и обыденно ползут пожарные машины. И еще наползает дым, наполняя воздух запахом сауны и отчаянья, стирая краски с неба, размывая берег напротив. Такое лето – кругом горят леса. Полстраны в дыму.

Я сижу на пустынном пляже. Загораю. Солнца не видно из-за дыма, но я фантазирую, что его лучи все же пробиваются сквозь мглу и румянят мою кожу. На белом песке следы чьих-то ног и окурки. Какой-то еще мелкий  мусор. Даю себе слово, что весь мусор, который останется после меня, снесу в контейнер – я же цивилизованный человек. А вот следы оставлю. До следующего дождя. Вот только, когда он еще будет? Дождь? На излете второго месяца беспросветного зноя уже кажется, что дождя не будет никогда. И осени не будет. И зимы. Когда-нибудь я посмеюсь над этими своими мыслями. А сейчас мне чудится, будто так жарко будет всегда. Будто природа сошла с ума и восстала против своих же законов. Глупость, разумеется, но сейчас я плавлюсь от жары, истекаю потом и мечтаю о белом пушистом снеге. Обжигающе холодном. Точно знаю, что к исходу февраля буду мечтать об обжигающе горячем солнце и о том, как буду вот так вот сидеть на пляже. Тогда мне, возможно, это тоже покажется чем-то несбыточным.

Иду к реке. Никогда ее не любила. Или любила? Она странная. Она мутная, грязная, стремительная, капризная, коварная и крайне непредсказуемая. Как истинная женщина. Она может встретить тебя ласково, обдать тебя прохладой, помассировть твои усталые ножки  мягким песочком, а может и подшутить: сбить тебя с ног – слишком бурный у нее нрав для равнинной речки… И отправить восвояси. А может и оставить себе. Может затащить в свои глубокие омуты, подсунуть корягу прямо под твою голову, когда ты безмятежно ныряешь в ее суетливые воды. Скольких погубила эта река… Никогда и никому не позволяла она плыть против своего течения. Разве что моторкам и пассажирским катерам вроде «Зарницы» в те далекие времена, когда они еще не были окончательно истреблены новой рыночной экономикой. Своенравная речка. Сейчас она смыла с меня пот, остудила и отпустила. Сегодня она  добрая. Или она исключила меня из списка своих потенциальных жертв. Тем более, что я была осторожна. И благоразумна. Сейчас я благоразумна. Надолго ли?

Ветер. С ним жара не так уж и невыносима. Читаю «Театральный роман» Булгакова. Старенькая, потрепанная книжица. Купила ее сто лет назад. Когда была еще влюблена в «Мастера и Маргариту» и студента-технаря Мишку, которому вскоре предстояло стать моим мужем. Как-то так случилось, что моя любовь к Булгакову оказалась более живучей, чем к мужу. Где он теперь, мой бывший муж? Студент-технарь Мишка, маменькин сынок и бабник? Да какая разница. Отболело. Прошло и быльем поросло. Булгаков… Сейчас он не уместен. Ветер.

С серебряным звоном нательный крестик бьется о металлический ствол пляжного грибка. И кто его, интересно, забыл? И вспомнит ли о нем? Рядом беседуют две интеллигентных старушки. Я испытываю почтение к старшему поколению, не всегда оправданное, но так уж меня воспитали. И я гоню от себя эту чудовищную догадку, что они лесбиянки. Очень похожи. Какой-то более чем дружеской близостью. Нет, этого не может быть. Не верю. Не знаю, но почему-то старые люди кажутся мне непорочными. Глупость, конечно. Сущая глупость. Может, это заблуждение происходит из наблюдений за моими бабушками, которые грехов-то своих мне не показывали, и оттого казалось, что у них их и нет вовсе. А я ведь тоже когда-нибудь состарюсь, и разве благородные седины как-то смогут уменьшить груз моих грехов? Седины могут лишь ввести в заблуждение. Но себя-то ведь не обманешь. И Бога не обманешь.

Старушки говорят о чем-то очень простом: о погоде, о небывалой жаре, о том, что картошка в этом году не уродилась, и помидоры совсем мелкие. О том, как какая-то женщина уснула в воде, а они думали, что она утонула, а женщина просто спала на отмели, и так это было смешно и удивительно – спать в воде.  Эти старушки вместе. И им хорошо вместе. И неважно, лесбиянки они, или, например, вдовы. Или просто матери семейств, которые сбежали от родных и от зноя поближе к прохладным водам реки. Это все неважно. Важно, что они не одиноки. А я… А я сижу тут одна-одинешенька на стареньком своем, детском еще покрывальце. Читаю чужие слова и слушаю чужие разговоры. И за весь сегодняшний день, не произнесла и пары фраз вслух. Молчание – это тяжело. Это наказание. А поговорить-то не с кем. И сейчас в этот солнечный день, затуманенный дымом лесных пожаров, под серебряный звон забытого кем-то нательного крестика, я невыносимо остро понимаю, как же сильно я по тебе соскучилась.

Я не знаю где ты. Не знаю с кем ты. Я уже не очень помню, как ты выглядишь. Тем более не представляю, как ты выглядишь сейчас. Я смутно помню твой голос. Я забыла твой запах. Я ничего не знаю о тебе теперешнем. Но я знаю, что ты самый любимый мой человек. И самый близкий. Самый далекий и самый близкий. Оказывается, так тоже бывает. Никогда не думала, что это приключится со мной. Но приключилось. Ты остался для меня далеким, но близким. А я для тебя… А я для тебя осталась всего лишь воспоминанием. Надеюсь, хотя бы приятным. Усмехаюсь. Горько. Сколько же мы не виделись? Почти три года. Когда мы расстались, мне показалось, что жизнь моя тогда и закончилась. Ан нет. Три года прошло, а я все живу. Сижу вот сейчас на пляже в праздной неге и дымной грусти и скучаю по тебе.  Я ничего не знаю о тебе теперешнем. Ты очень далеко. Твой номер телефона – единственное, что связывает меня с тобой. Если ты сменишь номер телефона, исчезнет последняя тонюсенькая ниточка, которая еще связывает меня с тобой. А может, она и оборвалась уже. Я давно не решалась тебе звонить.

Я боялась. Вдруг я позвоню не вовремя.  Вдруг ты не возьмешь трубку. Вдруг ты не захочешь со мной говорить. Вдруг нам уже не о чем с тобой говорить. Вдруг ты будешь со мной холоден. Вдруг будешь резок. Вдруг будешь равнодушен. Это самое страшное. Это будет значить, что я уже совсем для тебя ничего не значу. А мне это не понравится. Ох как не понравится! Я ведь больше всего на свете боялась тебя потерять. А ты так легко от меня отказался. Но пока у меня есть твой номер телефона. Пока у меня есть возможность тебе позвонить, пока у меня есть надежда, что ты мне ответишь, ты для меня не потерян. Ты со мной. Такой далекий и такой близкий.

Я решаюсь. Я беру в руки свой телефон и пишу тебе про пустынный пляж, про ветер, про крестик, про Булгакова,  про то, как я скучаю. Прячу телефон в рюкзак – я не надеюсь на ответ. А он приходит. Ответ. Ты пишешь, что это дивное хокку, и что ты хочешь еще. Это было не хокку, милый. Обычная смска. Я счастлива. Ты мне ответил. Ты хочешь чего-то от меня. Пусть всего лишь смску, похожую на странные японские стихи. Я улыбаюсь. Старушки поглядывают на меня подозрительно. Сидит девушка, смотрит в экран телефона и улыбается. А мне уже кажется, что сквозь дым пробивается солнце. И мне уже кажется, что дым неизбывной тоски уходит из моей головы и тонким лучиком в нее просачивается надежда, что мы когда-нибудь встретимся с тобой, и все будет как раньше. И я пишу тебе что-то о том, что мгла рассевается, и река несмело блестит под смутными лучами солнца, и мысли теперь мои текут спокойно и радостно.

А ты пишешь, что это уже не то. Предыдущее было лучше. А я отвечаю, что это были не стихи, что я просто пишу о том, что вижу и что чувствую. Я пишу, что не смогу удивлять тебя вечно. Тебя ведь нужно удивлять. Иначе ты теряешь интерес. А чем я могу тебя удивить? Ты попробовал всех моих плодов, запретных и не очень. Ты познал мое тело и мою душу. Ты прочитал меня и отложил на полку своих воспоминаний. Чем я могу тебя удивить? Разве что нечаянным хокку. Я спрашиваю, где ты? Ты отвечаешь, что укрылся от дыма в далекой стране, что летел ты туда семнадцать часов. И бродишь теперь в одиночестве по чужому городу, рассматриваешь храмы чужих богов и тоскуешь. А я пишу тебе, что мы сами выбрали одиночество, только не понятно, зачем? Ты молчишь. Ты мне не отвечаешь. Видимо, этот мой вопрос тебя не удивил. Могу предположить, что он тебя испугал. Ведь ты не знаешь ответа на него. И я не знаю. Ты молчишь. Тебя снова будто бы и нет. А мои мысли снова заполняет дым отчаянья.

Значит, ты укрылся от дыма в дальних странах. А я сбежала сюда. В маленький городок, скачущий по пригоркам к капризной, коварной реке.  В городок моего детства. От дыма я сбежала или от себя? В любом случае попытка бегства не удалась. И дым меня настиг, и от себя я никуда не делась. И Булгаков, и белый пляж, и река, и  незатейливый разговор двух милых старушек не спасает от щемящего пронзительного одиночества.  От пустоты. Иду к реке. Пусть своей мутной прохладой хотя бы на несколько минут спасет меня от зноя. Лишь от зноя.