Шизофилия

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность. Отрывок повести Шизофилия.

"У нас больные — в больницах, сумасшедшие — тоже в больницах, и там для них делают все, что нужно.
Увидите калеку, ползущего по улице — не беспокойтесь. Он ползет к себе в больницу или в милицию."
Из дневника Артура Аристакасяна.

В любой психушке всегда одинаковый запах. Не знаю, может быть, в других странах он иной, может там пахнет чем-то более цивилизованным — лекарствами с ароматизаторами, чистыми простынями, кофе из автоматов — но здесь, в России, да и во всём бывшем Союзе, он один и тот же. Тот самый. Тяжёлый. Сладковатый и гнилой одновременно.

Если закрыть глаза, если отрешиться, если поднести к лицу тряпицу, пропитанную этим духом — я узнаю. Сразу. Не ошибусь. Не перепутаю ни с чем. Даже если пройдёт десять лет. Даже если двадцать. Он где-то уже живёт внутри, как заноза, как плохо зажившая рана.

Запах безысходности. И тупости.
Не той, бытовой — а вязкой, тягучей, которая не лечится и не проходит.
Запах тоски, которая не кричит, а лежит пластом.
И одиночества.

Самого странного одиночества — среди людей. Среди толпы. Среди таких же, как ты. Людей, которых ты не выбирал. Людей, которые не выбирали тебя. Но вы вместе. Вы — семья.

Если и есть коммуна в самом издевательском смысле слова — это психушка.

Там всё общее. Даже дыхание. Даже паузы между словами.
Даже солнце.

Да, солнце… к нему я ещё вернусь.

А пока — с самого начала.

Серый корпус. Или несколько корпусов, наваленных друг на друга, как коробки на складе. Обычно на окраине города. Там, где заканчивается нормальная жизнь и начинается что-то промежуточное. Не совсем смерть, но уже и не жизнь.

Они все одинаковые.
Как будто их не строили, а клонировали.

Вместилища слёз.
Страданий.
И какого-то истуканского спокойствия.

У входа — дверь. Тяжёлая. С облупленной краской.
Дальше — решётки. Несколько.
И у каждого, кто здесь «работает», есть ключ.

Г-образная железка.

Простая.
Но это — власть.

Она всегда в руке. Или в кармане, но так, чтобы звенела при шаге. Чтобы было слышно. Чтобы помнили.

С её помощью открывают снаружи.
И закрывают изнутри.

И вот этот последний щелчок — он не громкий. Нет.
Но он отрезает.

Желания.
Надежды.
Попытки.

Дальше — «свободная территория».

Не тюрьма. Формально.

Можно ходить.
Можно сидеть.
Можно смотреть в окно.

Невротики. Дебилы. Имбецилы. Олигофрены. Шизофреники.
Все вместе.

Кучей.

Буйные — да, привязаны.
Но остальные… ходят. Живут. Существуют.

Палаты большие.
Кровати — рядами.
От стены до стены.

Проходы узкие.
Если разойтись — надо чуть прижаться.
Иногда — задеть.

На людях одежда. Чистая вроде. Но линялая.
Старая.
Перешитая.
Не по размеру.

Халаты висят. Или трещат.
Штаны сползают. Или режут.

И всё это — ничьё.

Казённое.

Казённая еда.
Казённая постель.
Матрас, который помнит десятки тел.
Подушку, в которой чужой запах.

И поверх всего — тот самый амбре.

Он не уходит.
Он в стенах.
В коже.
В дыхании.

Психушка хуже тюрьмы. Парадокс. Но так.
В тюрьме есть своё.
Здесь — нет.

Здесь ты растворяешься.

Врачи делают всё, чтобы ты стал как все.
Не выделялся.
Не выбивался.

Был частью.

Членом семьи.

Одним из.

Если ты шизофреник в активной стадии — тебя грузят.
Аминазин.
Аминазин.
Аминазин.

До состояния…
когда уже неважно.

Идёт доктор. Не свой. Пришлый. Дерматолог, к примеру.
Чистый.
Снаружи.

И за ним — дебил.

Безобидный.

Бежит.

— Доктор я вас знаю!
— Доктор я вас знаю!
— Доктор я вас знаю!

Слова текут.
Липнут.
Не заканчиваются.

— знаю… знаю… знаю…

И тут — санитары.

Они всегда рядом.
Как тени.

— Хрясь.
Коротко.
Точно.

— Бац.

Тело глохнет.
Фраза обрывается.

— Доктор я вас зна…

И всё.

Слюна.
Колени.
Слёзы.

Что он чувствует?
Боль? Унижение?

Нет.

Его просто возвращают.
Обратно.

Он ошибся.
Он не знает этого доктора.

Если ты не привык — ты не сможешь.
Есть не сможешь.
Пить.
Дышать.

Тебя скрутит.

Отвращение.
Страх.

И что-то ещё.
Очень неприятное.

Текучка среди санитаров бешеная.
Лица не запоминаются.

Кто идёт туда?
Студенты.
Менты на подработке.
Случайные.

Надо иметь здоровье.
И странное человеколюбие.
Чтобы не сломаться.

Или… стать своим.

Впрочем, лучше Антона Павловича уже никто не сказал.

Человек снаружи испытывает ужас.
Суеверный.

К этим местам.
К этим людям.

Они — парии.

Как больной сифилисом.
Как прокажённый.

Но здесь иначе.

Кошка.

Сбитая на дороге.

Вот образ.

Лежит.
Размотанная.

И ты видишь — ещё недавно это было живое. Тёплое.

А теперь — мясо.

И ты не можешь спокойно проехать.
И не можешь смотреть.

Так и здесь.

Ты понимаешь —
никогда.
ни при каких условиях.
не хотел бы оказаться внутри.

Они наказаны дважды.

Сначала — разум.
Потом — свобода.

И создаётся мир. Перевёрнутый.

Где врач — всё.

Гуру.
Бог.

Как сказал — так и есть.

Дышишь — потому что разрешили.
Ешь — потому что можно.
Солнце встаёт — по расписанию.

А если нет…

Если споришь.
Если думаешь.
Если не согласен.

Тебя грузят.

Кто был — не забудет.

Никогда.

Ни людей.
Ни семью.
Ни запах.

Этот Дом.

---

Это была преамбула.

Теперь — история.

Про то, как туда попадают.

История обычная.
Даже банальная.

Про человека, который…
вроде бы не должен был там оказаться.

Но оказался.

Или наоборот — именно его место.

Как знать.

---

«Тот, кто переживал настоящее отчаянье, поймет меня наверняка…»

(Жадан)

---

Лёха проснулся за секунду до будильника.

Не звук его разбудил — ожидание звука.

Тишина была густая.
И в ней уже что-то шло не так.

Сердце.

Оно спотыкалось.

Потом — рингтон.

Хриплый.
Скляр.

*…мы конечно утопим друг друга…*

— ****ь…

Сердце провалилось.
Потом ударило.

Горло сжало.
Воздух не шёл.

Он нащупал баллончик.
Холодный. Скользкий.

Пшик.
Ещё.

Кашель поднялся сразу.

С хрипом.
С привкусом.

— Дурацкий сон… мама дорогая…

Снилась охота.

Савка рядом.
Балахон — не по размеру.

Манок визжал.
Не звал.

Гуси уходили.

— Рано, Лёха…

Выстрел.

Потом ещё.

Профиль.
Динамик.

Пластик — в стороны.

И всё испорчено.

Окончательно.

Он сел.

Тело было… не его.

Чуть.

На кухне пахло вчерашним.

Жир.
Сладость.

Он ел.
Быстро.
Не глядя.

Телефон светился.

Текст — мимо.

— Есть надо осознанно… — всплыл Ренат.

— Да иди ты…

Он жевал.

Глотал.

Не чувствовал.

---

Подъезд.
Кошки.
Краска.

Лифт.
Не поехал.

Шёл пешком.

Каждый шаг — в грудь.

На улице — серо.

Люди одинаковые.

Лёха добежал до машины.

Сел.

Закрылся.

Стало чуть легче.

Коробка.

Своя.

Двигатель закашлялся.
Завёлся.

Он смотрел в стекло.

Капли.
Грязь.

И снова — Ренат.

— Вы стоите в пищевой цепочке…

— Да пошёл ты…

Печка.
Кондиционер.
Снова печка.

Не понял — холодно или жарко.

---

Ленинградка встала.

Сначала медленно.

Потом — всё.

Стоп.

Впереди — «Гелендваген».

Стоит.

Не двигается.

— Ну давай…

Не даёт.

Книга.

Слова текут.

Мозг — нет.

Он смотрит.

И чувствует — его смотрят.

Со всех сторон.

Он двигается в кресле.

— Нормально…

Не нормально.

Пробка дышит.

Живёт.

Чавкает.

Сигналит.

Женщина красит губы.

В зеркале — другое лицо.

Он отворачивается.

— Фервайле дох…

Ничего.

Он видит тоннель.

Из машин.

До горизонта.

— Да ну на хер…

Переключает воздух.

Как будто спасёт.

Пробка чуть качнулась.

Не поехала — именно качнулась.
Как будто огромный зверь под асфальтом перевернулся на другой бок.

Машины дрогнули.
Сантиметр.
Ещё.

И снова встали.

Лёха поймал этот момент телом. Не глазами — телом.
Где-то внутри, в солнечном сплетении, что-то отозвалось. Как толчок. Как будто его самого чуть сдвинули вместе со всеми.

Он выдохнул.

И сразу же — вдохнул слишком резко.
Воздух вошёл кусками.

Он закрыл глаза.

На секунду.

И открыл.

Мысль пришла не сразу.
Она как будто подползла.

Медленно.
Без слов сначала.

А потом — оформилась.

Все умрут.

Он не испугался.
Вот странно — не испугался.

Скорее…
удивился.

Он посмотрел вперёд.

На «Гелендваген».
На затылок водителя впереди — жирный, коротко стриженный, с красной складкой у воротника.

Посмотрел направо — там парень в наушниках.
Слева — женщина с губами.

Все.

— Все… — повторил он.

И вдруг картинка как будто съехала.

Не полностью.
Чуть.

Кожа на людях стала… тоньше.
Почти прозрачной.

Под ней — мясо.
Под мясом — кости.

Он видел.

Не прямо — как ощущение. Как знание.

И это было так просто.
Так очевидно.

Что его повело.

— Это же… — он сглотнул, но слова не сложились.

Горло сухое.
Язык липкий.

Он провёл им по зубам.
Соленый привкус.

— Кладбище… — сказал он.

Тихо.

Пробка — кладбище на колёсах.

И все — уже почти там.
Просто ещё двигаются.

Эта мысль не пугала.

Она… убаюкивала.

Лёха даже чуть улыбнулся.
Глупо.
Криво.

Глаза защипало.

Слёзы выступили сами.

— Ну и хер с ним… — выдохнул он.

И тут — резко.

Мысль сделала поворот.

Настолько резкий, что он сам дёрнулся.

— А если это не так…

Пауза.

— А если это… специально?

Он нахмурился.

— Ну… типа… флэшмоб?

Слово выскочило нелепо.
Но зацепилось.

Он ухватился за него.

— Ну а что… реально… — он уже шептал, быстро, сбивчиво, — все одинаковые… все едут… все смотрят…

Он оглянулся.

Люди не смотрели на него.

Но ему показалось — смотрят.

— …и типа… игра… — он сам начал запутываться, — ну… перфоманс… ****ь…

Слово повисло.

И в этот момент его накрыло.

Смех.

Резкий.

Неподходящий.

Он зажал рот рукой.
Но поздно.

Смех прорвался.
Короткий.
Сухой.

Сразу перешёл в кашель.

Он закашлялся.
Согнулся.

Грудь сжало.

Он нащупал пачку.

Достал папиросу.
Зажёг.

Руки дрожали.

Затянулся.

Сильно.

Дым вошёл глубоко.
Слишком.

Кашель снова.

Слюна.
Слёзы.

Он сидел, кашлял, смеялся и не мог понять — что именно с ним происходит.

Но отпускало.

Чуть.

Как будто волна схлынула.

Он откинулся.

Смотрел вперёд.

Картинка снова стала… обычной.

Ну почти.

— Дебил… — сказал он себе.

Но без злости.

Скорее — устало.

---

И тут всплыл Сан Саныч.

Как будто специально.

Лёха даже не сразу понял, откуда он взялся.

Просто — появился.

Стоит где-то в этой же пробке.
В своём «Крузере».

Руки на руле.
Спина прямая.

Лицо — камень.

Смотрит.

Не моргает.

И вот тут Лёха сразу успокоился.

Как будто проверка.

— Нет… — сказал он, уже уверенно, — нет, ***ня это всё…

Такие люди в флэшмобах не участвуют.

Такие — их придумывают.

Или ломают.

Он кивнул.

Как будто принял решение.

Докурил.

Выкинул окурок в приоткрытое окно.

Пробка снова дёрнулась.

Поехали.

Чуть.

Снова стоп.

Но уже не так.

Уже терпимо.

---

Он достал телефон.

Пальцы были липкие.

Экран не сразу отреагировал.

Он вытер руку о штаны.

Набрал Савика.

Гудки.

Долго.

— Савва Ильич… — голос вышел странный. Мягкий. Как будто он оправдывается заранее, — это Лёха…

Пауза.

— Что-то я… не очень… разболелся… на полную…

Он сам слышал, как звучит.
Фальшиво.

Но продолжал.

— Можно… сегодня… отгул…

Трубка щёлкнула.

Короткие гудки.

Лёха посмотрел на экран.

— Ну и нормально… — сказал он.

И сразу стало легче.

Решение принято.

Можно… выпасть.

---

Дом встретил тишиной.

Не уютной.

Пустой.

Как будто его там не ждали.

Он зашёл.
Не разуваясь сначала.

Потом вспомнил.

Скинул ботинки. Один сразу, второй — ногой.

Прошёл в комнату.

Сел.

Потом лёг.

Потом снова сел.

Не мог найти положение.

Тело было… не своё.

Чуть.

Он открыл пиво.

Глотнул.

Скривился.

— Гадость…

Но пил.

Медленно.

Потом быстрее.

Под ноги подсунул пуфик.
Не глядя.

Тот оказался мягче, чем надо. Нога провалилась.

Он поправил.

Долго.

Сигареты.
Пепельница.
Арахис.

Всё перед ним.

Как набор.

Он сидел.

Смотрел.

Не трогал.

Потом — резко.

Открыл ещё пиво.

— Давай… — сказал он.

Кому — непонятно.

---

Абсент стоял там же.

В шкафу.

С пылью.

Он достал его.

Провёл пальцем по стеклу.

Пыль собралась в полоску.

— Ну здравствуй… — сказал он.

Глупо.

Но сказал.

Налил.

На глаз.

Перелил.

Чуть.

Руки дрожали сильнее.

Сахар поставил.
Куски шатались.

Он их выравнивал.

Сосредоточенно.

Как будто это важно.

Очень.

Поджёг.

Огонь вспыхнул резко.

Синий.

Чистый.

Лёха завис.

Смотрел.

Не моргал.

Пламя было…
не таким.

Слишком ровным.

Он накрыл кружкой.

Ждал.

Секунда.
Две.
Больше.

Потом — трубочка.

Втянул.

Горло обожгло.

Резко.

— Сука…

Он отдёрнулся.

Но снова.

Втянул.

Потом — залпом.

Жидкость пошла вниз.

Как стекло.

Режа.

Он стиснул зубы.

Проглотил.

Сахар.

Липкий.
Тёплый.

Противный.

Он ждал.

Что будет.

Ничего.

Только тошнота.

Тяжесть.

Пустота.

— Ну и херня… — сказал он.

Тихо.

---

И вдруг…

Слёзы.

Просто.

Без причины.

Он сидел.

Сигарета в руке.

Пепел падал.

Он не стряхивал.

Смотрел в стол.

Плакал.

Не громко.

Но… глубоко.

Как будто изнутри вытекало.

Он не пытался остановиться.

Даже не понимал — зачем.

Потом вдохнул.

Резко.

Затянулся.

Дым обжёг.

Глаза защипало.

И в этот момент — поплыло.

И поплыло.

Сначала — мягко.
Как будто кто-то чуть сместил фокус.

Комната осталась той же.
Стол.
Пиво.
Пепельница.

Но между предметами появилось расстояние.
Неправильное.

Как будто они разъехались.

Лёха моргнул.

Не помогло.

Он потёр глаза.

Картинка собралась…
и снова поплыла.

— Нормально… нормально… — сказал он, но голос уже не убеждал.

Он откинулся в кресле.

Сигарета догорала.

Пепел упал на ковёр.
Он смотрел, как он лежит.

Долго.

Слишком долго.

И вдруг — Ирен.

Как будто кто-то включил другой слой.

Дом культуры.

Сцена.

Вигвам — смешной, картонный.

Но сейчас…
он был настоящим.

Ткань дышала.
Тени двигались.

Люди — не те.

Точнее — те же.
Но… искажённые.

Лица ярче.
Краска текла.

Смех — громче, чем должен.

Ирен шла к нему.

Медленно.

Или быстро.

Он не понял.

Её лицо было близко.

Слишком.

Губы шевелились.

Он не слышал слов.

Только движение.

И вдруг — она замолчала.

И посмотрела.

Прямо.

И как будто — сквозь.

Лёха вздрогнул.

Отдёрнулся.

Но не смог.

Тело не слушалось.

---

В углу стоял Сан Саныч.

Тот же.

Костюм.

Руки.

Взгляд.

Но…

Он был дальше, чем должен.

И ближе одновременно.

Как будто расстояние не работало.

Он смотрел.

И не моргал.

Долго.

Слишком.

Лёха почувствовал, как внутри поднимается что-то холодное.

Не страх.

Нет.

Холод.

Чистый.

Как вода.

— Да ну… — прошептал он.

Но голос не вышел.

Только воздух.

---

И вдруг — щелчок.

Как будто что-то встало на место.

И всё стало… ясным.

Резко.

Жёстко.

Комната вернулась.

Стол.
Пиво.
Сигарета.

Но…

Что-то осталось.

Внутри.

Как заноза.

Он сидел.

Смотрел.

Дышал.

Слишком осознанно.

Слишком… внимательно.

И в этой внимательности было что-то лишнее.

Как будто он смотрит не только глазами.

---

Он встал.

Резко.

Комната качнулась.

Он ухватился за стол.

Стол был тёплый.

Липкий.

Он провёл рукой.

Пальцы прилипли.

Он посмотрел на них.

Долго.

— Грязно… — сказал он.

И пошёл в ванну.

---

Вода шла.

Холодная.

Потом горячая.

Потом снова холодная.

Он держал руки под струёй.

Смотрел.

Кожа краснела.

Пальцы бледнели.

Вода стекала.

Смывала что-то.

Но не всё.

Он поднял голову.

В зеркале — лицо.

Его.

Но…
не совсем.

Глаза.

Они были…
глубже.

Или пустее.

Он наклонился ближе.

Слишком.

Нос почти упёрся в стекло.

— Ты… — сказал он.

Кому — непонятно.

Отражение не ответило.

Но…
как будто знало.

---

Он вернулся в комнату.

Сел.

Снова.

Тело уже не сопротивлялось.

Оно как будто… сдалось.

Он взял пиво.

Не глядя.

Пил.

Долго.

Пока не почувствовал — хватит.

Поставил.

Промахнулся.

Бутылка покатилась.

Упала.

Пена вытекла.

Он смотрел.

Не поднимал.

— Ну и хер с ней… — сказал он.

---

Время пропало.

Сколько прошло — он не знал.

Час.
Два.
Больше.

Или меньше.

Телефон зазвонил.

Где-то.

Он не сразу понял — где.

Потом нашёл.

Смотрел на экран.

Не брал.

Звонок оборвался.

Снова тишина.

---

И вот тогда…

Тогда стало понятно.

Без слов.

Без мыслей.

Просто — стало.

Что-то не так.

Не снаружи.

Внутри.

Как будто механизм…
сбился.

Чуть.

Но уже необратимо.

Он попытался подумать.

Собраться.

Но мысли не держались.

Скользили.

Уходили.

Он ловил их.

Не успевал.

— Так… — сказал он.

— Так… так…

И замолчал.

---

В дверь позвонили.

Резко.

Громко.

Он вздрогнул.

Сердце ударило.

Сильно.

Он встал.

Медленно.

Пошёл.

Каждый шаг — как через воду.

Он открыл.

На пороге стояли двое.

Мужчины.

Обычные.

Но…
слишком спокойные.

— Алексей? — спросил один.

Лёха кивнул.

— Нам сказали… — начал второй.

Он не дослушал.

Слова не складывались.

Он смотрел на их лица.

И вдруг понял.

Они…
уже знают.

Всё.

Про него.

И про то, что внутри.

Он отступил.

Они вошли.

Спокойно.

Как к себе.

---

— Пройдёмте… — сказал один.

Мягко.

Без нажима.

Но отказаться…
не получалось.

Лёха посмотрел на комнату.

На стол.

На пиво.

На пепел.

На ковёр.

Всё было…
обычным.

И чужим.

---

Он вышел.

Дверь закрылась.

Щелчок.

Тот самый.

Негромкий.

Но…

---

Машина.

Не его.

Сел.

Дверь закрыли.

Он посмотрел в окно.

Город.

Тот же.

Но…

дальше.

Как будто уже не его.

---

И вот тогда…

Он почувствовал.

Слабый.

Еле заметный.

Но знакомый.

Запах.

Тот самый.

Он втянул воздух.

Глубже.

Ещё.

Да.

Он.

Ошибки быть не могло.

Лёха закрыл глаза.

И вдруг…
успокоился.

Совсем.

Как будто всё стало на свои места.

---

В любой психушке всегда одинаковый запах.

И если закрыть глаза…
ты его узнаешь.

Сразу.

Навсегда.

И уже не забудешь.

Никогда.