Сказ о Еремее и внучке Нептуна

Во стародавние времена, во времена оны, когда ещё земля-матушка не ведана была роду человеческому, а человек с чудищами лютыми бился-ратовался, тогда и сложилось слово это, сказом переданное.
– Не отговаривайте вы мя, матушка да батюшка родимые, – рече Еремей-свет-князь, во путь-дорогу снаряжаясь. – Возвернуся я к вам с женой-красавицей, что светлее месяца ясного, краше зореньки утренней!
И порешил Еремей-князь: знать, судьба его на краю света ждёт-поджидает, пока сам за ней не придёт. Помыслил так – и ну сряжаться в дорогу дальнюю.
Поклонился он отцу с матерью до сырой земли, испросил благословения у Рода-Вседержителя. Взял с собой узелок со снедью дорожной, да злато-серебро на пропитание, да меч родительский, что заржавел в ножнах от долгого покоя, а после пустился в путь-дорогу навстречу Неведомому, навстречу Судьбе своей.
Долго ли, коротко ли шёл Еремей-князь путями-дорогами, но вот открылся пред ним град славный, диво-дивное. Стоят терема высокие с крышами узорочными, что золотом горят на солнышке. Всюду люди честные хлопочут, снуют туда-сюда, а в лавках товары заморские разложены — красоты невиданной, какой ни вздумать, ни взгадать, разве в сказке сказать.
Остановил Еремей прохожего-молодца, поклонился и вопросил:
— Скажи, добрый человек, где у вас невесты-красавицы живут, коих на выданье родители держат?
Поклонился прохожий князю в ответ и молвил:
— Есть у нас, княже, красавица писаная, да только сосватать её никто не может. Отказывает она всем женихам своим: всё ей не так, да не эдак. Слывёт привередливой да нравной, а в народе зовут её Забавой-забавушкой.
Выслушал те речи Еремей-свет-князь и пошёл той же порой свататься.
Вошёл он в палату светлую, а посреди, на подушках бархатных, ярким золотом шитых, восседает девица в наряде парчовом, что дороже жизни. Сидит — не шелохнётся, брови соболиные нахмурены. Няньки да мамки кругом суетятся: то подушки поправят, то поясок расправят, да низко кланяются, пикнуть не смеют.
Узрела девица-Забава князя, окинула его взором с головы до ног, словно соколица ясная на добычу смотрит, и вдруг рассмеялась звонким смехом, жемчугом рассыпала.
– Неужели ж ты, – молвила Забава, смехом своим звонким душу ему леденя, – впрямь удумал, что я тебе чета? Оглянись-ка на себя, добрый молодец! На князя ты не похож: меч-то у тебя ржавый, без ножен, без узорочья, без даров заморских, и рубаха на тебе простая, мужицкая. А вот кабы пожаловал ты в богатстве, како князю великому подобает, тогда б мы с тобой и о сватовстве речь держали.
Камнем тяжким застыла обида во груди Еремея. Никогда над ним, над княжеским родом, ещё так не глумились, не потешались. И тогда загорелось в нём сердце булатное: во что бы то ни стало, а заслужить себе славу великую, такую, что по всем землям пройдёт, до самого синего моря докатится. Помыслил так – и тотчас пустился в путь туда, где никто отродясь не хаживал и откуда живым не возвращались.
Долго ли, коротко ли шёл он дремучими лесами да топями зыбучими – срок тот неведом. Только скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И вот уже не слыхать стало ни звона колоколов над русскими деревнями, ни лая псов, ни петушиного крику. Даже на тропах звериных не стало видно следа человечьего: знать, вовсе ушёл Еремей за край земли, во сторону незнаемую.
Словно чудо дивное, закат алым пламенем охватил стар-лес, придавая деревьям очертания невиданные, каких прежде не видывал никто. В сумерках, на розовом зареве, переливались листья папоротника великого, словно самоцветы горючие. Ветер-поветрий в кронах играл, листвой шелестел, напевы свои древние вёл – то тихие, то грозные.
Тут усталость-матушка окутала путника покрывалом незримым, отяготила руки-ноги, смежила очи. Но неподалёку послышалось нежное пение девичье, слаще мёда и воды ключевой, а вместе с ним – шёпот вод, словно русалки речи вели. Надеждой брызнуло сердце Еремея: авось приведёт его голос к жилью человеческому. И пошёл он на тот зов, чая найти хоть единую душу да обрести ночлег в безопасности.
Когда Еремей раздвинул ветви кустарников прибрежных, что у рек густо разрастаются, стеной стоят непроходимой, открылся его взору побережье заводи тихой.
Берег был песчаный, светлый, яко злато-серебро рассыпано. Легкие волны-малютки то и дело набегали на песок, шептались меж собой и снова в глубину уходили. А в самых уголках заводи, где вода стоит недвижно, словно зеркало, цвели цветы красоты невиданной. Розовые, жёлтые, белые – пышные, большие, словно короны княжеские, а круглые их листья, огромные, по воде плавают, яко подносы царские на пирах золочёных.
В стороне той, откуда доносилось пение дивное, виднелась груда камней-валунов великих, седым мхом поросших. Спадали они в воду, будто створы ворот открытых, что ведут в заводь заповедную.
На камнях тех расположились девицы красные. Одна из них расчёсывала волосы цвета небесного, голубые, что с плеч спадают, а концы их в воду уходят, с травами морскими переплетаются. Другая девица сидела, колени обняв; платье на ней розовое, словно зорька утренняя, так блестело на закатном солнышке, что очим было больно глядеть. Края того платья сливались с волосами русыми и тоже в воду уходили, струились по ней, как туманы над озером. Сия девица пела, и голос её можно сравнить разве что с пением птицы райской, какой никто из живущих не слыхивал, окромя разве в вещих снах.
Третья же девица вовсе в воде находилась, лишь головушка малая, тонкими ручками о камень подпёртая, из воды выглядывала, словно цветок лазоревый.
— Что же за диво такое? — молвил себе под нос Еремей. — Не русалки ли это? Ведь в народе испокон веку ходили разговоры, что водятся в заводях тихих девы невиданной красоты, завлекают пением усталых путников да уводят за собой в воду омутную. И живых их потом никто не видывал. А у русалок, сказывают, примета есть особая: хвост у них рыбий, с пояса, и власы длиннющие, ибо от рожденья не стригутся.
Задумался тут Еремей и решил подойти поближе, расспросить их о печали своей. «Вдруг, — мыслит, — помогут мне девицы сии, дадут умный совет, укажут путь-дорогу?» И стал он по кромке лесной пробираться к ним тихонечко, словно медведь на водопой крадётся, чтобы зверя не спугнуть.
— Эй! — крикнул он, когда подошёл на расстояние голоса.
Всполошились девицы, встрепенулись, словно лебедушки, да разом попрыгали в воду. Только шум волны послышался да круги по заводи пошли.
— Что за невидаль такая! — воскликнул Еремей, диву даваясь. — Зря боитесь! Воин русский пред вами, богатырь. Только правде служу и справедливости!
Молвил так и оглядел с удивлением камни, что из воды торчали, будто следов ища девичьих.
Делать нечего – тишь да гладь кругом, лишь филины с совами перекликаются, да луна с водной рябью играется, лучи свои серебряные рассыпая.
Стал Еремей на ночь устраиваться. Постелил травы мягкой, чтоб сон был сладок, да развёл костёр, чтобы согреться и поесть в тепле. Костёр, известно, и хищника отпугивает, и нечисть всякую. Одна беда – свойство он имеет угасать, коли дровишек не подбрасывать. Заготовился Еремей впрок, поохотился на зверушку местную, изжарил, чем Бог послал. А на всякий случай привязал себя к дереву крепко-накрепко и вокруг пристанища веточек сухих набросал. Чтобы зверь, какой, удумав подкрасться, тут же выдал себя треском веток, ломающихся под лапами.
Вот сидит он к дереву привязанный, да зайчатину жареную поедает, а кругом тишина. Глядит на водную гладь, взгляда не отводит, но, увы, ничего не происходит.
А когда сладкая дремота стала веки смежать, и костёр догорать, к берегу подплыла одна из девиц.
— Здравствуй, добрый молодец, — запела она тихонечко хрустальным голосочком переливистым. — Откуда ты здесь и куда путь держишь?
Заворожённый Еремей не мог пошевелить ни ногой, ни рукой: такая слабость навалилась на всё тело, сковала его. Всё же, найдя в себе силушку, потянулся он за горстью хвороста, чтобы бросить в огонь. Когда пламя разгорелось ярче, он смог разглядеть её лучше.
Она прекрасна, так же как и голос её. В огромных очах отражался свет от костра. Сердце сжалось от такой неведомой доселе красоты.
— Эка дивный вы народ, однако! — начал он разговор неторопливо. — Голос я услышал, думал, люди здесь. А тут… вы!
— А чем мы тебе не по нраву? — задумчиво вопросила русалка.
— Как чем? Молвят люди, вы молодцев наших в воду затягиваете да топите…
— Страх-то какой! Чего ж ты тогда нас кликал? Али не боишься?
— Волю свою проверить хочу. Да узнать, правда ли то.
— Эка, какой смелый нашёлся! Да только зря волю свою на нас испытываешь. Мы — существа мирные, — русалка недовольно поморщилась. — Просто среди вас олухи встречаются: перед красотой устоять не могут — вот и топятся. Мы-то тут при чём?
— Так уж и не могут?!
— Люди разные бывают. Что одному странно, для другого обыденно. На себя вон погляди: сидишь как простак привязанный. Волю он испытывает, хе!
— Зря стараешься, не заденешь. Всё равно не отвяжусь — мне жить пока что хочется. А себя испытать причина имеется.
— И что же за причина такая привела тебя в заводь нашу, чтобы волю свою пытать? — усмехнувшись, спросила она.
— Ладно, ночь длинна, расскажу тебе про беду свою. Коли хочешь, конечно, слушать.
Рассказал ей Еремей про тоску свою, про любовь безответную. Долго они беседовали. Уж и звёзды на небе гаснуть стали. Говорит ему ясна-девица:
— Да, не стоит такая любовь подвига. Зря затеял ты путь свой дальний.
— Не скажи, не скажи, красавица. Докажу я ей, что достоин быть героем да князем великим. И полюбит тогда Забава меня.
— Ну, спорить с тобой не стану. Что упрям ты — убедилась. А я вот что тебе скажу: возьми меня в поход свой дальний. Я тебе ещё пригожусь.
— С чего бы это мне тебя, хвостатую, на себе таскать?!
— Ты ложись да спи перед дорогою. До полудня меня дожидайся. Коли до полудня не вернусь — можешь смело один идти, — посмотрела она на него испытующе и добавила: — Ну так что, дождёшься?
— Что изменится-то? — Но, подумав, ответил: — Да куда уж, дождусь. Но не более, — пальцем в небо потряс.
На том и распрощались. Делать нечего — впереди путь далёкий. Лёг Еремей спать, сил набираться. А тем временем русалка отправилась во дворец морской, за благословением деда своего любимого.
На дне синя моря, где царство Подводного владыки, запросилась на землю внучка-царевна непутёвая. От гнева царского все попрятались по углам да по раковинам. Во дворце белокаменном, что из подводной скалы высечен, где Морской царь на троне своём восседает, внучка Лили его с мольбой уговаривает:
— Отпусти меня, милый деденька! Я мир земной повидаю и вернусь. Обещаю тебе, ничего со мной не случится. Я ведь с тем добрым молодцем отправлюсь в путь.
— То-то и оно, что с молодцем. С человеком, стало быть. Ничего хорошего не выйдет. Не пара он тебе, внученька! Бросит он тебя, вот увидишь. Тут и думать нечего. Не пущу! Ты же сиротушка моя единственная, кто тебя, как не я приголубит. Да и не на что там смотреть особо, так хорошо, как здесь, нигде не будет. Ты вон глянь на самоцветы — каково? А цветы какие красочные! — и прав был Морской царь: красота морская ни с чем не сравнима. — Нет там ничего подобного. И опасность кругом неведомая. Пожалей старика несчастного. Оставь затею глупую.
— Умоляю тебя, отпусти! Сердце рвётся туда. Знать, судьба у меня такая.
— Нет, Лили. И думать забудь. Не пущу! — стукнул он посохом своим морским, что трезубцем зовётся, так, что круги по воде пошли да рябью поднялись.
Битый час она уговаривала, да всё впустую. Морской царь не пускал. Поплыла она восвояси, слёзы бирюзовые, словно жемчуг драгоценный, роняя, ничего вокруг не замечая.
— Лили! Лили! — вдруг послышался зов сестрицы родимой. — Ты поди ко мне, что скажу.
Подплыла к ней Лили, а та молвит, что поможет горю её. Схоронились они в сторонке так, чтоб никто не услышал, не увидел. Говорит ей тогда сестрица:
— Есть способ на землю уйти. Ты из воды выйди, осушись хорошенечко. Платье возьми какое-никакое, не пойдёшь же к нему нагою. — Огляделась сестрица по сторонам, да продолжила речь негромкую: — Вот тебе ножницы волшебные, мне от бабки в наследство достались. — Протянула она ножницы красоты неописуемой: рукоять вся резная, с каменьями самоцветными, а сами они из золота чистого. — Остриги ими волосы на мизинец — и увидишь, что получится. Только помни: раз в сутки, когда день с ночью сменяется, должна ты концы волос остригать, чтоб не вырос заново хвост.
Взяла ножницы Лили и поплыла на поиски одежды. Раздобыть платье на дне морском — не простое дело. Вот и приходится бедным жителям довольствоваться малым: затонувшие корабли осматривать да сундуки купеческие переворачивать. А товар там не ахти какой — изрядно морской водой подпорченный.
Подобрала себе одежу под стать красоте своей, подплыла к берегу, что наискосок от Еремеева становища находился. Огляделась, выбралась из воды, да вытянула хвост, что искрился под солнышком ясным, словно чешуя огненная.
Шли они лесами да полями, дни на ночи сменяя. Волосы у Лили всё короче становились, а здоровье — всё слабее да слабее. Только Еремей по незнанию али по неведению своему не замечал беды спутницы. Уж со счёту сбились, сколько лаптей сплели да истоптали.
Добрались они до леса дремучего, старыми деревьями украшенного, что ветвями увесистыми тень на землю бросают. Вдруг слышат — шум да потрескивание веток сухих. Подошли ближе, головы кверху запрокинули, видят: старичок-лесовичок на суку болтается, зацепился одеждой, никак не сорвётся.
— Что случилось-то, батенька? — молвил Еремей, путь наверх приглядывая.
— Ты бы помог для начала, а потом расспрашивал! — прошамкал старичок сердито.
— Так дурное дело не хитрое, — ответил добрый молодец, ловко взобрался на дерево, освободил тело повисшее и спрыгнул вниз, словно сокол ясный.
Постоял старичок, отряхнулся, покряхтел, а затем перевёл взгляд на путников.
— Ну, ничего в мире не меняется! — возмутился он, на Лили недовольно поглядывая. — Что вам дома-то не сидится?!
— Как же вы поняли, дедушка, что я человек не обычный? — Лили удивлённо всматривалась в забавного старичка.
— А ты себя со стороны видела? — старик недовольно хмыкнул. — Кожа у тебя больно светлая, солнцем не поджаренная. Глаза большие, ясные, как у дитя неразумного. Тело хрупкое, нежное… Неспроста такое бывает. Знаем мы, кто в наших водах живёт!
— Ты, дед, зачем на дерево лазил? — Еремей с нетерпением перебил старика.
— Я-то? — старичок растерянно посмотрел на юношу. — Мне синица-вещунья доложила о непорядке на дальней опушке. Ну, я чтобы не ходить — на дерево и влез, оттуда всё виднее. А там балдахинами своими зацепился да и повис — ни туды ни сюды!
— Ну и, чего увидел-то?
— Да ничего! Кругом зелено, листвы набилось — ничего не разглядеть!
— Ты чего, местный смотритель, что ли? Сколь ходим по лесам, а первый раз натыкаемся на лесничего! — усмехнулся Еремей.
— Лесничего! — старичок обиженно фыркнул. — Я здесь хозяин, лесовик. Всякая тварь лесная меня знает. А вы, гляжу, не простые путники: один — человек, а другая — и вовсе из моря-окияна.
— Ну, живу я здесь, вон тама, недалече, стало быть, — указал он рукой в сторону. — Заодно и за порядком приглядываю! Устали, поди, бродить-то? Может, ко мне зайдёте, заночуете?!
— С удовольствием, дидядко! — личико Лили осветилось улыбкой.
Домик у старичка был ухожен. Чистота и уют радовали глаз. По всему чувствовалось, что хозяин добрый да гостеприимный. Стали они на ночь укладываться. Вот уже и на дворе стемнело, зажгли лучину, поужинали. Девицу на печи уложили, сами лавки застелили. Разговор начали не затейливый — мужи, вестимо. Лили совсем уставшая, притомилась больно, вот быстро и уснула, оставив их без внимания.
— Ты мне вот что скажи, добрый молодец, — начал лесовик. — Зачем русалку с собой в путь взял? Ради забавы?
— Попросилась она, а мне поди одному скучно. Вот и взял её. Вместе-то веселее!
— Ради забавы, значит. А судьбу её не слыхивал?
— Да где уж там? — отмахнулся Еремей.
— Во, то-то и оно! — с укором погрозил пальцем дед. — Ещё бы дня три — и живот скончала бы, без воды-то.
— Это как так?
— Гляжу я на тебя — вроде не слепой, а дурак дураком! Ты волосья её видел? Коротки они больно!
— И что с того?
— А то! Стрижёт она их, чтоб путь с тобой продолжать в человечьем обличье. Знать, не пустил её владыка морской. Убежала самовольно! Как мать в своё время!
— Ты, старик, говори, да не заговаривайся. Мать-то тут при чём?
— Мамка её в своё время с таким же чудиком здесь проходила. Туда шли — такая же была. Та ещё чета! Только обратно ещё пуще было! Да ты пей отвар-то, не стесняйся!
— Чем же они так вас поразили?
— Девку мы вылечим. Главное — вам через болото перебраться, а там ей помогут. Там Ядвига живёт. Она знает, как русалке твоей помочь, — попытался уйти от разговора старик, да не тут-то было.
— Ты что знаешь — рассказывай! Не юли! Разберусь, не маленький!
Делать нечего, пришлось старику поведать, как ни много ни мало, а столько лет назад, сколь ныне девице, побывала у них её мать.
— … Он такой важный был, правильный. Всё богатым хотел стать да прославиться. Она — молчаливая такая, застенчивая, — старик Пантелей прищурился. — Это когда туда, значит, шли. А обратно она одна была…
— А он?
— Да шут с ним! — выругался Пантелей. — Тяжёлая она была. Здесь Ядвига младенца-то и приняла. Лили, стало быть.
— А он? — недоумевал Еремей.
— Нашёл, стало быть, что искал, — старик причмокнул и отвернулся.
— Это как?
— Да вот так! Не нужон ему был малыш с рыбьим хвостом! Понял? — Помолчав, добавил: — Они же такой же люд, как и мы. Только живут в водном царстве… И то — магия!
Задумался Еремей о несправедливой судьбе.
— Она болела очень, на руках у нас и померла. Дитя мы с Ядвигой в заводь снесли и владыке морскому отдали. Ох, и горевал он! Все болота с озёрами вокруг тогда осушил. — Старик вздохнул тяжело. — Ну, да спать пора! Утро вечера мудренее.

* * *
Не спалось в ту ночь Еремею. Злость какая-то навалилась, сковала тело, не давала покоя. Все бока он измял, а понять не мог, как такое могло приключиться.
Утро раннее пеньем птиц разбудило. Беспокойно и назойливо пели они, будто сказать что-то хотели, да человечьим языком не умели. Старик, выслушав птиц, засобирался в дорогу.
— И куда это вы спозаранку, дидятько, собираетесь? — спросила Лили, остригая очередную часть волос.
— Птицы горе на крыльях принесли: на дальнем пригорке зверь рысиху изранил, детёныш у неё без присмотра остался.
— И я с вами!
— Ну, пошли, коль не шутишь.
— С вами надо? — спросил Еремей, в горницу заходя.
— Не. Управимся, чай, до обеду.
— Ну, тогда я здесь по хозяйству покажусь. Крышу надо подлатать да заборчик подправить.
— Ну, бывай!
Еле уговорила старика Пантелея Лили рысёнка с собою взять. Убеждён был старик, что без мамки дитёнку не выжить, да и в дороге обузой им станет. На обратной дороге поведал старик, как им через болото пройти.
— Я уж больно давно не хаживал. Мы через живность связь держим. Черти в том болоте живут. Ох, и ликом они страшные: глаза как уголь горят, кожа чёрная, вместо носа — пятак, а вместо ног — копыта. До чего ж хитрые да вертлявые! Но слабинка у них есть: грибочки они одни любят. Вот энти самые! — он указал на забавные грибы. — При созревании они хлопают, испуская дымок. Вот они их находят и нюхают. Коли одного из них поймать да грибочком таким поманить — проведёт он вас через болото. Выходить за пределы круга болотного они не могут. Вот и довольствуются тем, что неподалёку растёт. Поутру они их ищут, когда солнце ещё не жарко.
Собрала Лили грибов, чтобы было чем черта манить. В дороге, что только не пригодится.
А тем временем Еремей все дела завершил. Сел на лавку, своих дожидаться. Вокруг живность снует разная: белка орешков принесла, ёж грибов… Эка дед-то какой непростой, коль любовь у животных к нему!
Поворчал он на девицу, но рысёнка взять всё же согласился. Стали в путь собираться.
— Помните: хитрые они больно! Зато свой срок на болоте коротают. Осторожней там будьте! — прощаясь, повторял неустанно старик Пантелей.
Вот и тронулись они в путь. На сей раз втроём, с рысёнком. Благо малыш крепкий был, сам топал рядышком. Рассказала Лили по дороге Еремею всё, о чём Пантелей наказывал. Еремей слушал молча. Переживал, успеют ли до Ядвиги добраться раньше, чем волосы у русалки закончатся. Вон как она исхудала да побледнела вся. А молчит, не жалуется! Странный народ, эти хвостатые.
Добрались до места без особого труда. Сели у пригорка, стали ждать.
— Что-то зябко как-то! — Лили потирала ладони.
— И впрямь холодновато. На-ка возьми, — Еремей протянул из заплечного мешка рубаху вязаную, материнскими руками сотворённую.
— Спасибо, — она робко приняла дар.
В кустах неподалёку послышалось шевеление. Солнечные лучи осветили влажное, массивное, иссиня-чёрное тело — огромного, больше обычного человека, черта. Из взъерошенных чёрных волос едва виднелись рожки. Всё, как старик сказывал: по пояс человек, а дальше густая шерсть до самых копыт. Зрелище ещё то! Глаза горят, из пятака пар валит. Жуть! Да ещё хвост длиннющий в придачу, с кистью на конце.
— Сидите тут! — приказал Еремей, а сам ловко перемахнул через пригорок и исчез в кустах.
Чёрт остановился, стал оглядываться по сторонам, принюхиваться. Почуял что-то не иначе, али посторонний звук услышал. Еремею это только на руку. Не успела Лили опомниться, как хвост черта на руку молодца намотан. Сам чёрт на четвереньки упал и взмолился:
— Чего ты хочешь, добрый молодец? Зачем меня скрутил за хвост?
— Мне на тот берег надобно! — молвил Еремей и затянул хвост потуже.
— Да легко!
— Знаю я вашего брата. За вами глаз да глаз нужен. Не один я, за них беспокоюсь, — указал Еремей в сторону пригорка, где Лили с рысёнком схоронилась. — Гляди обманешь — убью!
— Что ты, что ты! Проведу я вас! — моська черта приобрела забавные черты. — Идти, правда, долго — день и полночи.
— То-то же! Справимся.
Лили вышла из укрытия, и они направились в сторону болота. Хвост черта Еремей так и держал намотанным на руку, а в другой сжимал меч ржавый, что от отца достался. Лили шла позади, на руках рысёнка несла — в иных местах вода по пояс доставала.
Когда темнеть стало, привал на опушке сделали. Еремей из своего заплечного мешка скляницу с маслом древесным достал, светоч смастерил. Черт от огня вовсе опешил: шерсть ощетинилась, сердце так и колотилось, что все вокруг слышали. По всему видно было — жалко Лили черта бедного, но молчала она, Еремею не перечила. Отдохнув, снова двинулись в путь.
Когда совсем стемнело, послышалось множество всплесков со всех сторон. Еремей стал светочем водить, всё вокруг озаряя. Кругом началось шевеление жуткое — от страха аж сердце зашлось.
— Окружили, окаянные! Лили, вперёд! — почти толкнул он девицу перед собой.
— Стой! Мы тебе ничего не сделаем. Разговор у нас к тебе, — перед ликом Лили показалась бородатая морда черта. — Старейшина я. Дело у меня к вам тонкое.
— Чего же окружили тогда? — отпустил хвост черта Еремей, взяв рукоять меча обеими руками.
— Говорю же, дело есть! — спокойно ответил старейшина. — Здесь болтать будем или на сухое место пойдём?
Пришлось согласиться. Не дюже как-то от гостеприимства отказываться. Вот и пошли они в чертов омут, на беседу, на чай душистый. Сухое место оказалось опушкой с разбитым на ней лагерем, где стояли постройки затейливые. Черти, а живут не хуже людей!
— Яства свои предлагать не стану, — молвил старейшина, на каменный трон вскарабкиваясь. — По всему знаю, не всякий чужую пищу примет. Сразу к делу. Младенец у нас один приболел. Сами вылечить не можем. А вы мимо Ядвиги идти будете. Вот и просим его донесть до неё — она уж поможет, не откажет.
— А что же сами не снесёте?
— Если бы могли, давно снесли бы. А нам только до определённого предела ходить дозволено.
— Дак, тогда получается, что и младенцу не выжить. За пределами-то, — с умным видом рассуждал Еремей.
— Он совсем маленький, чист ещё…
— Странно как-то, — задумался Еремей, внимательно разглядывая собеседника. Но особых эмоций, кроме раздражения, старейшина не выражал. По всему стало ясно — историю своего народа не расскажет. Видно, помощи на судьбу ихнюю не имеется.
Щёлкнул пальцами своими костлявыми старейшина, и вынесли им кулёк тряпичный. Подали его девице. Заглянула Лили в кулёк, а там чертёнок маленький, худенький такой.
— Мы проводим вас, докуда можно. Авось успеете…
— Хорошо, — согласился Еремей, не раздумывая.
Снова в путь поспешили. На конце пути отдала им Лили мешочек с грибочками. Поблагодарили черти за помощь оказанную, попрощались с мальцом своим и ушли в болото.
Наконец добрались до избушки Ядвиги. Вот что поистине диво! Изба её живая, на курьих ножках. Ещё и своё гнездо имеется. Растерялись они, как хозяйку-то кликать. Чай, не каждый день такое чудо встречается.
— Эй, есть кто дома? — на вопрос Еремея повернулась к нему изба задом. Молодец от неожиданности возмутился: — Ты чегой-то пререкаться удумала?! А ну, повернись ко мне передом, а к лесу задом! А то ткну в тебя мечом!
Повернулась изба дверями к гостям непрошеным. Встала, как вкопанная.
— Это ктой-то тут раскомандовался, мечом своим угрожая истыкать? — послышался голос из лесу. — А знаю: птицы весть от Пантелея принесли. Стало быть, Еремей с Лили пожаловали! Меч-то ржавый — поди, гангрену занести им можешь!
Из дебрей вышла худощавая старушка. Изба помялась, гнездо разгребая, а затем уселась, уютно пристроившись. Отворила дверь старушка, гостей в горницу пропуская.
— Нам тут черти задание дали, — молвила Лили, кулёк протягивая. — Сказали, что знаете вы, что с энтим делать.
— Тьфу ты, господи! — выругалась Яга, заглянув в кулёк. — Вы идите в дом, я сейчас.
Они прошли в светлую горницу, по необыкновению просторную и наполненную уютом и теплом. Снаружи дом казался меньше, внутри же места было намного больше. Чудеса, какие! Мягкие плетёные кресла зазывали присесть и отдохнуть. Всюду кружева плетёные пленили взгляд. Расположившись удобно, они незаметно для себя уснули. Проснулись уже, когда обед поспел.
Когда русалка потянулась ножницами волосы остригать, Ядвига её остановила.
— Не надо! Прими лучше отварчика этого. Он тебе поможет.
Девица, не сопротивляясь, выпила его до дна. Тут же упала без сил.
— Не волнуйся за неё, отоспится, всё нормально будет. Ещё бы чуть-чуть — и всё.
— Она же не лысая? — удивился Еремей.
— Дело не в длине волос, а в их силе. Не от большой любви ей эти ножницы достались. С каждым остригом они часть её жизненной силы забирают.
— То-то она так слаба! Бедняжка! — он бережно переложил её на печь.
— Теперь она человек. Чтоб обратно русалкой стать — переродиться надо будет.
— Так она же…
— Гляжу, Пантелей уже рассказал её судьбинушку сиротскую. Да, водный люд, как и мы, человеческий облик имеют. А в воде жить им особая магия помогает. Выбор они такой в своё время сделали. Водный мир им больше по нраву, чем местные пейзажи.
— Чего же тогда он мамку её бросил?
— Страх разум застлал. Может, ещё что-то — Бог его знает. Не нам судить. Ты, вон, тоже зачем-то её с собой взял.
— Глупый был.
— Да нет. У нас у каждого судьба своя.
— По-вашему, так и должно было быть?
— Знать должно, раз случилось. Батьку её найдёте — сильно не серчай на него. Поди, у него тоже жизнь не сахар. Грех такой на себе полжизни таскать.
— Ой, мудрая ты женщина! — молвил Еремей. — Чего же тогда здесь свой век доживаешь, как и старец Пантелей, в одиночестве?
— Кто тебе сказал, что в одиночестве? Вон сколько здесь зверья всякого. Кто-то должен за ними приглядывать да чертям помогать. Ты доедай, да снеси гостинцев на болото. Скажи, что малыш у меня ещё пару дней побудет. Застудился он больно. Да водицы в речке, что неподалёку, набери — вёдра там. Искупать бесёнка надобно, ножки попарить. Она ещё долго спать будет.
— А почему чертям только до определённого круга ходить можно? И что значит «чист»?
— О, это длинная история. Я вам её вечерком расскажу. Вы, поди, заночуете?
— Конечно. Я тебе по хозяйству помогу. Всё, что скажешь, сделаю, — старушка в ответ мило улыбнулась.
— Вот и договорились, значит.
Пока Ядвига ворожила над бедняжкой Лили, Еремей выполнил все её наказы. Когда ходил за водой, нашёл диковинную вещь: пластина правильной продолговатой формы, размером с ладонь, переливалась всеми цветами радуги.
— Эко диво невиданное! — подумал Еремей. — Снесу-ка я эту вещицу девице, пусть полюбуется! Глядишь, не видала такого раньше, пусть в неё, как в зеркальце, смотрится! — сунул вещицу за пазуху и пошёл восвояси.
— На-ка, это тебе, — он робко протянул найденное Лили. — Играйся! Чай, интересная штучка!
— Ой! Такая прелесть! Бабушка, посмотрите! — Лили стала играть ею на свету, любуясь переливом красок.
— Дай-ка сюда! — Ядвига взяла вещицу в руки. — Ах ты ж! Вот хулиганка, сколько можно говорить…
— Вы о ком?
— Да здесь недалеко, — она испытующе посмотрела на Еремея, но, подумав, продолжила: — Дракониха в пещере неподалёку живёт, молодая, резвая. Сколько ей ни говорю, что беду, чешую разбрасывая, накликает — всё едино!
— Ух ты! Как интересно!
— Ты, гляжу, заинтересовался больно! — она посмотрела на него с тоской. — Неужто такой, как все? Сразиться хочешь?
— А что?
— Да ничего… Жаль… Она молодая совсем. Жить да жить…
— Да ладно вам, — махнул рукой Еремей. — Хоть взглянуть-то на неё можно?
— Это можно, — глаза бабули повеселели.
— Ну, вот и договорились.
На следующий день Еремей отправился в пещеру на встречу с драконихой. Действительно, находилась она недалеко за водопадом небольшой горной речки. Подойдя к пещере, он остановился и прислушался — ничего, кроме шума падающей воды. Как быть?
— Ну, чего стоишь, репу чешешь? — услышал он журчащий голос позади себя. — Аль, в раздумьях, куда своё ржавое орудие пристроить?
— Ничего подобного, — не оборачиваясь, ответил Еремей. — Я всего лишь взглянуть на дракониху хотел, а то только в былях слыхивал.
— А меч свой, знамо, просто так взял, чтоб красивым казаться? — голос стал совсем близко, даже ощущалось горячее дыхание в спину.
— Нет, врать не стану: кто его знает, что у тебя в голове, а вдруг набросишься?
Глухой смешок драконихи сменился на кашель.
— Как нашёл-то меня? Неужто Яга посоветовала?
Оглянувшись, Еремей к своему удивлению никого не увидел. Только хорошо всмотревшись, заметил нечёткие, смазанные контуры драконьего тела.
— Эко диво! — восхитился он, отпрянув на шаг, но, не устояв на мокром камне, пошатнулся.
Вмиг его подкинуло и забросило в пещеру силой недюжей.
— Хиляк!
— Скользко тут у вас, — робко оправдался Еремей, стряхивая с себя влагу.
В полумрачной пещере было необыкновенно тепло. Даже запаха необычного не было, о котором он в былях слыхивал.
Сквозь поток воды появилась голова драконихи. Невероятно большие глаза излучали мудрость природы. Перелив мелкой чешуи поражал глаз палитрой красок. Никакого отвращения! Она так же с изумлением смотрела на забавного человечка, как и он на неё.
— Ну, что: проходить будешь али здесь останешься? — усмехнулась она, встрепенув головой осторожно.
— Туда? — Еремей указал вглубь пещеры. — Там же темно!
— Дак, ты хозяйку впусти, светлее станет! — молвила дракониха. — Пещерка моя не простая. В недрах сей горы имеется камень волшебный. Он в себя свет солнца вбирает, а потом в темноте светится. Прямо как и чешуйки мои. Вот и выходит: когда я на солнышке побуду, то, словно фитилёк, зажигаю здешний камень солнечным светом.
— Ого-го себе премудрость! — поразился сказанному Еремей.
Она зашла полностью в пещеру, осветив телом своим всё вокруг дневным светом. Яркая вспышка света моментально исчезла, оставив лишь лёгкую резь в очах князя. Несмотря на то, что вход в пещеру располагался под постоянным потоком воды, внутри было довольно сухо и тепло. А шум воды, видно, поглощался тем самым особым камнем, ибо когда скрылись за поворотом, стало удивительно тихо.
Гладкий камень стен и потолка жилища мерцал, играя светом. Забавно, но тело драконихи оказалось гораздо менее похожим на змеиное, нежели представлялось Еремею. Крылья собирались за спиной так, что не выделялись, будто их там и не было. Когтистые лапки почти не отличались от человеческих — такие же пятипалые да проворные.
— У тебя имя есть? — спросила она, не глядя на него, доставая из ниши блюдо с яблоками румяными. Вместо сердцевины у них было вложено что-то вроде варенья малинового, да присыпано белым порошком. Вид, надо сказать, аппетитный!
— Есть. Еремей я.
— Ага. Значит, владыка мира! Вот откуда твои замашки борзые! — она радушно улыбнулась.
— Да я что?! Я ничего…
— Ага, вам, людям, только волю дай! Тут же на ржавый меч угодишь, — она покосилась на его именное оружие. — Небось, семейная реликвия? Прямо раритет!
— Чем богат…
— Ага, тем и машешь без устали!
— Да ладно, что уж там, — засмущался юноша, пытаясь спрятать меч за пазуху.
— Молодец! Присаживайся, — она указала коготком на широкий массивный пуфик, сшитый из бархата бордового с золотым узором. Сама уселась напротив, на точно такой же. Их разделял большой круглый стол из дуба крепкого, на котором красовались яблоки да две кружки кваса душистого.
Ненадолго воцарилась тишина неловкая. Гостеприимная хозяйка жестом указала на яства.
— Ты, поди, не в одиночку по миру шастаешь?
— А как? — совсем растерялся Еремей.
— Зрение у меня особое, да и знания хорошие, — промолвила она, указав на волосок рысий. — Стало быть, куда путь держишь?
— Хочу земли повидать тамошние, да героем вернуться!
— Оно тебе надо? Героем-то быть.
— Жениться хочу на Забаве.
— Чай, девица, значит, ретивая. А как же русалка?
Удивился Еремей такому раскладу, даже не знал, как отвечать.
— А что Лили-то?! Она просто погулять решила.
— Воно как?! Погулять значит! — дракониха лукаво прищурилась. — Ты, не серчай, молодец, ежели что не так. Только вот чтоб русалке погулять в такую даль, многим жертвовать надобно.
— Её право! Я ей не указ, — не выдержав взгляда, Еремей сорвался на вопль. — Откуда мне было знать?!
— А сейчас пораскинуть умишком не хошь? Они народ образованный, не чета люду. Твоя Забава небось вся в подушках сидит, о богатстве да славе мечтает? А взамен что даст? Не задумывался?
— Ну как, — растерялся Еремей, — женою будет. Детишек воспитывать.
— Ой и дурень же ты, как я погляжу! Ну да ладно. Ты мне ко времени пришёлся. Поможешь, ежели, — награжу. А коли нет, то ступай с миром!
— А в чём помощь-то? Мож, и награды не надо.
— Это уж мне решать. Давиче у меня зуб разболелся. Так вот, Ягу беспокоить без нужды не хочу. Удалить его надобно. Поможешь?
— А сама-то что же?
— Ты себе много зубьев надергал?
— Не-а, боязно!
— Вот и мне боязно.
— Что ж! Было бы сказано. Думаю, в лесу это сделать сподручнее…

***

— Вот эта ель, пожалуй, подойдёт для дела! — Еремей с важным видом пригнул молоденькую ель к сырой земле да закрепил её рогатиной, привязав к самой макушке верёвочку крепкую. — Вот так-то оно лучше! А ну, давай сюда свой зуб больной! Щас мы его сделаем получше любых дантистов заморских!
Бочком, недоверчиво подкралась дракониха к Еремею поближе.
— Это что за механизм такой? Может, лучше морской водицей прополоскать?
— Потом и прополощешь. А сейчас дай-ка свою челюсть красивую! Этот? — переспросил он, касаясь шатающегося зуба.
Услышав мычание согласное, накинул петлю свободного конца верёвочки на больной зуб. И охнуть мадам не успела, как он освободил рогатину, и макушка ели взмыла в небо, рассекая воздух. Верёвка натянулась… и — бац! На петле повис молочный зуб красавицы.
— Ох! — дракониха схватилась за челюсть лапкой, удивлённо уставившись на Еремея.
— Делов-то! — довольный молодец побрёл в сторону становища. — А имя твоё как же?
— Дожились. Где это видано, чтоб богатырь у жертвы имя спросил?
— Я не у жертвы, а у друга имя спрашиваю.
— Вон оно как! Марина я. Чай, от бриза морского по воздуху на последнем издыхании в эти края меня принесло. Яга с лешиком и откачали.
— Значит, Марина. Зуб себе оставлю? — дракониха согласно кивнула.

***
Воротился Еремей в новых доспехах — упакованный весь, хоть сейчас на пир.
— Ну вот и приоделся! А Маринку не обидел? — радостно молвила Ядвига, издали завидев молодца
— Нет. Разве можно сие чудо обижать?! Она поумней иных будет. Прозорливая!
— Мало их осталось на земле-то. А всё из-за способностей да знаний. Истребил их люд заморский. Коли хошь, расскажу, как дело было.
— Конечно, хочу!
— Было это в те времена, когда Землюшка-матушка вместе с солнышком круг почётный обрисовала. В ту пору драконы наравне с людьми существовали. Магов тогда посвящённых было видимо-невидимо. Боги в ту пору часто на землю спускались по нужде всякой, — Яга лукаво посмотрела на Еремея, словно вопроса ждала, но молодец молчал — видать, наслышан был. — Напророчили тогда предводителю драконов смертушку от человеческой руки. Да не просто смертушку, а смерть всего рода его драконьего от руки в ближайший оборот Земли рождённого. Испугался царь драконий, велел истребить всех новорожденных людей в царствии своём. Когда указ исполнять стали вассалы его, пожалел он о решении своём. Мало ли что Оракул вещает! Но люд тогда перепугался больно…
— Ещё бы!
— Малышей своих прятать стали. Одна дога в речку малыша пустила, а второго малыша с собой забрала в земли пустынные. Многие тогда бежали в те земли.
— Близнецы что ли?
— Да, они самые. Ну, так вот. Найденыша подобрала жена царева. Жаль ей его стало. Сама будучи на сносях. Воспитали они его, как родного. Когда молодцем малыш тот стал, позабылось уже давнее. Только при царе жить, знание его получать. Знания те магические. Что там получилось между ними, не знаю. Только молодец пропал тот. По допросам всем бежал, боясь гнева отцовского. Какого гнева — не понять, неужто отец бы его не помиловал. А через некоторое время объявился, только чужой уж больно. Стал он разделения народа требовать.
— Ну, дак люд, как я понял, царским вассалам прислуживал?
— Так поведено было испокон веков. Не прислуживал, а работал…
— Ты же тоже человек, а не дракон, почему же по их сторону сказываешь?
— Я-то? На родословные не делю. Только кара была сильной, жестокой. На родного сына царя кара пала и на его народ. Он в то время правил.
— Брата значит названного?! — хмыкнул недовольно Еремей.
— Разделение прошло успешно. Добился сын названный, чего хотел. Ушёл он с народом своим. Поговаривают, и брат его рядом был. Язык-то разный. Вот он речи его принимал телепатически да переводил на родной человеческий.
— Не понял, это как же он рос и знания получал, языка не зная?
— Вот то-то и оно!
— Сдаётся мне, брат у него был близнец! Подменили, знамо!
— Я того же мнения, а тот, что рядом был, — обыкновенный переводчик…
— Складная сказка. Только при чём тут истребление?
— Народ тот, расселившись, знания о драконах получил. И использовал в своих целях. Сформировалось мнение с веками, что драконы опасны. Появились легенды о сердцах их и магии крови драконьей. Мол, в крови омоешься — неуязвимым станешь, сердце мудрость даст вечную. Вот и стали охотиться на драконов, убивая их почём зря. Как вон ты! Кто за славой, кто за мудростью, кто за богатством несметным.
— Жуть какая! Кто их разберёт… Зато человек свободным стал!
— Человек свободным стать не может. Он им всегда и был. Ровно настолько свободным, насколько сам того желал.
— Мудро сказано! — в разговор вмешалась Лили. — Чай, и наш народ не просто так в воды ушёл. На то тоже причины были.
— Ну, что, и у вас прародитель змею на груди пригрел?
Русалка недовольно фыркнула и отвернулась вовсе.
— Не совсем, — Яга разлила чай по кружкам. — Их народ ещё ранее в воды ушёл. Ещё боги на земле жили. Они тогда территории делили. Вот её народу моря и достались.
— Вот это дележка! Вершки — корешки! — выругался Еремей. — А черти тоже свою предысторию имеют?!
— А что, они тебе не рассказывали?
— Нет, — отрезал Еремей.
— Поумнели, хитрявые! Им на болотах вольготно.
— А чего же тогда за круг выходить нельзя?
— Этим только волю дай. Ежели им болото в благодать, представь, каково им везде будет?!
— Мутно изъясняешься! — Еремей погрозил пальцем.
— Натура у них такая, что в омутах им жить вовеки вечные. Хитры больно!
— Ну да ладно. Понял, не дурак. Мы на рассвете двинемся. Поди загостилися у вас тут.
— Хорошо. Я тогда в дорогу вам соберу чего-нибудь, — оторопела бабуля. — Утро вечера мудренее. Отдыхайте перед дорогой!

***
Глава 2

Шли они лесами, полями, по меткам указательным, в сторону, где отец Лили остался. Еремей исправно дичь добывал, Лили готовила. Как-то разбили лагерь у озера — места уж больно красивые — и прожили там неделю. И вот уже собрались в путь, запасы готовили, а Еремей с рысёнком на охоту раннюю ушли.
Неспокойно рысёнку в то утро было: мяукал, идти отказывался, всё в сторону лагеря оглядывался. А когда вернулись, понял Еремей, что зря к рысёнку не прислушался: Лили пропала. Самое загадочное — рысь след взять не мог: всё по кругу ходил, принюхивался да песок чихал.
— Что же здесь произошло, Серый? — так рысёнка Лили назвала за окрас его дивный. — Ну не улетела же она?!
Три дня и три ночи искал её Еремей, отчаялся совсем, а что делать — представить не мог. Смирившись с неизбежным, собрался уже далее следовать, только тут рысь в сторону лесной чащи ощетинился.
— Кто здесь? — растерянно молвил Еремей.
— Это ж я, любовь твоя! — ветви деревьев раздвинулись, и из-за них показалась тощая зелёная фигура — толи женщины, толи ребёнка.
— Тьфу ты, жуть какая! — Еремей сплюнул в сторону. — Скажешь тоже…
— А что, я хуже этой бледной воблы? — заистерила кикимора.
— Скажем, не первой свежести, — хохотнул Еремей. — Ты что, давно здесь наблюдаешь? Много ль видела? Что же три дня ждала?
— А с чего ты решил, что я отвечать тебе стану?! — она надула губки и набычила взгляд.
К счастью Еремея, такой нечисти у него и дома хватало. Он без труда находил способ разговорить её сородичей, так что и в этот раз не сомневался в своём остроумии.