Дундук

        Приближающиеся холода - с заморозками по ночам и обнадеживающими оттепелями днем, уже не оставляли сомнений в приближении зимы, хотя веселые проблески яркого солнца, и редкие теплые деньки, сбивали с толку: дарили робкую надежду на то, "что может все еще рассосется", и вернется лето.
    Все-таки, осень -  удивительная пора! C запахами прелой листвы и ягод рябины, раздавленных на тротуарах; с тонкой примесью горечи дыма осенних костров и печеной картошки, в промытом холодными дождями воздухе,- золото года уходило, и жаль было его отпускать.
    Как жаль бывает отпускать от себя припозднившуюся прекрасную гостью, которая подарила много ярких минут наслаждения и переживаний, опустошивших душу, оставляющую после себя только тонкий запах восточных духов и тихую грусть!

         Сегодня, выходя из дома и увидев на обочине дороги первый робкий снежок, спрятавшийся в пожухлой спутанной траве от не уставшего еще греть солнца, и, вдохнув холодящего, с ароматами осени, воздуха, я ощутил приятное волнение от оживших в моем сознании ощущений из далекого детства: с таким же первым снегом, таким же воздухом и теми же, щекочущими ноздри, осенними запахами.
        Нахлынувшее, вдруг, словно магический жест, воскресило в моем сознании картины прошлого, - далекого прошлого, - те, детские, еще первые, впечатления о мире, в котором предстояло жить, и которые впечатываются в сознании любого человека навечно и живут в нем, не давая забыть детство.  Я мысленно вернулся в то время, когда мне было еще около четырех или пяти лет, и воспоминания эти связаны для меня с ощущением жуткого холода, с неудобной шубой, которую долго одевали, с тесными и колючими, негнущимися валенками, которые превращали ноги в протезы, затруднявшими движение и которыми надо было уметь управлять, чтобы передвигаться.
   При ходьбе, я постоянно запинался. Меня тянули за руку, больно сжимая пальцы, голая рука вылезала из рукава, морозный воздух щипал кожу, забирался в рукав. Если я падал, меня поднимали, ставили на ноги, поправляли сползшую с ладошки варежку и, одергивая полы шубки, отряхивали снег, снова крепко сжимали руку и продолжали тащить вперед.
    Я покорно плелся, не выражая протеста, так как мне делали одолжение - выводили гулять! Работал ногами - старательно переставлял негнущиеся валенки, загребая ими из стороны в сторону; верхом голенища валенки больно терли ногу под коленом, но я терпел; позже, на этом месте, обнаруживалась пунцового цвета полоса.
   Мама, раздевая меня после прогулки, ахала, удивляясь моему терпению, заглядывала мне в глаза, спрашивала:
  - Что же ты не сказал, что валеночки тебе трут, сынок? Мы одели бы еще одни чулочки...
   Я ничего не говорил в ответ, для меня было уже хорошо то, что с меня сняли эти "чугунные" валенки. Они сиротливо стояли на полу в прихожей, прислоненные противными жесткими голенищами к стенке печи и блестели капельками воды, от растаявшего в домашнем тепле, не обметенного с них снега.
   Потом, когда с меня снимали все "доспехи", я, сидя в кухне, возле печи, почесывал натертые валенками места и млел от тепла и домашнего уюта и был даже очень рад, что гуляние мое закончилось.
   Еще большие страдания и муки я испытал от желания отца приучить меня к катанию на лыжах. Тут надо пояснить и то, что лыжи в то далекое время, когда я делал свои первые попытки их «укротить», да и позже, были в нашей местности чуть ли не самым большим развлечением и самой большой доблестью мужского проявления. Снегу зимой было много. Снегопады и метели заваливали улицы, переметали прочищенные дорожки от дома к дому, засыпали все вокруг так, что не существовало ни заборов, ни дорог.  В некоторые зимы крыши дворовых построек плавно переходили в сугроб, и кататься можно было прямо с крыш, как с горок! В такие дни, чтобы пройти от дома к дому, сходить в магазин или добраться до школы, приходилось одевать лыжи.

 На лыжах ходили охотники, лесники, почтальоны.  Детские забавы зимой, -  с санями и лыжами, снегом, горками, трамплинами, замысловатыми препятствиями, -  где было полно разновозрастной детворы, резвившейся с утра до вечера, занимали все наше время. Кто-то со свистом и снежной пылью лихо носился по склонам, были и неудачники, навалявшиеся в снегу, с завистью поглядывающие на проносившихся мимо товарищей. Я лишь восхищенно смотрел на тех и на других, не решаясь двинуться и боясь упасть.
   Надо ли говорить, что и мой отец, и его отчим: мужчины нашей семьи считались очень хорошими лыжниками?
   Отчим моего отца, Павел Александрович, работавший главбухом в леспромхозе, за долгие годы работы, обходя в зимнее время лесные делянки и склады древесины, "наматывал" за день не один десяток километров. Это был большой и нескладный мужик, с обветренным лицом, изрезанным глубокими морщинами, большим мясистым носом и оттопыренными ушами. Редеющие светлые волосы, он, причесывая, старательно укладывал на облысевшей голове от уха к уху, долго стоя перед зеркалом, после чего долго дул на зубья расчески, и убирал ее в нагрудный карман синего френча со стоячим застегнутым воротником.

  Этот стоячий воротник всегда приковывал мое внимание и казался мне каким-то пыточным элементом, которые люди носят, как наказание... Когда он сидел за столом и ужинал, я, стоя в стороне видел, как жесткая лента воротника врезается в его массивный затылок и шею, создавая над своим краем нависшую щетинистую складку кожи. Если он качал головой, то складка перемещалась по краю воротника, и набухала, становясь лилового цвета, если он наклонял голову вбок. Он часто закидывал руку с носовым платком на затылок и протирал вспотевшую шею, вытягиваясь из воротника и проводя рукой по кругу. Расстегивал он этот неудобный, как мне казалось, воротник только когда собирался спать, и, раздеваясь, снимал свой френч.
  Я его побаивался в основном из-за угрюмой внешности, и когда он приходил домой, то я старался избегать встреч с ним; не шумел, когда он дремал в кресле после ужина, сидя около русской печки. Я не помню, чтобы я с ним разговаривал или чтоб он интересовался мной: в моей памяти он так и остался «отчим отца», не став для меня «Дедом».
    Все это: и френч за ужином, и жесткий воротник,  и потеющая от этого шея, составляли какой-то особый, непонятный мне тогда, способ людей поиздеваться над собой. Таким же неизбежным и непонятным издевательством для меня оказались валенки, а еще больше – лыжи! 

 Зимой, взрослые занимались работой и хозяйством, в свободное время, бегали на  охоту,  ходили на угодья, чтобы погрузить и помочь вывезти сено, оставленное в стогах, совершали переходы в соседнюю деревню к приятелям или знакомым, чтобы посидеть за столом с традиционным деревенским угощением, выпить по кружке «кислушки», затянуться самосадом и посетовать на беспросветность послевоенной жизни.
   Добраться в соседнюю деревню сквозь снега и занесенные проселки можно было только на лыжах, пробираясь по руслу ручьев и речушек, словно по гладким и ровным дорогам. Cлучалось, что Павел Александрович запрягал в розвальни казенную лошадь и мы ездили в санях, если ехать надо было с бабушкой, или за чем-либо, что надо было перевезти, но и в этом случае, он брал с собой и лыжи.

   Во времена моего детства лыжи делали из липовой доски. Делали в основном сами, или просили мужиков, кто в этом деле особенно преуспел и занимался столярным делом с удовольствием.
   Я не помню, чтоб даже разговор заходил о том, чтоб их купить в магазине. Деньги на это не тратили. Да и зачем? Ведь фабричные лыжи были узки и проваливались в рыхлом снегу, носок у них часто ломался, когда лыжа глубоко зарывалась в сугроб, да и ботинки в самые слабые морозы не спасали ноги от холода.
   Вот и получается, что катались мы все на «деревягах», и устройство их было весьма просто: доска, с загнутым слегка носком и утолщением в середине - платформой,  с прибитой на нее резиновой пластинкой, чтоб под валенком не натаптывался снег. Крепления не было: две скобы и петля из сыромятной кожи, куда продевали носок валенка.

   Так, в один из вечеров, когда я сидел и почесывал очередные потертости от неудобной одежды, отец, придя домой, принес мне такие лыжи. Взойдя на крыльцо, он стряхивал веником снег с валенок, слышно было, как он топал по досчатым ступеням. Я слышал, как он звякнул щеколдой и как скрипнула входная дверь, его шаги в сенях. Дверь ширкнула обивкой по косяку, впустив в дом клуб тумана от морозного воздуха, с ним и отца, - в овчинном полушубке, шапке и валенках.
  Он снял шапку-ушанку, с болтающимися тесемками и приткнул её на вешалку, что-то прислонил к стене, чего я сначала разглядеть не смог, и стал стягивать полушубок и валенки.

   - Е-е-х, и мороз же сегодня, черт его дери! - крякнул отец, садясь на скамью у печки и разматывая портянки. - Ларис, смотри, ноги совсем замерзли, несмотря на то, что на мне портянки и носки!
   Мать вышла из-за загородки, где была обустроена кухня, в фартуке, с испачканными тестом руками:
   - Говорила-ж тебе: надевай шерстяные...
   Я стоял рядом с матерью, мы оба глядели, как отец, корча гримасы, разминал замерзшую ступню, покряхтывал при этом:
  - Вот, пальцы ни хрена не чувствуют, смотри, Лариса: точно отморозил!
  - Да будет, тебе, Юр! Ты вечно преувеличиваешь! Если бы ты их отморозил, пальцы были бы белые, ну, ну, где, покажи!
Мы с матерью рассматривали ступню отца, а он старательно тер пальцы. Конечно, никакого обморожения не было, он, как всегда, любил хоть чем-то привлечь к себе внимание.
   Растерев озябшие пальцы на одной ноге, он принялся растирать другую, также покряхтывая и кляня сильный мороз.
Мать ушла доделывать стряпню к ужину, убедившись, что с отцом и его пальцами ног все в полном порядке, а я остался стоять и сочувственно продолжал наблюдать за тем, что он делал, тем более что он мне сказал:
   - Вот, Мишка, глянь сюда, какие лыжи тебе дед Паня сделал! Будешь теперь на них с горок завихеривать, как все настоящие пацаны! Знаешь, как я в свое время катался? У-у-х! Одна нога здесь, а другая там!... Лучше меня никто в деревне не ездил! А знаешь почему?.. А-а-а!.. - многозначительно протянул он, - не знаешь! А потому, что мне лыжи дед Паня делал! - Слышь, Ларис?! - обращаясь уже к матери, громче произнес он, повернувшись и глядя за угол печки.
 
   Он часто докучал ей этим часто повторяемым “Слышь?” при каждом обращении:
  - Слышь?... Я, как лыжи сломаю, иду к матери, а она: "Пань, а Пань? Юрке лыжи новые сделай, а то те, что были, - уже ни куда не годятся!"
  - Это она его все "Паней" называла, чуть что: "Паня, Паня!" Ха-Ха! А он её слушал, - сопит, - но делает! Ха-ха-ха! - подтрунивал отец над своим отчимом.
- Слышь, Ларис?
- Юр, сколько можно? Ты уже про это рассказывал!

   Я недоуменно смотрел на него, не в силах ничего ответить, - для меня это была новость, - так как видел только, как на лыжах бегают и катаются с горок другие, не знал еще, что такое "завихеривать", и почему я это должен обязательно делать, и что в этом хорошего, так, что отец кивком головы в сторону стоящих у стены, продернутых в петли креплений, заостренных темных досок, сказал мне:
   - Вот это лыжи для тебя, посмотри! Завтра пойдем в огород, - будешь на них кататься.
 
    Я подошел, глупо таращился на эти темные деревяшки с ремешками, провел пальцем по запотевшей ошкуренной поверхности, - за пальцем остался след.

   - Ты поверни их, посмотри, они с канавкой! Cпециально, чтоб прямее ехали, - сказал отец, - и крепления, вишь, кожаные, не тряпка какая-нибудь!
   - Юр, давай, мой руки и садись за стол, я пельменей постряпала, сварила тебе на пробу, - раздался из-за печи голос матери.
   Отец сгреб валявшиеся на полу портянки, закинул их на печь, и прошел в кухню.
   Я остался в прихожей, крутил и рассматривал мои лыжи, стараясь угадать смысл и свойства этого, неподвластного еще мне предмета. Единственное, что понравилось тогда, так это кожаные, бежевого цвета ремни. Они источали знакомый запах конской упряжи, и я понял, что наличие этих ремней означает, что «запрягать» в них будут меня.
   Утро следующего дня выдалось таким же морозным, как и накануне. Мать долго собирала меня, продевая варежки, скрепленные не резинке сквозь рукава, натягивая и заправляя в штаны рубашку, сначала всовывая ноги в  валенки, затем старательно заправляла в валенки штанины, потом завязывала шапку, так, что щеки мои вылезли вперед пузырями, а рот не открывался.
   Мы с отцом вышли в огород. Здесь было больше снега, чем во дворе, так как весь снег со двора вывозили и вываливали в огороде.  Гора набралась преогромная или это так мне тогда казалось, из-за моего юного возраста и малого роста? - не знаю.

   Огород наш был на длинном склоне, так что кататься было можно. Отец разложил лыжи на снегу.

   - Продевай валенки в крепления, - сказал он мне, присев на корточки, - я тебе ремни потом завяжу. Я неуклюже, приступками, стал подвигаться к лежащим на снегу лыжам, так как валенки привычно терли мне ноги ниже коленей, и таскать их, негнущиеся, я еще толком не научился. Снег сердито похрыкивал, проминаясь под моими шажками, но было не скользко. Опершись одной рукой на руку отца, я приподнял ногу, стараясь попасть валенком в петлю крепления.

 Отец, поддерживая лыжину и мой валенок за пятку, просунул носок в крепление, скомандовал:
 
 - Ну, теперь давай просовывай другую ногу, так же, как и первую, Я перевалился на ногу, которая уже была в креплении, встал на ней, и только попытался подтянуть к себе второй валенок, лыжина подо мной проскользнула немного вперед.
   Я шмякнулся на задницу, а рука, которой я хотел упереться о снег, провалилась, да так, что снег набился в рукав, и в варежку, обжигая мою голую, вылезшую из рукава шубы руку, колючим холодом. Встать самому не было никакой возможности, я сидел, нога была просунута в крепление и согнута в колене, край валенка больно резал под коленом.  Другая нога была вытянута назад и у меня не было сил ее подтянуть под себя из-за негнущегося валенка а рука не найдя опоры, увязла в снегу.

 - Эх, растяпа! Не можешь встать на лыжи! - сказал отец, взял меня за воротник шубки подтянул вверх, с его помощью я смог выпрямить ноги.
  Одной ногой я стоял уже с надетой лыжиной, а другой вновь попытался попасть в другое крепление, плохо сохраняя равновесие. Руками я беспорядочно размахивал, помогая себе в попытке совместить несовместимое: удержать равновесие и попасть ногой в крепление.
   С какой-то попытки мне все-таки это удалось, носок валенка слегка поддел и зацепил петлю крепления, обрадовавшись, я попытался продвинуть валенок дальше, от этого лыжина заскользила и я вновь, взмахнув руками в попытке устоять, завалился, теперь уже вперед и в бок, провалившись в снег уже обеими руками, которые снова оказались облеплены холоднющим снегом. Отец что-то сказал, смысла чего я не понял, и снова рванул меня за воротник, да так, что я захрипел от надавившей на горло застежки, а лыжи на валенках свободно заболтались в воздухе.

   Когда он меня отпустил, лыжи встали буквой "Х", пришлось ему повторить попытку, я снова засипел, от сдавливавшего горло воротника, но я постарался быстро выправить лыжи, чтоб избавиться от удушья.  И чем быстрее я старался это сделать, тем хуже они меня слушались, и уже буква "Х" из лыж получилась в области задников. Так продолжалось несколько раз: он дергал меня в воздух, а я хрипел, пытаясь посмотреть вниз одними глазами от невозможности наклонить голову, а ногами повернуть валенки так, чтоб лыжи встали ровно.
   Отец явно нервничал, обнаружив мою такую неуклюжесть, а мне было больно, душно, холодно и еще я был очень напуган тем, что не знал, чего он от меня хочет и хотел уже заплакать, как очередная попытка поставить меня на параллельные лыжи оказалась удачной. Отец опустил ворот моей шубки, мне стало легче дышать, я насупился, откуда-то из груди у меня раздался звук, что-то вроде "мы-и-ы", похожий на стон. Я старался не заплакать, давя в себе страх и жалость, наклонившись, глядя вниз, на заостренные концы черных лыж на ослепительно белом снегу, чтоб не показать свое смятение отцу.

 - Ну, вот, - встал, наконец! - сердито сказал он, - теперь я тебя подтолкну, а ты катись вниз!
   Он положил мне руку на спину и стал пододвигать меня к уклону. Лыжи как утюгами проминали рыхлый снег, я обреченно стоял, чувствуя руку отца. Но вот и уклон! Я заскользил вниз, не зная как управлять этими страшными, черными досками, не умея еще держать равновесия, еще миг, - мои ноги завернула какая-то неведомая доселе сила: снежная пыль, удар по лицу чем-то твердым и холодным, снег в рукавах, за воротником, на лице и ужас!

 Лежа в сугробе, ворочаясь, чтобы встать, я слышал шаги отца. Он поднял меня, снял с меня лыжи. Я отер лицо, варежек не было, они застряли глубоко в снегу, стоя, я выковыривал снег из-за воротника. Губы мои были разбиты о кусок смерзшегося снега.

  - Эх ты, дундук! Надо ж было держать равновесие! Ни хрена у тебя не получается! Ладно, иди домой, я тебе такие хорошие лыжи принес: думал, ты кататься на них будешь, а ты? – я ничего не ответил.
  - Дундук, ты, Мишка! Вон, посмотри, как пацаны-то катаются! - он показал на ребят вдалеке, катающихся с горок. - Да если бы им дать такие лыжи!?

 Я поплелся домой. Дома, одиноко сидя у печки "голландки", в горнице, прислоняясь к теплой её крашеной поверхности грудью и щекой, отогревая замерзшие руки, всхлипывая и прерывисто вздыхая, как после плача, я жалел себя, думая о том, что никакой я не "дундук" - просто я не могу справиться с этими непослушными лыжами, а лучше бы кататься с этих горок на санках; что на санках так весело и интересно, что так захватывает дух от скорости, и никогда с них не упадешь, а будешь просто лежать, а тебя будет качать, когда они будут съезжать с горки, а когда проедешь до конца, санки сразу остановятся, и можно будет какое-то время полежать и посмотреть в высокое небо; и может там будут проплывать облака, и можно будет смотреть, как облака наплывают друг на друга; и ловить открытым ртом падающие из этих облаков снежинки, пока не надоест, и снова бежать в горку - и снова катиться...

 Так я сидел и мечтал, и чувствовал почему-то, что я реально качался, -голова моя поплыла куда-то, - я вздрогнул, открыл глаза, облака сменились качающимся потолком - мама укладывала меня спать, подкладывала под голову подушку, и, подтыкая с боков, закрывала меня теплым, разноцветным лоскутным одеялом.


Рецензии
Очень правильно выписаны душевные переживания маленького мальчика. Пожалуй, впервые я не пожалела о том, что не знала отца. Мама всегда была и есть строга. Но такой любви и поддержки я больше ни от кого не получу. Только она ,,накроет и укутает'', подоткнув одеяло со всех сторон. Почему-то все чаще стала испытывать желание, чтобы меня гладили по голове. Как в детстве. И прижимали к плечу. Просто так...
Спасибо Вам, Михаил, за возникшую возможность вспомнить...
С уважением, Наташа.

Мать Моржиха   08.10.2015 16:27     Заявить о нарушении
Как у Чехова, нянька Марина говорит: - Каждому хочется, чтоб пожалел кто... :((

Этот рассказик первый. И спасибо Самому Честному Рецензенту, что поощрил меня к творчеству, несмотря на очевидные провальные слабости текста. Спасибо и Вам, Наташа! За снисходительность и доброту в оценках моих скромных творческих усилий!

Михаил Никитин 7   08.10.2015 16:52   Заявить о нарушении
Михаил, понятие снисходительности очень опастно. Во всяком случае в отношении моих откликов на Ваши работы. Что чувствую, то и говорю.
Посмотрела отклик Честного Рецензента. Что-то он был немногословен в оценке Вашей работы.) Вот мою работу ,,Схимник'' он просто расчленил. И мне не совсем понятен его намеренный троллинг моей работы. Как-то все эти дела не стыкуются. Возможно, я с этим вопросом попробую разобраться. Если, конечно, Геннадий оправдывает свой ник и будет со мной предельно честен.)

Мать Моржиха   08.10.2015 17:48   Заявить о нарушении
Мне несколько повезло с рецензией столь компетентного человека, - замечательного поэта. Он за сто лет не вышел бы на меня, и не заметил бы, если б не мой друг - Вера Июньская. По её рекомендации Геннадий уделил время моему тексту, и прокомментировал.
Не знаю, право, кому повезло больше: мне, - что у меня есть такой замечательный друг, как Вера, или Вам, - когда Геннадий разглядел в Вас поэта, и как поэт, повёл с Вами такой заинтересованный и доверительный разговор? О таком "разгроме" многие мечтают!
А попроси за Вас друг, разве стал бы Геннадий так выкладываться?

Думаю, у Вас - бинго! А мы с Верой плачем... :(((

Михаил Никитин 7   08.10.2015 18:20   Заявить о нарушении
Михаил, подоплеки бывают разными. Рецензии тоже. Думаю, именно эта моя работа заслужила корректной рецензии, но не троллинга, тем более со стороны Честного Рецензента, который, кстати, сейчас зашёл на ,,Схимника'' с ленты рецензий. К Вере я заходила пару раз, но, возможно, не ,,туда'', т.к. ее работы не произвели на меня должного впечатления, пусть она меня простит. Просто факт выхода на меня Геннадия более чем странен. Умный человек не может быть настолько глуп, чтобы вестись у кого-то на поводу. И, кстати, стихов моих он не читал. Если только с другого сайта код именем Читатель.) Рецензию я удалила.)

Мать Моржиха   08.10.2015 18:54   Заявить о нарушении
Не знаю, что и думать... :(

Михаил Никитин 7   08.10.2015 19:00   Заявить о нарушении
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.