Дача. Отрывок из повести Зона обратимого действия

Роман проснулся от звуков музыки, доносившися снаружи. Наверное, вернулся Павел подумал он. Плавным движением соскользнув с кровати, более похожей размерами на футбольное поле, и, накинув рубашку на обнажённый торс, спустился в холл этого огромного, но удивительно уютного дома. Дизайнеры постарались на славу, создавая удивительное сочетание комфорта, сверхсовременных удобств и вместе с тем, атмосферу спокойствия и защищённости. Роман остановился на минуту, впитывая в себя ауру надёжности и веры в happy end, прямо-таки пронизывающих весь этот огромный дом.
Пройдя через кухню и затемнённую веранду, Роман выбрался к бассейну с баром, где и столкнулся лицом к лицу с очаровательнейшей женщиной, лет тридцати, с прямыми, пронзительно белыми, в полумраке, волосами и горящими на правильном лице голубыми глазами. Идеальная фигура блондинки,  в полупрозрачном халате, накинутом поверх купальника, казалось бы дымкой окутывающим тело достойное резца величайшего из скульпторов. Высокая грудь, осиная талия, длиннющие ноги... Всё это в ореале зрелой, законченной, совершенной красоты. Очарование, соблазн, предложение игры и ожидание поклонения наполняли ауру этого ангела, держащего в левой руке наполовину наполненный бокал. Движения её были полны эротизма, взгляд небесно голубых глаз светел и манящ. Полуоткрытые губы, блестевшие от лёгкой плёнки алкоголя, покрывавшей их, казалось бы звали испить напиток любви, насладиться нектаром наполнявшем их, не останавливаясь ни перед чем. Такого сочетания сексапильности и привлекательности Роман не встречал в жизни ещё никогда. Может быть слабое подобие этого мелькало на экране телевизора или кинотеатра время от времени, поражая мужские умы, но вот так, в непосредственной близости, на расстоянии прикосновения... Нет, это просто наваждение какое-то! И тут наваждение заговорило, на удивительной смеси трёх языков, мелодичным голосом, звуки которого, рассыпаясь по поверхности воды бассейна, словно колокольчики, переливаясь отражались от глади и словно блёстками, собираясь в хоровод, обрамляли фигуру стоящей перед ним Венеры.
- What a surprise! Comment sa va? Ты наверное Рома? Я жена твоего отца, Лана. Выпьешь со мной? -- Выстрелила женщина в ошарашенного парня.
- Bien sure, Madame! Can't refuse! -- приходя в себя ответил Роман. Вы угадали, я Роман. Очень приятно познакомиться с вами. Вы самая очаровательная из всех женщин, встреченных мною в этом полушарии!
- O, да ты настояший Gentleman, - обворожительно улыбаясь, в тон ему, промолвила Лана. – Достойный сын своего отца!
Лана наполнила бокалы Серебрянной Текилой, именно той, которая производит эффект замедленного взрыва, незаметно проникая в самые глубины подсознания и захватывая мыслительные центры, отключая предохранители морали, привитые нам с детства обшеством и приличием.    
Роман, в силу особенности своего организма, не пьянел никогда. Даже наркотики оказывали самое незначительное воздействие на него, что когда-то отвратило его от приватной компании Виталика, любившей иногда расслабиться с помощью травки или экстази. Кстати, зная об этом, тот же Виталик, как его непосредственный начальник, совершенно без зазрения совести пользовался этим в интересах фирмы, когда надо было довести до определенного уровня восприятие очередного возможного партнера или чиновника, сохраняя трезвую голову и ничем не замутнённое сознание. Вот и сейчас, принимая бокал с Теклой из рук этого воплошения красоты и соблазна, по имени Светлана, он ни на миг не принял во внимание дозу налитого спиртного, способного оказать термоядерное действие разрушительного порядка на сознание обычного человека, особенно слабой женщины, однако понимая, что вот Лане-то пожалуй уже более, чем достаточно. Как говорится, последствия непредсказуемы.
Как в воду глядел. Лана, продолжая беспечно шебетать, влив в себя очередную порцию и отставив пустой бокал на барную стойку, начала медленное движение в такт зазвучавшей музыки. Ритмические и полные эротизма движения, переходили в захватывающее действо, которое и танцем-то называть уже было невозможно. Скорее это было магическим воздействием, колдовством слияния музыки и движения, вкупе с полумраком заднего двора, послужившем сценой, создававших эффект незримой сети, набрасываемого на зрителя, приправленного пряностью соблазнения, если не совращения, учитывая разницу в возрасте.
Лана, кружась в танце, всё ближе подходила к сидевшему за стойкой Роману, который не мог оторвать глаз от совершаемого ей, полного первобытной силы, олицетворявшего женское начало, танца. Она скинула полупрозрачный халат, оставшись в одном купальнике, минимум ткани которого скорее оголял, чем прикрывал великолепное тело этой совершенной физически женщины. Скоро дыхание её уже долетало до губ Романа, а запах разгорячённого танцем тела, окутывал его целиком, завораживая и всё глубже затягивая в тиски желания, противостоять которому не мог ещё ни один мужчина, из когда-либо из живших на Земле.
И, чувствуя, что он тонет в пучине этих глаз и утопая в накатывавшей откуда-то снизу живота животной, в полном смысле слова, страсти и желания обладать этим прекрасным телом, чувствуя что он теряет себя, преврашаясь в самца, Роман потянулся остатками меркнувшего сознания к тому, что поселилось в его сердце недавно, захватив его целиком, к тому, что давало ему силы перенести всё случившееся недавно с ним, к чувству, которому преклонялись и поклонялись все влюблённые мира сего. И оно удержало его на поверхности бытия, дав отстранённое осознание ситуации, дав силы произнести спокойным голосом:
- Остановитесь, Лана...
Потянувшись к пульту, Роман следуюшим движением отключил звучавшую музыку, а Лана, оказавшись в тишине, вдруг замерла посреди исполняемого па, и мнгновенно протрезвев, спрятав лицо в ладони и отвернувшись убежала в дом.
А Роман, оставшись один, вдруг вспомнил строки своего друга, стихи, казалось бы написаные именно о том, что только что произошло на его глазах:

О, как чаруеще прекрасны,
Изгибы тела твоего!
Как обжигает взгляд горящий,
Тех глаз, что утеряли дно...

Как колдовством полны движенья,
Какой энергией полны!
Шепчу, остановись мнгновенье!
Твой танец ввеки не забыть...

Кудрей рассыпанных пшеницей,
По беломраморным плечам.
Улыбка проскользнёт зарницей
По полным чувственным губам.

Волшебно мызыки плетенье!
Как смел и лёгок каждый шаг.
О, как же сладко наважденье!
И тает сердце танцу в такт..

***
Несколько минут спустя, войдя в дом, Роман нашел её с чашкой кофе  в руках, сидящей на диване возле камина в глубоком кресле, фактически утонувшей в его об'ятиях. Он тоже налил себе кофе и спросив разрешения, и не получив его, присел на диван напротив.
И тут, она начала говорить, сбиваясь и захлёбываясь, перескакивая с одного на другое, меняя темы бессвязно и теряя нить повествования. Это было похоже на словесный взрыв, на водопад, на извержение вулкана, на лавину, давно уже ждавшую маленького толчка, чтобы доести всем то, что копилось и наслаивалось годами в самой сокровенной глубине её существа.
Она рассказывала и рассказывала, о себе, о своих отношениях с Павлом, отцом Романа, о золотой клетке, в которой она оказалась соединив свою жизнь с Павлом, как душа её билась в ней, о стены холодности и закрытости этого мужчины, которого она полюбила всем своим сердцем, отдав всю себя, но вынужденная играть роль этакой тупой, анекдотичной блондинки, поскольку любимый ею человек не воспринимал её по другому, о том, как она хотела ребенка, но Павел всегда отказывался от этого, не об'ясняя ничего, как замкнут и категоричен он становился, если речь заходила о чём-то, что по его мнению не касалось её никоим образом.
Она же, будучи прирождённой актрисой, исполняя роль недалёкого существа, полностью согласного с мужем, внутренне протестуя созданной ей же самой ситуации, не могла уже ничего изменить, боясь разрыва отношений. И именно из-за этого противоречия, в поисках чего-то, что дало бы выход накапливаему несоответствию, под воздействием алкоголя, из-за внешней похожести сына с отцом, вдруг решила сбросить всё это  на него, позабыв о морали и приличиях.