Саша

А ведь как здорово в осеннем лесу! Рано утром, когда по ложбинкам еще стелется рваными белесыми хлопьями туман, когда воздух пропитан сыростью и смесью запахов подгнившей травы и хвои, когда вокруг нет спешащего забиться под все складки одежды гнуса, нет комаров, когда все тихо и спокойно; и лес уже словно готовится лечь на прохладные простыни, укутаться в одеяло сугробов, сладко зевнуть и уснуть до журчащей весны.

Здорово, говорю я. Конечно, говорит Саша. И мы вместе идем по этой осенней сказке, впитывая в себя ее тишину и запахи. На моей спине большая клетчатая сумка, я держу ее за ручки у своего правого плеча, иду, согнувшись под ее тяжестью, иногда спотыкаюсь о вены корней под ногами. Голая земля, покрытая узором артерий. Красиво, блин. Пот течет по спине, смешиваясь с кровью, дальше вниз за ремень, впитываясь на пояснице в плотную джинсу. Он течет со лба, течет по вискам, по носу, каплями падает на губы, холодный и соленый. Я отплевываюсь. К черту его, когда такая красота и тишина вокруг. Это здорово, повторяю я. Да, говорит Саша, это здорово.

А хочешь, я расскажу, как я любил тебя тогда, спрашиваю. Расскажи, говорит Саша. Я чуть подпрыгиваю, поправляя съехавшую вбок со спины сумку. Ручки ее впиваются в мои ладони, в пальцы. К черту боль, когда так красиво вокруг. И я рассказываю ей, как все тогда было. Как мы тогда пришли к ней компанией, пили вино, слушали хриплую Дженис Лин Джоплин на кассетнике и что-то друг другу рассказывали, пытаясь говорить громче, чем шум вокруг. А потом все ушли, а мы остались. Она разделась, легла в постель и попросила ее не трогать. Мы снова говорили, почти до рассвета, допивали вино, пока она не уснула. Она потом лежала и спала, на боку, втянув одеяло между ног, а я сидел рядом, смотрел на нее и сходил с ума.

Ты помнишь, как это было, спрашиваю я. Конечно, я помню, говорит Саша. И я рассказываю ей, как мы шли тогда по такому же красивому и тихому лесу. Я держал ее за руку и дрожал, то ли от холода, то ли от возбуждения, то ли от всего вместе взятого. Она тогда остановилась и попросила поцеловать. Я осторожно поцеловал ее в краешек губ, а потом словно с цепи сорвался. Я впивался в нее, кусал в розовые соски, ногтями раздирал в кровь ее бедра, неистово бился в нее. Снова и снова.

Сумасшедший, говорит Саша. Я просто любил тебя, говорю я. Почему ты уехала тогда, Саша?

Я замечаю большую поваленную сосну. Дерево лежит совсем рядом, на склоне. Хвоя, местами еще не опавшая с веток, рыжая, почти красная; шапка корней, еще в глине. Я подхожу к яме у корневища, сбрасываю со спины тяжелую сумку и раскрываю ее. Мы пришли, говорю я. Я встаю на колени рядом с сумкой и достаю из нее Сашу. Сначала ее руку. Кажется, это левая рука. Я смахиваю запекшуюся кровь с ее запястья, сгибаю эту руку в локте и аккуратно укладываю в яму. Я достаю другую руку и пристраиваю ее рядом. Затем основную часть, торс. Я достаю ее ноги, поделенные в колене. Две ноги - четыре части. Затем ее голову. Я люблю тебя, говорю я. Целую ее голову в холодные складки губ, прижимаю к себе, к животу, и ложусь в яму, согнувшись и подобравшись, как зародыш в утробе, рядом с кусками ее тела.

Теперь мы всегда будем вместе, говорю я. Конечно, говорит Саша.