Акула пера

отрывок из романа «Акула пера»

1.

— Разве это правильно, вторгаться в личную жизнь? — задала ему очередной вопрос одна из ведущих.

Он сидел, поглядывая исподлобья и поправляя очки в тонкой оправе. Ведущая тем временем смотрела на него в упор, подавшись вперед.

— Видите ли, — продолжил он, — человек, становясь популярным, подписывает как-бы автоматически соглашение на вмешательство в его личную жизнь.

— Как это? — закатила брови и вторая ведущая.

— Ну, ведь человек понимает, что отныне он постоянно будет под прицелом фотокамер. Он становится медийным лицом, достоянием отечества. Лицом с обложки. И ничего удивительно в том, что люди жаждут заглянуть в его личную жизнь. Это обычный интерес читателя, который после ознакомления с обложкой, переворачивает страницу.

— Неправда! — еле дослушав до конца его тираду, вскрикнула первая ведущая. — Никоим образом! Что вы говорите? Стас, вы очень злой человек. Ведь никто не соглашается. Личная жизнь тут совсем не причем. Она продолжает оставаться при нем, и никто без его разрешения не имеет права в нее лезть. Вот думаете, каково было Валентине Осеневой, когда ее, уже безнадежно больную, без шансов на выздоровление, отправили из больницы домой, по сути, умирать, а папарацци, продолжали в нее тыкать объективы?

— Я помню этот кадр. Первая страница газеты Жизнь. — Стас прокашлялся и продолжил. — Она стоит у окна. На лице печаль. И смотрит прямо на нас. Меня тогда очень тронуло это фото.

— Что вы говорите? — скривила губы вторая ведущая. — Вас тронуло. А каково было ее сыну увидеть это фото? А?

— Не очень приятно…

— Не то слово! Не дай Бог, тьфу, тьфу, с вашей матерью случись что, вам бы хотелось, чтобы с ней поступали так же? Вот так лезли?

Скрывая растерянность, он опустил голову, и уже глухо проговорил:
— Нет, конечно, хотя… смотря насколько моя мать была бы известна.

— Нет, вы просто невыносимы! — взревела первая ведущая и хлопнула открытой ладонью по глянцевому столу.

2.
Возвращался не спеша. Маршрутное такси, знакомый район. Пешком по усыпанной песком альфальтовой дорожке мимо озера. Хруст под резиновыми подошвами черных кед. Кроме этого звука — гул ветра. Злополучное озеро. Неровный эллипс рядом с трассой, огибающей его огромным крюком. Мирное озеро, ставшее объектом споров и причиной войны далеко уже не местного масштаба. Недоговоренность, утилитарный чиновничий взгляд на вещи, и естественная, возникающая, как противодействие любой движущей силе — оппозиция. Правозащитники, экологи. Неравная борьба. Единственное оружие — слово, более резонные в данном случае (методы запрещены законом).

Дать еще одну публикацию по этой теме? Данилыч будет не против. Освещение погрома мэрии. Взбрызгивания святой водою, размахивание коптящим кадилом. Битые, бытие мое, витражи. И святой в черном костюме с ярко алым языком галстука. Последствия будут, осиное гнездо разворошили.

Озеро осталось позади. Он еще раз оглянулся, провел ладонью по мелкой щетке стриженого затылка, и продолжить путь к дому. Пересек дворик многоэтажки, а остановившись у железной двери подъезда в поисках таблетки электронного замка, снова вспомнил недавние события. Усмехнулся. А все же, как нелепо получается! До такого абсурда доходит, что даже печальное положение вызывает беспардонную улыбку. Жертва пытается изобличить врага, показывая на него пальцем, а ее за это, на удивленье публики и радость палачей, обвиняют в клевете. Еще и судят за это! Какой же тут вывод напрашивается? Если уж тебе досталось, и ты к счастью остался жив, то молчи и не высовывайся, иначе уж окончательно накроют крышкой гроба.. Верить можно в кого и во что угодно, будь-то Бог или справедливость, но в борьбе с иноверцами, верящими в безнаказанность и силу денег, чаще побеждают последние».
«Последние» как-то по особено отозвалось в голове, зашуршало, а когда он понял, что этот звук идет со спины было уже поздно. Удар пришелся по голове.

Он пошатнулся, но устоял. Тут же последовал следующий удар, еще один, и еще. Чьи-то руки беспрерывно замолотили, осыпая ударами все тело. В глазах плыли цветные круги, разводы. Наконец, сознание сдалось и все потемнело.

3.
«Очередное нападение на журналиста», «Избит журналист Стас Бравин», «Новая жертва ямкинского озера», «Избиение журналиста получило широкий резонанс» и т.д.

На удивление от избиения он отходил быстро, организм оказался крепким. Уже через полторы недели комы и реанимации, он смог написать первый пост в своем твиттер-аккаунте. Рзместил фотографии в интернете. Сочувствующие подбаривали: «Ты стал лучше, похудел». Держался он уверенно, будто ничто не в силах сломить. А в это время печатались статьи, посты в Livejournal, шли в эфире передачи, на которых, рискуя своим положением, брали слово известные журналисты. Он следил за всем этим. Весь этот шум вокруг немного смущал, но все же он понимал, что по-другому быть и не может. Типичная реакция общественности. Так бывало и раньше, но с другими. Правда, другие либо не выживали, либо оставались калеками, неполноценными, потерявшими рассудок. К ним уже не прислушивались. Оставалось только помянуть добрым словом, или содержательно промолчать.

Многие, безусловно, спекулировали происшедшим. Журналист, как и врач, видящий каждый день правду жизни без прикрас, привыкает, и превращается в циника. Это неизбежно. Для него человек, событие — это уже материал, который можно использовать. А вот как использовать — другой вопрос. Решение и отличает порядочного журналиста от сволочи.

Но все же никак не хотелось висеть на флагах оппозиции. Фанатизм — это не крайняя черточка шкалы веры, это сломавшийся датчик.

Заходили и представители правоохранительных органов, задавали вопросы, выспрашивали подробности нападения. Так же интересовали предположения о причинах случившегося. Кто мог это сделать? Жертвой, а тем более поверженным, он себя не чувствовал, да и не собирался давать повод думать заказчикам избиения, что те победили; поэтому осторожничать не собирался. Ему хотелось назвать их. Но кто? Кого он мог так задеть, довести до преступления? Ну, безусловно, обиженных хватало, но это все мелочи, своих изобличающих обвинений он никому не предъявлял, он был больше гласом народа, хоть это звучало излишне патетично. Проще сказать, выполнял свою работу и все. Свою, любимую работу. На вопросы же многих: «Вы будете продолжать борьбу?», он морщил лоб и пожимая плечами, вопросом на вопрос отвечал: «Борьбу? Какую борьбу?»

4.
Через полтора месяца он был выписан. Впереди ожидало долгое время реабилитации, но самое главное он уже мог стоять на ногах, хотя и не без помощи костылей. У больницы ждало такси. Его тяжелую четырехногую поступь сопровождал главред газеты в которой он проработал три года. «Данилыч», как он его называл с игривой фамильярностью, поддерживал и выгораживал его всегда, даже когда понимал, что тот не прав. Он следовал своему внутренему кодексу: бороться за своих, за тех, кто с ним, будь то друзья, или подчиненные. Хотя слово «подчиненные» не любил. Для него это был не статус, а роль, элементы структуры без которых не могла слаженно работать такая организация как «газета».

Гулкий мраморный коридор кончился двухстворчатой дверью, доходившей вверх до самого трехметрового потолка. Она еле поддалась даже здоровому Данилычу. Яркий свет присыпанного снегом утра. Морозец тут же приятно защипал нос, он бы принялся и за уши, но те покрывала вязанная шапка.

У таксти всего три человека. Ни журналистов, ни популярных блогеров, даже зеваки и те не появились. Не то, что это его как-то задело, но немного удивило. Из троих один оказался его давним интернет-фанатом, двое остальных — правозащитниками. И снова эти вопросы: о борьбе, о противостоянии власти. Сейчас это вызвало даже раздражение.

5.
— Как ты, герой? — пытаясь взбодрить, спросил Данилыч. Они выехали на оживленный проспект и влились в бесконечную пробку. Стас сидел на переднем сиденье отвернувшись к окну.
Не ожидая ответа, снова заговорил:

— Заждались тебя все. Многим казалось, газета утратила былую остроту. Как старуха осунулась. Конечно, мнение основано на сложившихся настроениях, но следует признать: тебя действительно не хватает. Я говорю не с позиции друга, как человек, ты безусовно ценен, но точно не стоит умолять твоих заслуг и как работника; крепкого, толкового журналиста…

Стас повернулся и хотел что-то сказать, но тот не заметил и продолжил:
— Как начальник скажу, что газете ты нужен. Надесь, тебе хватит двух… нет, думаю, трех недель отпуска, а потом снова в ряды акул пера и кинжала.

Не страшась гула мотора и шума винтов, разбалованная легкодоступностью  добычи, она подплыла к самому берегу и схватила того, кто возможно днем ранее кормил ее чуть ли не с руки, лишив этой самой руки. Откушенная дающая отрастает вновь, но меняет функцию на карающую. Самой акуле удел быть выпотрошенной, превратившись в чучело — лишь символ угрозы, но утратив ее как таковую.

Я — символ.

— Так, что молчишь? — перехватил его внимание Данилыч. — Хватит тебе трех недель?

— Наверно.

— Ты как-то вял, задумчив. Ну, хотя понять можно: только из больницы. Да и куда торопить события? Главное жив остался, не цел, но раны затянуться.

— Бег по эскалатору не для меня, — сощурив припухшие веки, проговорил Стас.

— Ты это о чем?

— Об ускорении событий. Они пока идут своим чередом, вне меня. А я лишь вбитый колышек, верстовой столб. Рядом с которым выставляют венки погибших, слетевших в овраг.

Витиеватые размышления слегка смутили Данилыча, он уперся взглядом в Стаса и пришел в себя, только когда сзади запищала машина, подавая сигнал, что пробка снова зашевелилась и пора ехать.

Стас набрал в легкие воздуха, замер и снова задышал.

— Знаете Федор Данилыч, за то время, что я провел в больнице, я о многом подумал. Времени для этого было достаточно. Думал, думал… Событие  протухает быстрее мяса и становится всего лишь случаем. То, что со мной произошло уже только случай. Шум осел. Поговорили, повозмущались, а положение вещей не изменилось.

— Конечно, оно и не измениться, — вставил Данилыч. — Время революционеров прошло.

— Безусловно. И утомительно слышать, что от меня ждут чего-то, каждый старается перетащить на свою сторону. Многие уже решили все за меня и готовы печатать мой лик на своих флагах, но никто не спросил: надо оно мне или нет.

— Конечно надо. Разве вопрос? Ты же сильный, волевой человек.

— Воля, сила, сила воли. Я не хочу петь банальную песнь о силе бабла, но она будет звучать всегда, на любой лад. И в ней будет правда. Все эти перепалки, власть, оппозиция – туфта. Первые всегда будут на вершине. Законы физики тут не действуют. Сила приложения не равна силе противодействия. Последняя всегда слабее. Да и все эти молодежные политические организации держаться на двух китах: меркантильном интересе и фанатизме. Разум слаб. Чтобы привлечь его нужна либо конфета, либо дубина. Охмурить, либо отшибить последние мозги.

— Как-то пессимистично… даже цинично.

— Цинизм — это не проявление пессимизма, это взгляд реалиста, лишенного идеалов. Прошлое, будущее — все скомкано в этой самой минуте, которую проживаешь вот сейчас, в данный момент. Крупица, содержащая в себе всю историю и весь потенциал будущего.
 
— Все же идеалы какие-то в тебе просматриваются, — осторожно заметил Данилыч.

— Я их возвожу на кирпичной крошке былых строений. И мне поверьте не легко. Я не собираюсь пока выносить какие-либо решения на счет дальнейшей своей профессиональной деятельности, но мне нужно время, и возможно тремя неделями не ограничусь.

Снова засигналили. Машина бесшумно двинулась с места и в уже разряженном железном потоке пошла быстрее. Данилыч хмурился, постукивая пальцами по черному ободу руля и видно искал слово. Когда, наконец, заговорил, было ясно, что изначально ему хотелось высказать совсем иное.

— Хорошо. Я смотрю ты за выводами в карман не лезешь, но торопиться тут уж точно не надо. Отдыхай. Время пройдет, сомнения рассеются, и все станет на свои места.

— Данилыч, — засмеялся Стас, — откуда весь этот пафос?

Тот в ответ улыбнулся, потер мочку уха и протянув «да», перешел на четвертую скорость.

20 ноября 2010г. — 11 декабря 2010г.