Infantland A Christmas Story

Он подошёл к моему круглому столику – подошёл, когда я сидела в дешёвой кофейне с бумажным стаканом кофе, и смотрела в окно, залитое дождём.

- Свободно? – поинтересовался он, уже опуская при этом на липкую, присыпанную крошками поверхность стола свой кофейный стакан в коричневой юбке из гофрированного картона.

Я кивнула, отворачиваясь от окна. Он улыбнулся. «Сейчас начнётся, - подумала я, правда, без особой иронии, поскольку он был намного симпатичнее, чем те мужчины, которые пытались познакомиться со мной в последнее время, - сейчас начнётся. Кто он, интересно? Зонт, плащ, костюм, да ещё и галстук... Что он делает здесь в таком виде в десять часов утра?»

Он снял с себя плащ, сложил его, повесил на спинку стула, расстегнул пуговицы на пиджаке и сел, продолжая улыбаться.

 «Ему тридцать пять, не больше... И он смертельно похож на Макгрегора…»

- Я здесь впервые, - признался он.

Мне пришлось отреагировать - исключительно из соображений политеса:

- Я тоже.

- И как Вам здесь?

- Не люблю грязных столов, - заявила я.

Макгрегор взял свой стаканчик в руки и секунды четыре рассматривал замызганную столешницу. Выражение глаз у него, при этом, не менялось.

- На входе висит объявление, что требуется официантка, - произнёс он в оправдание неизвестно кому. – У них просто проблемы с персоналом.

- Возможно, - ответила я. - Хотя здесь скорее проблемы с фунциональным перераспределением обязанностей.

Он сделал глоток, вернул стаканчик на стол и опять улыбнулся:

- Вкусный кофе!

«Сейчас я его пошлю открытым текстом», - подумала я и сказала - грубее, чем собиралась:

- А ещё я не люблю болтливых мужчин.

С минуту после этого он молчал и пил свой кофе, а я смотрела на дождь, на проезжающие машины, заливающие тротуары брызгами, на спешащих прохожих под зонтами – смотрела и пыталась решить, как мне жить дальше.

- У Вас что-то случилось? – спросил он, когда пауза исчерпала саму себя.

- Случилось, - ответила я. - Меня выгнали с работы три дня назад из-за возникших противоречий этического порядка между мной и моим начальством.

Это было истинной правдой. Макгрегор немного подумал.

- И что?

- Ничего, - усмехнулась я. – Теперь сижу и думаю, чем бы заняться.

- А кем Вы работали?

- Маркетологом.

Он поднял брови и потёр лоб указательным пальцем, после чего достал портмоне из внутреннего кармана – чёрное, с тиснёной монограммой "И.О.", и извлёк из него визитную карточку.

- Иван Осокин, - представился он. - У меня своё издательство и мне нужны маркетологи.

- Я занималась табачным рынком, - сказала я.

Тем не менее, визитку Осокина я взяла, и, не разглядывая, засунула в задний карман на джинсах.

- Это не имеет разницы, - произнёс Осокин таким тоном, словно я собиралась возражать. – Рынок остаётся рынком. Я буду ждать Вашего звонка в понедельник. Как Вас зовут?

- Мария, - ответила я, чувствуя себя полной дурой, поскольку и близко не являлась  маркетологом и, тем более, Марией. Хотя, с другой стороны, сообщать незнакомому мужчине, похожему на Эвана Макгрегора и возглавляющему издательство, что ты – попавшая под сокращение учительница рисования, и зовут тебя при этом Офелия – полный нонсенс.

Осокин какое-то время смотрел на мои пальцы, на которых оставался след от угля, которым я рисовала ночью.

- А в какой компании Вы работали? - спросил он, изучив мои пальцы, дружелюбным тоном.

Я тоже посмотрела на свои пальцы - уголь забился даже под ногти. Осокин, улыбась, ждал моего ответа.

- Я не хочу говорить об этом, - сказала я.

- Простите, - произнёс Осокин, пряча своё портмоне обратно. – А какое у Вас образование?

«Суриковское художественное» - могла бы ответить я, если бы не соврала в самом начале, но теперь было поздно. Я помолчала – секунду, другую, затем перевела свой взгляд на высокий стакан и сказала, чувствуя, что у меня уже начинают гореть и щёки, и уши:

- Ваш кофе остывает.

Осокин сменил позу, перекинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и ответил - без малейшей доли сарказма:

- Ваш тоже.

- Я не хочу больше работать маркетологом, - пояснила я, когда мои уши – по внутренним ощущениям, достигли цвета киновари.

- Я это понял, - произнёс Осокин с выражением, означающим, что нужда в маркетолагах у него уже пропала. – Но это не исключает возможности того, что Вы можете мне позвонить безотносительно всего, что касается вопросов исследования рынка.

- Зачем? - напрямую поинтересовалось я - перед тем, как допить остатки кофе – приторно сладкого, как всегда в таких заведениях.

- Вы замужем? – напрямую спросил Осокин, игнорируя мой вопрос.

Я опять посмотрела в окно – дождь усиливался. Улица казалась рекой с плывущими по ней машинами.

- Мы разводимся на следующей неделе, - честно ответила я, продолжая глядеть на  стекающие по стеклу струи воды. – Он живёт сейчас с другой женщиной.

- Понятно, - сказал Осокин. – Я на машине. Я могу Вас подвезти... - он помолчал, видимо, ожидая, что я перестану смотреть в окно, - подвезти,  куда Вам нужно.

- Мне нужно в больницу, - ответила я, переводя глаза с окна на засохшую кофейную лужицу на столе, - у меня аборт на двенадцать. И я смогу доехать на автобусе. Это три остановки.

Я надеялась, что после этих слов он точно от меня отстанет.

- Тем более, - произнёс Осокин - вопреки моим ожиданиям. – Теперь и не надейтесь, что сможете от меня отвязаться.

Глаза мои просто приклеились к этой лужице. В кафе никого не было кроме нас, и девушки за стойкой, рассчитывавшей судоку на газетном листе. Секунд через десять у Осокина зазвонил сотовый – не как-нибудь, а баховской «Фугой». Он вытащил телефон и сказал кому-то, не здороваясь: «Меня не будет. Все вопросы – через Вадима». После этого он спросил – теперь уже жёстко:

- Аборт по медицинским показаниям?

- УЗИ показывает двойню. Я не смогу прокормить двоих, - ответила я, поднимая на него глаза - слава Богу - ненакрашенные. – У меня никого нет в Москве, а возвращаться в Питер я не хочу.

Осокин нахмурился, продолжая при этом барабанить длинными пальцами по краю стола.

- А алименты?

- Мой муж свободный художник.

- Ясно. А Вы?

- Я тоже, - сказала я, снова пытаясь усмехнуться, - с последнего вторника.

Впрочем, особой усмешки у меня не получилось. Я опять отвернулась к окну и шмыгнула носом, потому что после слов об аборте в глазах у меня появились слёзы, которые пока не выкатывались, но становились всё горячей и горячей.

- Сейчас мы заедем в Вашу больницу, - сказал Осокин, пряча сотовый в карман, - и отменим операцию. Потом мы поедем и пообедаем в приличном месте, а потом поедем в мой офис и поговорим, какая работа  в качестве художника устраивала бы Вас больше всего.

- Зачем, – спросила я, не поворачиваясь в его сторону, но он всё равно услышал, - зачем Вы всё это делаете?

- Три года назад я потерял свою жену, - ответил Осокин - таким недрогнувшим голосом, словно речь шла осовершенно  неизвестном ему человеке. - Она была на четвёртом месяце, а я был за рулём. Обстоятельства не имеют значения. И Вы на неё похожи. Сильнее, чем можно представить. Я не гоняюсь за призраками, но случайных совпадений не бывает.

Я всхлипнула ещё раз – теперь громко, и стала тереть глаза ладонью. Он достал из кармана свежий платок - настоящий, а не бумажный.

- Возьмите.

Я взяла протянутый им платок, всё ещё пахнущий стиральным порошком, зарылась в него лицом, и стала плакать – так громко, как не плакала с прошлого года – со дня дедушкиных похорон. Когда я успокоилась – минуты через три или около того, Осокин, оказавшийся рядом, был уже в плаще, и с моей холщёвой торбой в руках.

- Пойдёмте, - сказал он мягко.

Я встала, всё ещё всхлипывая и стараясь не смотреть ему в лицо. Он был выше меня почти на голову.

- Вас действительно зовут Мария? - спросил он, приоткрывая стеклянную дверь и выпуская меня на улицу.

Я замотала головой:

- Офелия.

- И сколько Вам лет?

- Двадцать восемь.

- Чудесно! – Осокин засмеялся и повёл ведя меня к припаркованному в пяти метрах блестящему чёрному джипу с надписью «Land Rover» на бампере. -  Прошу Вас, Офелия!

В его джипе всё ещё пахло новой кожей. Я села, на секунду порадовавшись тому, что одета в джинсы с ботинками, а не в юбку. Осокин, захлопнув за мной дверцу, обошёл машину, сел за руль, передал мне в руки мою торбу, и спросил:

- Я могу перейти на «ты»?

- Конечно, - ответила я.

Он завёл двигатель, включил дворники, а потом произнес - в той манере, к которой я уже начала привыкать:

- Застегни ремень. Вечером я познакомлю тебя с дочерью. Ей шесть. Думаю, вы найдёте общий язык. И хорошо, что тебя зовут Офелия, а не Мария. Понимаешь, почему?

- Вашу ж-жену? – не раздумывая, спросила я.

- Да, - кивнул Осокин, - выруливая с обочины. - Какой адрес у больницы?

- Прямо, - ответила я, вставляя язычок ремня  в защёлку. – Прямо до «Книжного», а там налево и…

Он прервал меня:

- Знаю. Там частная клиника напротив «Блинной». Нам туда?

- Да.

- Какой срок?

- Девять недель.

Он кивнул, и после этого, до самой больницы, уже ничего не говорил, а просто смотрел на дорогу. Меня - от запаха кожи и беспрерывного мелькания дворников - начало укачивать, но не до тошноты, а до тяжести в голове. В какой-то момент я даже закрыла глаза - с чувством того, что сейчас их открою снова и увижу себя в автобусе, едущем по известному маршруту.

У клиники он остановился на гостевой парковке перед центральным входом, и повернулся ко мне, глуша мотор:

- Сиди в машине. И мне нужна фамилия.

- Лазариди, - ответила я, глядя ему в глаза, и чувствуя себя просто парализованной - от усталости, либо от чего-то ещё. – Офелия Лазариди. Это моя фамилия, а не по мужу.

Осокин улыбнулся,  вылез из машины, и произнёс – перед тем, как захлопнуть дверцу и оставить меня  один на один с осознанием того факта, что мои дети не умрут, а будут жить:

-  Я поехал за тобой с Богдановской. Ты была без зонта и шла с таким лицом, что я испугался за тебя. А потом ты три минуты стояла перед витриной «Infantland», до того, как зайти в кофейню. Если хочешь, мы заглянем туда сегодня, хотя в городе есть магазины и получше.

- Нет, я п-просто... Там красивые погремушки... - прошептала я, опять начиная плакать, - т-там... в в-витрине...

- Дождь никак не кончается, - внезапно сказал Осокин, посмотрев на небо, а потом добавил, закрывая себя от дождя чёрным зонтом: - Ты поплачь, а я вернусь через пару минут, и тогда мы просто поедем и посмотрим на эти погремушки вместе, хорошо?