Мёртвая петля

                Рис. автора

  На затерявшейся в донецких степях шахте "Заря коммунизма" заканчивалась первая смена. Микола, по прозвищу Корейский лётчик, пятерней, так, что шлёпнула нижняя губа, вытер катившийся из-под фибровой каски пот и обречённо, как на кресте, повис на угольной лопате.
 – Ко-ко-ко-ко… – застучали у него в висках молоточки, и налетевшие куры, оттесняя одна другую, стали жадно выклёвывать из разбросанного навоза жирных розовых червей. Прошедшая, было, тошнота опять подступила к горлу. Огненно-рыжий петух, со свирепым видом прибежавший наводить порядок, до того напоминал своего хозяина, начальника участка Горбузаря, что Микола под вопросительным взглядом круглого петушиного глаза снова взялся за лопату.
 
 «И дома навоз, и на работе навоз... – он сосредоточенно, как дегустатор поплямкал губами, – та чи и в роти гимно? И выпил же вчера на "гусаке" меньше пол-литры. Говорил же – не идёт... Привы-ы-кнешь – привыкнешь... Третий год уже после армии привыкаю, а всё тошнит и тошнит. Може, и вправду, как говорит Вася Мосин, сходить на Кабанячий к бабке полечиться от нудоты?"

 Если было на Земле пекло, то в этот день оно располагалось на горбузаревом огороде возле красного, пышущего жаром террикона. Казалось, солнце остановилось над старым сгоревшим отвалом. Разгневанное дерзостью этих жалких муравьёв, осмелившихся в соперничестве с ним добывать огонь и свет – оно решило поднапрячься и показать всю свою великолепную силу.

 А люди всё глубже зарывались в землю и за долгие годы каторжного труда действительно стали ощущать себя муравьями. Они всё реже смотрели на небо. В каком-то неистовом азарте отдавали здоровье и даже жизни за блестящие чёрные камни, которые эшелонами едва успевал куда-то отвозить пыхтящий паровозик. Будто огромное ненасытное чудовище пожирало всё это, требуя ещё и ещё.
 Вскоре паровозный дым растаял в вылинявшем небе, и лишь визг циркулярки, доносившийся с лесного склада, изредка нарушал тишину. В посёлке, раскинувшемся в сонном оцепенении по склону кряжа, жизнь почти замерла.

 Колёса шахтного копра в паутине канатов покрутились в одну сторону, в другую и, как шестерни испортившихся часов, остановились вовсе. Теперь неподвижный пейзаж лишь слегка оживляла медленно, как жук, ползущая на террикон вагонетка. Пахло горевшей серой и креозотом. В знойном мареве среди зелёных садов лениво покачивались черепичные крыши домов. Ниже, улицы стекались в глубокую, манившую прохладой балку, на дне которой среди величавых верб и изумрудных капустников блестел ручей. Дальше он терялся в дубовом байраке, появляясь серебряной полоской среди леса уже почти на горизонте, в окружении каких-то сказочных строений. Там, почти в другом мире, в своей лесной республике жили люди, которых ещё только учили быть послушными. Они часто смотрели на сверкающее бриллиантами небо, не догадываясь, что потом об этом забудут. Только некоторым будет казаться, что  такое небо они видели во сне. Там жили дети.

 Тем временем земля раскалилась, как сковородка. Насытившиеся куры дремали в тени под старой грушей, и даже неугомонный петух время от времени клевал носом, но тут же встряхивал головой и продолжал следить за Лётчиком осоловелыми глазами. А тот с неживым лицом, как лунатик, всё носил и носил на лопате с очередной кучи тяжёлый, вязкий навоз. При этом двигался так, будто на голове у него стоял сосуд, доверху наполненный драгоценной жидкостью. При каждом шаге, в животе, раздувшемся от выпитой воды, булькало, а мокрые от пота на босых ногах чуни издавали такие неприличные звуки, что он время от времени незаметно, по-разведчески, озирался.
"Знав бы, шо такой наряд дадут – обув бы дома «спортсмены». Ещё и грабарку самую большую дали. Чи породной лопаты нету? - Микола хотел возмутиться, но было больно напрягать мозги и он успокоился. - Та начальству ж виднее...»

 На углу, где под развесистым тополем разместился скобяной магазин, звякнула щеколда. До Лётчика донёсся неизменно довольный голос Петьки Наливайко, соседа и приятеля:
– Дорофеевна, забодай тебя комар, политура есть? А то на пианину трохи не хватило.
 На всякий случай, чтобы его не было видно с дороги, Микола присел у забора. Перерыв в магазине закончился, значит, до конца смены ещё час. А в шахте сейчас хорошо... От воспоминаний о том, как продрог вчера с мокрой спиной ожидая "карету" на-гора, ему стало легче.

 – Ме-е-е-лу, бабы. Бабы, ме-е-е-лу…
Внезапно раздавшийся протяжный крик эхом разносился над посёлком и нахально проникал сквозь закрытые ставни в дома. Между штакетами забора Микола увидел телегу, которую тащила, кивая лохматой головой при каждом шаге, гнедая кобыла. На телеге, свесив ноги в хромовых, собранных в гармошку сапогах, полулежал бородатый цыган. Изредка от скуки он щёлкал кнутом по конскому крупу, и тогда над дорогой после экипажа оставалось висеть белое облачко мела.
 
 Миколе вспомнился цыганский табор, стоявший когда-то в степи за их хутором. Молодая цыганка с бархатными глазами нагадала ему встречу с красавицей и большие хлопоты. Сказала, что выбьется он в люди: станет лётчиком, и будет ему счастье. Тогда в предсказание цыганки он, как комсомолец, не поверил, но её слова где-то глубоко в нём засели. Что он не такой как все, Микола и сам знал давно, скрывал ото всех, но иногда, спьяну, проговаривался: "Я ещё покажу вам мёртвую петлю Нестерова" (третий год подряд он собирался ехать поступать в Казанский авиационный техникум).

 Вот и хлопоты, хотя не с красавицей, но уже начались. Кто знает, отчего дебелая, разбитная откатчица Раюха выбрала невысокого и скуластого, слегка неуклюжего машиниста электровоза. Иногда после "бутылька" ноги сами приводили его в Раюхин флигелёк на краю посёлка, но когда при последней встрече она заговорила о замужестве, Микола запаниковал.
 А вообще-то цыган он недолюбливал. "Не  хочут работать, как все, хитрят. Вон, лежит, кнутом поигрывает... Не выработанный, шо ему… Спекулянт. Тьфу! – Микола в сердцах почти переплюнул через губу и встал. – Обрабатывай вас тут…"

 Наконец зазвучал долгожданный гудок, но Лётчик отнес лопату старой Горбузарихе только, когда на огороде не осталось ни одной кучи. На душе, как снежный ком, росла глухая обида, не понятно на кого.
Уже уходя, он повернулся к петуху и, сделав пальцами козу и страшное лицо, копируя Васю Мосина, прошипел сквозь зубы:
 – У, пет-тух Гамбурский…
 На что тот недоуменно повертел головой, но, не увидев за собой никого, склонил её набок и удивленно поднял бровь.

                * * *

Помывшись кипятком в переполненной бане, Микола вышел из комбината в парилку нескончаемого дня. Посматривая, чтобы не попасться на глаза Раюхе и готовый в случае чего спрятаться за ёлку, посвистывая, будто невзначай он прошёлся вдоль Доски почета. Перед последним портретом, который никто, кроме него самого не опознавал и к которому ещё сам не успел привыкнуть, Лётчик замедлил шаг. При съёмке, чтобы не походить на корейца, слегка косящие в стороны глаза он свёл к переносице и выпучил так, что его чуть было, не покусала болонка фотографа. Пересниматься же наотрез отказался, в результате чего дорожащий своей репутацией мастера, Зяма Моисеевич в тот день напился, как сапожник.

Дома Миколу ждали нечищеный коровник и ещё тысяча дел, а он всё стоял в тени поникшей березы. Было противно и тоскливо. С болью представил сочувствующие и одновременно осуждающие глаза матери. Хотелось исчезнуть, раствориться... Заблудиться в лесу и, может быть, даже умереть с голоду. И он пошёл туда, куда указывал стоявший напротив, напудренный бронзой Ленин. Выйдя на дорогу, замешкался, и тут же попал под колесо с трактора "Беларусь". Благо, оно было без покрышки: огромную камеру катили на пруд два пацанёнка.

В лесу звенела мошкара, весело щебетали птицы, но Лётчик ничего этого не замечал. Обходя встречных людей, не разбирая дороги, он упорно брёл в заданном направлении и спустя час, весь в паутине и репьях, с шумом вывалился на прогалину. Тотчас же на его голову обрушилась лавина звуков, в которой было всё: детские крики, песни, женский смех, кваканье лягушек, всплески воды... Перед ним в балке, во всей своей предвечерней красе искрился пруд. По зеркальной глади неспешно скользили прогулочные лодки, а склонившиеся с берега серебристые ивы зачарованно любовались собственным отражением.

Постепенно в хаосе звуков он стал различать отдельные слова. Было слышно, как на детском пляже возле пионерского лагеря, где вода бурлила от загорелых маленьких тел, кричали голосистые вожатые:
 – Отряд Павлика Морозова,  будьте готовы!
 – Всегда готовы!
 – Топорков! Не выплывай за флажки! Дощечкина! Держи Топоркова!
 Из репродуктора дома отдыха разносилось над прудом и множилось эхом:
 – Ой, рябина кудрявая...
 Заглушая "Рябинушку", подвыпившая компания за кустами старательно выводила:
 – И в забой отправился  парень молодой...

 От одной только мысли о водке у Миколы сжались челюсти, и вспотел лоб. Шершавый, как рашпиль, язык прикипел к нёбу. Хотелось пить. На противоположном берегу, до которого в этом месте было рукой подать, в конце небольшой набережной работал буфет, но у Лётчика не было денег. Среди смакующих пиво, по плечистой фигуре он узнал известного в посёлке злостного тунеядца, стилягу и спортсмена-индивидуалиста Жоржа. "Где же справедливость?  Жорж не только пил сам. Он ещё угощал какую-то даму в брюках. А где же каждому по труду? Если кое-кто будет так соблюдать моральный кодекс строителя коммунизма, когда ж мы тот коммунизм построим?"

 От нечего делать Микола полюбовался скульптурой в центре набережной. Огромную бетонную, с надутыми щеками рыбу, стоящую на хвосте, обнимал свежевыбеленный мальчик. От этой группы уходила наверх и терялась среди высоких ясеней неширокая, с лепными перилами лестница. По ней уже потянулись в столовую и на танцплощадку отдыхающие. Однако на парковых скамейках немало публики ещё оставалось понежиться в предзакатных лучах солнца. Внимание Лётчика привлек солидный мужчина в полосатой пижаме с полотенцем на шее, оживлённо  жестикулирующий перед спутницей. Микола знал, что дом отдыха этот – всесоюзного значения, и смотрел на людей за прудом во все глаза, как на иностранцев.
 "Городски-и-е... Наверно в театры ходят, оперы слухают... А..! Притворяются друг перед дружкой, что нравится."


 Сразу потеряв к ним интерес и ещё острее почувствовав свое одиночество, Микола, как Алёнушка, горюющая перед омутом, надолго уставился в воду. Когда же в последний раз здесь был? Наверное, когда всей школой собирали жёлуди, и он набрал больше всех в классе. Тогда ему подарили интересную книжку "Тимур и его команда", и Миколка гордился своим вкладом в то, что сыты районные свиньи. А бесполезное времяпрепровождение он не любил и поэтому не бывал здесь даже в отпуске. Ставок у них на хуторе был свой. Правда, на его берегах росли только тёрн и шиповник, а купающиеся коровы оставляли после себя много оводов и мух, но зато он с детства оставался родным и привычным.

 – Извините, пожалуйста… Там, на тропинке, сидит большая лохматая собака. Не вы её хозяин?
 «Нет», – хотел сказать Микола, но сумел выдавить из горла лишь какое-то мычание. Перед ним стояла девушка с ТОГО берега. Таких красавиц он видел только в кино.
 – А вы не могли бы проводить меня до дома отдыха, а то я такая трусиха...
 – Я? Да, конечно, идёмте… Но у меня карман пахнет колбасой... (Зачем я это ляпнув?) – Я брал с собой в шахту, а собака может учуять и напугать вас (шо я кажу, она ж може  подумать, шо я боюсь собаки).
 – О! Вы шахтер? Я впервые вижу вблизи настоящего шахтера. У нас ведь, в Москве, только метростроевцы. Какая мужественная у вас профессия! А вы Стаханова видели? А вам там не страшно?
 – Когда, допустим... крыса тащит из кармана колбасу... копченую (опять я с этой ковбасой!) то мне, конечно, не страшно, только...
 – Ой! Какой ужас!
 Девушка сделала круглые глаза и приложила обе ладошки к смуглым щёчкам. Теперь Микола окончательно смутился, но незнакомка пришла ему на помощь:
 – Вас, кажется, зовут.
 Он обернулся и увидел у берега вибрирующую крупной дрожью дюралевую лодку, на носу которой стоял бригадир с третьего участка Обезжиренный, он же радиолюбитель с позывным "Чёрный принц". Вытаращив глаза и извиваясь всем телом, под песню "О голубка моя" он хаотично махал руками, напоминая сигнальщика на мостике корабля. Его худые ноги, торчащие из черных "семейных" трусов, старательно прижимали к лодке товарищи по бригаде, будто боялись, что Обезжиренный взлетит.
 
 Микола лихорадочно соображал.
 – Да, зовут... Мы отплываем. В ночную смену идем на рекордную добычу.
 – О, как обыденно и скромно вы об этом говорите! Ну, не буду вас больше задерживать. Вон, кстати, и тётя моя идет. А вы непременно должны мне завтра рассказать о вашем героическом труде. Даёте слово?
 – Да... – растерянно выдохнул Микола.
 – Давайте после ужина здесь, к семи... До завтра?
 Улыбнувшись на прощанье, девушка резко повернулась и, окатив его волной аромата, легко побежала по тропинке. Микола стоял ошеломлённый. Неужели всё это было на самом деле, и он завтра снова её увидит?
 Вначале он решил, что перед свиданием выпьет для храбрости пол стакана самогонки, но потом передумал. "Буду брехать, как Петро Олейников в кинофильме "Семеро смелых".

 Его размышления прервал звук, который получается, если по поверхности воды сильно ударить доской. На лодке Обезжиренного уже не было, а шахтеры виновато смотрели на расходящиеся по воде круги. Наконец кто-то догадался протянуть тонущему принцу весло.

 Запахло дымком: это рыбаки возле устья ручья разожгли костёр. У мелководья пацаны завязывали майки, битком набитые раками, и собирались домой. Сейчас Миколе был симпатичен даже гроза посёлка хулиган Колюня, которому на берегу вязали руки. С помощью одних только ног, он на спор в очередной раз собирался переплывать пруд. По воде к противоположному берегу, будто гигантские пальцы, потянулись длинные тени. Лодочник уже скликал с пристани запоздалых гребцов. Вечерело. Микола выбрался на дорогу и, быстро размахивая руками, зашагал домой.

 Выйдя на шлях в степи, он с удовольствием, как впервые, слушал пение сверчков, любовался виражами снующих в воздухе летучих мышей. Неожиданно рядом в клубах пыли остановился "ЗИЛок". Из кабины белозубо улыбался шофер: бывший пограничник Алешка Зоря. Нет ничего приятнее, чем проехаться ясным летним вечером в кузове грузовика по степной дороге. Миколе нравился запах тёплой кабины, дурманящий аромат разнотравья в балках… Когда машина остановилась у его дома, багровый шар уже коснулся горизонта. По улице с выпаса шли коровы и сами заходили в свои дворы.      Одинокую, хрупкую фигурку на лавке у ворот Микола узнал ещё от поворота. Хотелось как-то приласкать мать, но он стеснялся таких "телячьих нежностей".
 – Дэ ты був?
 – Та… задержался. Ма, вы постирали мою голубу соколку?
 – Ще вчора. Борщ исты будэшь?
 – Большую мыску, а сыворотка е?

 В ту ночь Лётчику снились цветные сны. Сначала он, ростом с курицу и в цыганских сапогах, ездил  по своему подворью на лопате с навозом, в которую был запряжен горбузарев петух с лицом хозяина и с папиросой в зубах. Микола подъезжал к очередной курице и заговорчески, как пароль, спрашивал: "Вам не нужен бесплатный навоз с  червяками?" Несушка деликатно выклёвывала лакомство и вежливо благодарила. Он не больно стегал кнутом Горбузаря, и после того, как тот говорил: "От винта!" – с чувством исполненного долга они ехали дальше.
 А под утро ему приснился цветущий, благоухающий сад. Всё вокруг было залито мягким желтовато-оранжевым светом. Утреннее солнце всеми цветами радуги отражалось в мириадах росинок, которые были всюду: в воздухе, в диковинных цветах, на коре деревьев. Над садом гудели шмели, и Микола летал вместе с ними, а может, был  даже одним из них. Но главное, в это время он испытывал такое острое чувство свободы и счастья, о существовании которых  даже не подозревал.

                * * *   


 Для Миколы это было будто продолжение сна. Казалось, ещё немного – и он взлетит. В ушах свистел ветер, а за спиной пузырилась любовно выглаженная матерью голубая рубаха. За шуршащими шинами, как за реактивным самолётом, в лучах выплывающего из-за горизонта солнца клубилась пепельно-карминовая полоса. "Ничего-ничего, я ещё покажу им мёртвую петлю Нестерова…". Ни разу не притормозив на спуске, позванивая велосипедными ключами, он сходу выкатился на брусчатку, выложенную ещё военнопленными немцами. Справа от дороги тянулись колхозные поля, а слева до самого байрака стелилась не тронутая плугом холмистая степь. Солнце поднималось всё выше, и бегающим вдоль дороги жаворонкам, этим степным солнцепоклонникам, уже не терпелось взлететь ввысь и затянуть свой вдохновенный гимн ему.

 Микола выехал на последний перед посёлком бугор и остановился. Подняв к солнцу подбородок и закрыв глаза, попытался вспомнить свой утренний сон. И удивительное дело. По мере того, как он постепенно переносился в сказочно-чудесный мир, душа наполнялась почти тем же неописуемым восторгом.
"Так значит, вот оно какое, счастье. А шо если в жизни его не бывает, а только во сне? Та не… я ж вспоминаю и чувствую его сейчас, наяву. Главное – не забыть сон".

 Перед комбинатом, над фонтаном, в ветвях берёзы ворковала горлица. Микола впервые приехал на работу на велосипеде и решил до конца смены оставить его в ламповой. Он мечтал о такой машине давно, но только неделю назад стал счастливым обладателем одного из двух привезённых в скобяной магазин красавцев. Пропустив в дверях выехавшего на-гора взрывника, напевая под нос "Кубинский марш", Лётчик вошёл в «ламповую». Вот сейчас девчата увидят его с велосипедом, и только ахнут.
 – Куба, любовь моя,
 Это идут бар... буд…
 – Бум!! Из глаз Лётчика посыпались искры, велосипед звякнул о стену, а сам он улетел под стол ламповщицы, которая успела только ахнуть.

 Через мгновение, сцепившись, они с взрывником уже катались по полу.
 – Ты зачем мой велосипед взял?! – хрипел взрывник.
 Микола никого в жизни ещё не бил по лицу и теперь, со слезами на глазах то ли от обиды, то ли от напряжения, лишь сопел и мёртвой хваткой душил противника.
 – Та я ж переставила твой велосипед во «фляговую»! – суетилась перепуганная женщина.
 Их удалось растащить, только когда в «ламповой» появился участковый Дронов, от которого разило одеколоном "Красная Москва" и сапожным кремом.
 – Товарищ взрывник, я штрафовал вас на три рубля за то, что вы послали на нецензурное слово ламповщицу Люду?
 – Ну, штрафовали...
 – А  теперь я вас штрафую на пять рублей.
 – А чего он к велосипеду такие же ножки от стула привязал?!

 Пока Микола сидел с приложенным к глазу прохладным самоспасателем, из  «фляговой» вывели близнеца его велосипеда. К багажнику для увеличения площади были привязаны две точно такие же гранёные ножки от стула, как и у Миколиного велосипеда – в скобяном магазине других стульев не продавали.
В коридоре Лётчик долго, во всех позах крутился перед окошком «тормозковой», тщетно стараясь разглядеть в стекле, большой ли синяк под глазом. "Вот как теперь на свидание ехать? Придётся сбрехать, что когда крепил кровлю, на глаз упала порода.

 В штреке, когда он подошёл к своему электровозу, Наливайко уже ковырялся в дренажной канавке.
 – Шо ты там делаешь?
 – Та от, ключ ищу, забодай его комар... А-а!
 Внезапно он выдернул из тины руку, и у ног Лётчика между рельсами шлепнулось что-то живое.
 – Шо это меня укусило? – Наливайко внимательно рассматривал свой палец.
 Микола с коногонкой в вытянутой руке осторожно присел на корточки.
 – Ты посмотри… – он не верил своим глазам, – так это ж настоящий живой рак. Щас, подожди...
 Он бросил рака в резиновое ведро с песком, быстро снял телогрейку и, закатав до плеч рукава рубахи, почти по колени утопая в чёрной жиже, полез в канавку.
 – О-о-о... И-ды сю-ды... Этот крупный.
 – А что вы там делаете? – к ним уже подошла бригада с участка.
 – Не мешай, – Микола даже не повернул голову, – не видишь – раков ловим?
 Он не считал себя  рыбаком, но сидящий в каждом мужчине охотничий азарт уже овладел им.

 Заглянув в ведро, часть бригады присоединилась к рыбакам, а вторая, скептически ухмыляясь, решила не форсировать события.
 – На три метра я участок забил!
 – Та свети ты сюды, тут под аркой шевелился!
 – Вот он!! Ох и клешня...
 – Та отпусти мои пальцы, черт свинячий!
 – Хлопцы, кажись, карась ушёл...
 С  «кареты» подошли ещё люди во главе с начальником смены.
 – Что это вы здесь делаете? Какие раки? На глубине двести метров? Чья это затея? Смену мне решили сорвать? Николай! И мы тебе еще собираемся рекомендацию в партию давать?!
 – Та  я  и  сам...
 – По  выезду зайдешь   к  директору!
 Микола поискал глазами Наливайку, но тот, довольный удавшимся розыгрышем, вытянув шею, выглядывал уже из ходка.

 В ту смену транспортники едва успевали ставить порожняк под участки. Забойщики и проходчики чуть ли не дрались за свободные лопаты и отбойные молотки, а тормозки попросту выбрасывали на конвейер, не желая тратить на эту мелочь дорогое время.
  Только в самом конце смены Микола остановился с партией груза недалеко от ствола. Передали, что на опрокидывателе вагонов, видимо, не выдержав такой нагрузки, сгорел двигатель. Слесари там уже работали, но было очевидно, что до второй смены его не заменят.

 «От уже... Нашёл, где стать…». В глубине тёмной ниши угадывались очертания небольших ворот. Сам не зная для чего, будто против воли, он подошёл к ним поближе. Весь металл был глубоко изъеден, покрыт пузырями ржавчины, подтёками слизи и плесени и напоминал кожу какого-то мерзкого доисторического животного. Эта старая выработка за воротами пользовалась дурной славой у шахтёров. По словам старожилов, после войны в ней повесился один из лучших забойщиков шахты. И вообще, там происходило что-то необъяснимое и страшное. Микола в чертовщину не верил, но и он с некоторых пор стал замечать странные вещи. Вдруг, ни с того ни с сего, на этом месте начинали буриться вагоны, или гасла коногонка.
 Раньше перед воротами была шлакоблочная перемычка, но сейчас над ними чернела широкая щель, в которой шевелилась свисающая с кровли паутина. "Откуда здесь воздушная струя?" Его тянуло в загадочную темень, как магнитом. Поставив ногу на приржавевший к петлям амбарный замок, он приподнялся и, как в могильный склеп, заглянул в проём. В нос ударил запах гниющей древесины. Нависающие ослизлые глыбы отбрасывали от коногонки причудливые тени.

 Внезапно Миколе в голову пришла безумная идея. Однажды в детстве его воображение поразили невиданные окаменевшие растения в кусках породы, которые принес с шахты отец. Он вспомнил узор ажурных листьев с мелкими крапинками в них, и ему вдруг до такой степени, будто от этого зависела вся его дальнейшая жизнь, захотелось подарить подобный каменный цветок своей незнакомке. А его можно найти только здесь, ведь тогда проходили именно этот пласт у ствола. Откуда была такая уверенность? Этого он сказать не мог.
 Сняв телогрейку, Лётчик с трудом протиснул узкое жилистое тело в щель под кровлей и на руках опустился в пугающий мрак. Прежде всего, на случай бегства, приставил к воротам полусгнившую шпалу и, подняв повыше коногонку, с опаской двинулся вперед. От высокой влажности в выработке стоял туман. Вся кровля и стойки были усеяны сверкающими капельками воды. Кое-где с боков белой пеной свисали наплывы диковинного шахтного гриба.
Ещё рассказывали, будто когда-то в этом бремсберге обнаружили трупы газомера и лампоноса. Судя по позам и совершенно седым головам, спасались они от чего-то, внушающего смертельный ужас.

 "Лезет в голову ерунда всякая". Обходя давно вывалившуюся, покрытую толстым слоем пыли огромную глыбу, он внезапно замер. "Хто это?.." Только что впереди отчетливо слышались чьи-то шаги. Глаза лихорадочно шарили по сторонам. Рядом кто-то дышал... Не решаясь оглянуться, Микола медленно поднял вверх глаза. Над головой зловеще зияла пустотой широкая дыра. Возле неё на мокром, ржавом швеллере вдруг налилась капля и засветилась красным огоньком. „Кровь?!" Где-то глухо колотилось сердце.
 – А... – открытым ртом, будто задыхаясь, он судорожно втянул воздух.
 В нескольких метрах от него, в нише, кто-то стоял. Голова была в тени, но прыгающий свет коногонки выхватывал из тумана длинную засаленную телогрейку. Внизу тускло блеснул носок сапога. Дрожа всем телом, не в силах пошевелиться, Микола с ужасом ожидал роковую развязку.
 – Бульк... – гулко, как в огромной пещере, разнесся звук от упавшей в воду капли.
 "Висельник... Вон и второй сапог валяется... А где голова?"

 Постепенно он рассмотрел, что на распиле, как на плечиках, висит рваная фуфайка. "Бежать отсюда быстрее. А как же каменный цветок?" Его немецкой коногонки на час еще хватит. Но за чёртовой телогрейкой часть кровли уже смяла верхняк и, выгнувшись дугой, грозила в любой момент обрушиться! Все его надежды рассыпАлись в прах.
 "А как бы она обрадовалась..." Напоследок, он присел под нависшим коржем и, пытаясь рассмотреть боковые породы, вытянул руку с коногонкой как можно дальше. Из мрака дразнил своей недоступностью обнажившийся ствол окаменевшего дерева. И вдруг, решительно и осторожно, как под брюхом дремлющего динозавра, Микола пролез под верхняком. Поставив лампу, стал быстро расщеплять пластинки осыпавшегося сланца. Затем потянулся к кровле. Было похоже на то, что его кто-то направлял, как в детской игре: тепло, ещё теплее... Негромко щёлкнуло, будто переломили сухую ветку, и он понял, что не успел. В следующий момент какая-то сила бросила его под стойку, где, втянувшись в телогрейку, как черепашёнок в свой мягкий панцирь, он всеми силами старался стать ещё меньше, чтобы забиться в какую-то щель и там переждать этот адский грохот.

 Лётчику повезло. Он родился во второй раз, но родился слепым, как котёнок. Задыхаясь от пыли и безуспешно пытаясь успокоиться, дрожащими руками разбирал обломки породы в поисках  коногонки. Но что это? Неужели…  Снова и снова он гладил непослушными пальцами один из камней, который затем положил за пазуху. Микола сразу узнал ребристые листья папоротника, его выпуклые семена. Ему показалось, что он сумел нащупать там даже отпечаток бабочки. Если кто-то даёт ему это вопреки здравому смыслу, то неужели не поможет в такой малости… В том, чтобы выбраться отсюда.

 Коногонку он нашёл, как и предполагал, разбитой, и взял лишь для самообороны. Ощупав весь завал,  решил, что самому не справиться, а помощь может опоздать – к тому времени здесь наверняка скопится газ.
 Дважды он пытался уйти на ощупь и дважды, сбившись с пути в завалах и перейдя к противоположной стенке бремсберга, возвращался назад, пока не понял, что ходит по кругу. Затем, обливаясь потом, долго шёл вверх по какому-то уклону, ощупывая бок выработки и иногда слизывая с него воду. Наконец, пройдя в подземных лабиринтах все круги ада, он упёрся в новый завал. Израненный и обессиленный, забился в угол старой вагонетки и затих. Ему хотелось хоть ненадолго забыться. Кошмары не страшили. Страшила действительность, которая, он знал, и есть его самый ужасный кошмар.
"Боже..." Микола вспоминал свои прегрешения и обещал ему и себе, что если выживет,  всё будет по-другому. Он не знал, что мать отмаливала его грехи и каждый день крестила, уходящего на работу, вслед.

 Проснувшись от отвращения, которое вызывал сладко-приторный, отдающий мочёй запах, он долго не мог сообразить, где находится. Что-то щекотало  шею...
 – А-а!! – он пулей выпрыгнул из вагонетки и чуть не упал, наступив на живой ковёр из крысиных тел, который вмиг покрыл и его. Тут же, запрыгнув обратно, вслепую крушил их коногонкой направо и налево, стараясь погромче стучать о борта. Он представил вокруг себя тысячи светящихся, уставившихся на него глаз, и стал содрогаться в конвульсиях тошноты. Вспомнились рассказы об огромных, величиной с небольшую собаку, крысах, обитающих здесь, о найденных человеческих скелетах, обглоданных ими... Дышать становилось всё труднее. Временами он впадал в беспамятство, затем, приведенный в чувство бросавшимися на него крысами, начинал стучать снова. Сколько длились эти провалы сознания – часы или мгновения – он не знал. Однажды его привело в себя очередное обрушение, произошедшее рядом, но почти не испугало.
 Забыв о крысах – они, видимо, ушли из-за газа – Микола сумел попасть в свой цветущий сад, и летал там – рука об руку – с незнакомкой. Но теперь он придумал ей имя. Называл  Ритой.

 Напоследок, Лётчик сделал несколько глубоких вдохов и удивился, что долго не умирает. В разряжённом, загазованном воздухе вдруг появилась свежая струйка – тоненькая, как ниточка. И тут же он увидел... Нет, это был не свет. Это был только намек на него. Он вылез из вагонетки и, не отводя глаз от едва заметного пятна, пополз к нему на четвереньках. Под верхняком Лётчик нащупал отверстие и с трудом в него протиснулся. Дальше продвигался к зовущему, как мираж, свету то ли по старому заваленному шурфу, то ли по звериной норе. Выталкивая перед собой суглинок, как крот, вылез на поверхность.

Ослеплённый яркой зеленью и оглушённый птичьим щебетом, он ещё долго приходил в себя  на склоне лесного оврага в заросшей крапивой воронке. Затем вдруг встрепенулся, с испуганным лицом похлопал себя по животу, но тут же облегченно вздохнул и достал из-за пазухи плоский камень. Впервые рассмотрев свой цветок, Микола слегка расстроился: " Батько красивший приносил. Може, ей и не понравится…"
Но в глубине души он гордился собой и представлял различные варианты их встречи с неизменно счастливым концом.


                * * *

 Уже битый час в крайнем смятении Микола крутился на опушке леса, не решаясь от неё отходить далеко. Невероятно, но в этих краях он был впервые. К лесу, захламлённому заграничными бутылками и банками, вплотную подходил явно не советский город. Яркая реклама на стенах домов, диковинные автомобили, люди за столиками в цветных трусах, визгливая музыка - все было чуждое и враждебное. Собаки на поводках – и те были похожи то на чертей, то на поросят. "Неужели Америка? Вон и безработные в мусорнике роются. А небоскре-е-бы..." Придерживая за козырёк сползающую с головы ссохшуюся фибровую каску, Микола насчитал четырнадцать этажей! Конечно, того, что американцы за сутки заняли СССР, у него и в мыслях не было. Да и когда бы они успели все это построить? Выходило, что он сам оказался в Америке. "Сошел с ума?  Нет. Ум есть. Под землёй везде советские шахты? Нет. Усыпили и…? Та не…" Он заметил, что начинает привлекать к себе внимание. "Шо, давно чёрного негра не видели? Конешно, у них работа в шахте только для белых. Денежная же. Шо ж робыть? Искать коммунистов? Придётся, наверно, пробиваться на Кубу – к Фиделю Кастро".
  Увидев курящих за столиком  уличных девиц, он вдруг подумал, что на прощанье интересно было бы хоть одним глазом взглянуть на публичный дом. "А ещё советский комсомолец..." И чтобы отогнать возникающие в его воображении похабные картинки, он стал глотать слюну, стараясь представить миску аппетитного борща, сало с часнычком, любимые вареники с вишнями... Но румяное сало вдруг начинало утопать в кружевах и на глазах превращаться в розовый кусочек женского тела.

 К лесу свернул уткнувшийся в книжку очкарик, и Микола стал срочно вспоминать английский язык. Когда американец поравнялся с ним, Лётчик с поклоном, но не теряя достоинства, выговорил:
 – Хау дую ду, чилдрэн!
 На этом словарный запас английского закончился и он, подстроившись под шаг «профессора», вполголоса и почему-то с акцентом немецкого военнопленного спросил:
 – Товарищ, я есть заблукавший шахтёр из Советского Союза. Это случайно не Америка?
 На что тот, не замедляя шага, со вздохом промолвил:
 – Нет. Это не Америка, масса Дик. Это Африка.
 Микола был озадачен. "Тю, малахольный. А откуда ж он русский знает? Перебежчик?"
 В целях конспирации какое-то время Лётчик решил переждать в лесу.

 – А ты шо тут сидишь, як пигмей у засади? Дома робыть ничого?
 Перед ним, подбоченившись, с кнутом в руке, стояла какая-то толстая баба в коричневом, засаленном на животе вельветовом халате. Он посмотрел по сторонам, но кроме них и коровы, жующей лопухи, на поляне никого не было.
 – Бабушка,  вы, мабуть, обознались.
 – Ах, ты ж стэрво собаче!
 – Женщина,  покультурней выражайтесь!
 – Я тебя сичас так  культурно..!
 Микола не стал ждать. Забежав за корову, он уже выглядывал между ее рогов, напоминая своей каской рыцаря с Ледового побоища.
 – И шоб пока я знайду козу, загнав корову и дав кабану, шоб вы повыздыхали!
 Страшная баба, как дрессировщик в цирке, со звуком, похожим на пистолетный выстрел, стегнула корову, и та побежала вверх по лесной тропке. Следом, придерживая рукой каску и подпрыгивая, чтобы не наступить на длинный коровий поводок из транспортерной ленты, бежал Лётчик.
 Только когда корова перешла на шаг, он, отдышавшись, попытался собраться с мыслями. "Шо то 6уло?.." Отчего он так испугался ту сумасшедшую?

 Его начинали донимать перелетевшие с коровы слепни, но Лётчик не мог отвести глаз от ржавой рельсы, торчавшей из слежавшегося штыба.
           Выщербленная, с гнутой "пяткой"... Он готов был поспорить на что угодно, что сбоку на рельсе выбиты четыре буквы. Так и есть: ЮРГО. «Южно - русское горнопромышленное общество». Не хватало лишь заросшего бурьяном и шиповником бугра: всего, что оставалось от одной из первых в этих краях дореволюционных шахтёнок. Степной шлях, по которому еще два дня назад Микола ехал на работу, сейчас масляно блестел асфальтом. У него путались мысли. Неужели это не наваждение?

 Зажав в руке каменный цветок, он бежал к дому отдыха, еще надеясь, что там всё осталось по-прежнему.
 Вот  уже просвет в деревьях... Еще немного…. То самое место.
 Едва  взглянув  на набережную, он изо всех сил зажмурил глаза. В них, как на негативной плёнке – где меняются местами свет и тень – отпечаталось чёрным небо, нависшее  над белой, как бы выжженной землёй. Чёрный бетонный мальчик отбитыми руками уже не обнимал ни кого. Полуразрушенная лестница не вела ни куда. Оглушительно квакали лягушки. Будто подчиняясь невидимому дирижёру, они то замолкали, то вновь затягивали заунывный реквием.
 – Боже, пусть это будет кошмарным сном, – он открыл глаза, но чуда не произошло. В грязно-зелёной воде отражались бегущие по небу тучи. Возле костра что-то  коптили люди, похожие на призраков.
На ослабевших ногах Микола подошел к воде и упал на четвереньки. Низко опустив лицо, долго всматривался в своё отражение. Начал накрапывать дождь, и он прикрылся рубахой, но рассмотреть седого, морщинистого старика мешали капающие на воду слёзы. Как?? Он же еще не жил! Он ведь только собирается жить!

Лётчик нашел заросшую крапивой воронку, но вход под землю оказался заваленным.
"Вот и всё", - он оценивающе смотрел на дубовую ветку, напоминающую огромную птичью лапу. "Выдержит?..". Его руки медленно, очень медленно расстёгивали самодельный брезентовый ремень. Но это ведь будет не сразу, а через несколько минут. Куда спешить? Из рваной штанины, больно ударив по мизинцу босой ноги, выпал камень. Микола потухшим взглядом посмотрел на кусок породы, затем ногой перевернул его вниз рисунком. Вдруг подумал о матери. Сознание того, что он не успел сказать ей что-то самое важное, было тягостным и жгло мозг. «А может, она ещё жива?»
 Опустив голову, брёл он по мокрому парующему асфальту домой, не зная, есть ли у него тот дом. Вечернее солнце светило, как и два дня назад, но уже не отражалось в облупившемся, засиженном воробьями памятнике Ленину.

 Посреди своего двора, мало изменившийся внешне, но непривычно трезвый Наливайко насаживал на ось тележки старое, ржавое колесо. Культёй указательного пальца он ловко подцепил из банки солидол.
 – А, Колёк, забодай тебя комар… Заходи. Опять в бане воды нема? Ты шо, бумажную каску получив, чи хипуешь? Давай купайся, и пойдём по капусту. Я ж из сторожами вчера договорился. Чи ты забув? А тут Раюшка тебя уже искала.
 – Какая Раюшка? – Микола насторожился.
 – Твоя. Корову в лес погнала.
 – Так это в лесу была… – он застонал, как от зубной боли. – А хто у меня ещё есть?
 – Свыня, индыки…
 – Слухай, Петро...  – и он, как единственно близкому по той жизни человеку, рассказал всё, хотя и видел по глазам, что тот не верит.
Оказалось, Наливайко помнил, что сорок лет назад Лётчик провел четверо суток под завалом, пока его не спасли.
 – Петро, ты ж никому...
 – Могила… забодай меня комар. А може, ты заспав? Сколько я тебе гривень должен? То я шуткую – проверка памяти.
 – Слухай, а мать ещё жива?
 – Поховалы давно.
 – А как я вообще жил? – Лётчик заглянул  в глаза приятелю.
 – Ты жив – я тебе дам! Правильно жив. Мой домашний командир, бувало, каже: смотри, как правильно Микола-лётчик живэ. Хозяйство, аренда... Дочкам квартиры купыв: зятья-то не дуже путёвые.

 Отвернувшись, будто что-то рассматривая под крышей, Микола чуть слышно спросил:
 – Лётчиком не был?  –  и замер...
 – Чего не было, того не было, брехать не буду. Но зато супруга у тебя, Раюшка – золото, забодай её комар. Ты с ней – как  за каменной стеной... Сынок е, забодай его комар. Був – "шёлковый". Закончив горный техникум, работав уже замом Горбузаря. И вдруг став ругаться з начальством. Чего ему не хватало? Сейчас пасёт коров на Кабанячем, а зимой робэ кочегаром. Ну, это ему пороблэно, я знаю. Нужно к бабке сводить. Став крепко выпивать. Раз чи два в год берёт ящик водки и пока нэ выпье... Жинка выгнала. Ты шо, и внучку забув? Та така ж красива та умна...
 – А где я вчера был?
 – Та у Горбузаря ж навоз раскидав.
 – Може, то позавчера было?
 – Та не, вчера.
 – А шо, Лукич ще живой?
 – Та не, это ж его сынок начальником: Леопольд Горбузарь, забодай его комар.
 – А нашо ты шелковицу срубал?
 – Та мой домашний командир сказав, шо картошку затиняе.
 Слушая Наливайку, Микола чувствовал себя преступником. Ну, какой он дед? Какой отец взрослых детей, если сам ещё парубок. Что он им скажет? Может, притвориться? А как подойдёт к этой чужой, пожилой женщине? И теперь до конца жизни не прикоснётся к молодице?! Та й жизни той осталось...
 – Слухай, Петро, когда она придёт, сбреши, шо я у дитей.
 
 Лётчик долго ворочался за Наливайкиным сараем, мучительно пытаясь вспомнить свой последний сон. Сад он видел, но только чёрно-белым, не испытывая в душе даже подобия былого восторга. «Забыл...». Даже лицо незнакомки виделось теперь, как сквозь запотевшее стекло.
 Наконец усталость взяла своё. Решив утром идти в шахту на то "чёртово место", он подложил под голову охапку сена и провалился в тревожный сон.

 Его разбудил недовольный собачий лай, когда небо уже серело. Над калиткой маячила чья-то голова, и Лётчик, опасаясь, что собаки разбудят весь хутор, решил выйти.
 За двором стоял босой, давно не бритый мужик.
 – Батя, выручи...
 – Идить дядьку, хозяев нема дома.
 И Микола хотел уже уходить, но путник вдруг стал медленно опускаться на колени, не отводя от него заглядывающих в самую душу, умоляющих глаз.
 – Не гони меня. Займи у дядьки Петра рубль, или одеколон. Я верну. Не могу я идти к матери. Что же мне теперь, вешаться?
 Поднимая беднягу, Микола заглянул в его лицо и, как в зеркале, увидел себя. Неужели это его сын?
 – Хватит тебе уже. Нету ничего у меня... Чего ж ты так розбалувався? А ще горный техникум кончав!
 – А ты хотел, чтобы я таким, как Горбузарь стал? Это вы власть развратили! И Грозный бомбили такие, как ты – послушные и бездумные.
 – Какой Грозный? Когда то было, у войну? Ты шо, родного батька з немецкими фашистами ровняешь? А вы шо сделали? Шо вы можете? Ленинам руки отбивать?
 – А ты на кого всю жизнь работал? На начальников да двух зятьёв? Ты ни разу моря не видел! У тебя даже пылесоса никогда не было. А-а! – он махнул рукой и нетвердой походкой пошёл вдоль дворов.
 "Може, Петро дав бы рубль? Окликнуть?" Но он не знал даже, как того звать. Да он уже и скрылся из виду. Но что-то грызло душу.
 – А нихай не пьёт! - разозлился Микола, и опять забрехали собаки.
 Уже рассвело, а он всё не мог успокоиться. «Пылесоса нет... Так его даже у директора шахты нет! Може, щас купил?".

                * * *

 У входа в комбинат красовалась новая вывеска. Теперь вместо "Заря коммунизма" шахта называлась "Заря", но ниже на стекле было нацарапано: капитализма.
 В «нарядной участка ВШТ» происходило невиданное событие: всегда безотказный Микола-Лётчик неожиданно для себя и всей смены, голосом, срывающимся от волнения, вдруг отказался выполнять распоряжение начальника участка.
 – Не пойду я больше на вашу усадьбу – я вам не слуга.
 – Хорошо… – поспешил замять неудобный для него разговор Горбузарь-младший. – Под землю хочется? Пойдёшь сегодня заряжать батареи.
 – Я не электрослесарь. А если шо-то случится – отвечать мне? Нет, пойду только на электровоз.
 – Грамотные все стали… Только, как вы без премии запоёте! – Раздражённо бросил начальник. – Все свободны. Наливайко… задержись.

 Электровоз стоял на том же месте в штреке, где и три дня назад.
 Микола ехал под грузовой ствол и улыбался. После разговора в «нарядной» он испытывал приятное чувство самоуважения и уверенности в себе. Представлял, как после смены выведет из комбината свой велосипед и помчится на свидание.      Но когда увидел наглухо заложенный шлакоблоком вход в старый бремсберг, то растерялся и не сразу сообразил, что будет делать дальше.
 С трудом дождавшись конца смены, он выезжал на-гора вместе с Наливайко. На посадочной площадке его удивило, как черноликая, в изорванных телогрейках и демисезонных пальто, толпа втискивалась в "карету" вместе с мешками угля, распилами, металлом. Казалось, места больше нет, но весь товар непонятным образом размещался, будто вагоны были резиновые.
 – Петро, так это ж расхищение государственной собственности.
 – А ты шо, директор? Забодай его комар. ОНИ вагонами вывозят, а мне на бутылку и мешка не можно? Мы шо, голубые... чи это... рыжие? Та ты ж сам дочкам для "буржуек" возишь!
 – Та ты шо? - искренне  удивился Микола.
 – Та воры ж у власти… придержи мой мешок. Раньше мы знали, шо одной партии надо подчиняться, забодай её комар. А теперь кому? Сколько их понаробылы?
 Снизу по ступенькам поднимался кто-то ещё.
 – Тебя шо, перенести, чи шо? Шевели копытами! А, Витёк, то ты... Я держу "карету".
 – Подождите, там еще Плюмбум сумки тащит.
 – Петро, а Плюмбур это хто, родыч Мицэрмахера?
 – Не, какого-то Менделеева. Он свинец из шахты выносэ. Знаешь, за него сколько щас дают в приёмном пункте?
 Наконец, скрипя канатом, "карета" поползла вверх.

 На поверхности Лётчик зашёл только в ламповую, где впервые в жизни совершил воровство. Ставя на стол свою коногонку, улучил момент и быстро сунул под телогрейку другую – заряженную.
 Лиха беда начало. Дома украл ещё лопату, гвоздодёр, десяток огурцов, и со всем этим отправился в лес. Там, прежде всего, нашёл каменный цветок и бережно завернул его в тряпицу. Копал почти без отдыха. Вечером принёс из лесничества жерди для лестницы, гвозди нашёл на свалке, оттуда же притащил и жесть. Кроме того, недалеко – в балке – обнаружил целый штабель метровых брёвен, оставшийся после чистки леса. Всё это он собирался использовать для крепления своей выработки. Нужно было спешить. Если они с Наливайко не напутали, то меньше чем через сутки его должны откопать.

 Когда стали попадаться  камни, Микола расшатывал их гвоздодером и в дырявом ведре поднимал наверх вместе с остальным грунтом. Свет он экономил, благо луна – помогая ему – светила вовсю. Иногда, выбившись из сил, ложился на прохладную землю, смотрел на звёзды и размышлял. Неужели прав его сын, и от него  – Миколы-Лётчика, маленького человека – каким-то образом зависят властвующие? И его житейское счастье не в богатом хозяйстве, и даже не в жене и детях? Ведь сейчас он их терял, и всё рассыпалось. Значит, человек рождается ещё для чего-то, что остаётся с ним всегда?
 Микола задремал, но вдруг в ужасе вскочил и тут же принялся за работу. Приснилось, что он опоздал, спасатели его не нашли, а после их ухода выработку завалило окончательно.

 Когда солнце перекатилось уже на вторую половину дня, в шурф, распространяя запах свежего перегара, заглянул Наливайко.
– Колёк, это я, забодай его комар. Санитаров ще нэ було?
– Каких санитаров?
– Говорят, кто-то на тебя в дурдом заявил. Та ты не бойся, бо у них нема бензина. – Он подхватил из рук Миколы наполненное ведро. – А я тут проходил... на вот... – он неуверенно сунул Лётчику в руку какую-то бумажку, – Передашь ТАМ мне. Може, воно и того... А если не... то у тебя завтра вторая смена. Чуть нэ забув. Если поймають, ты это незаметно так выкинь, чи зъишь. – Можэ, бензин у дурдоми знайдуть, – пробурчал он себе под нос. – Ну, бувай.

 После того, как они неловко попрощались и Наливайко скрылся за деревьями, Микола прочитал записку:
 "Петро, это я трошки постаревший Наливайко. Слухай. Возьми с получки ящик водки на нашу смерть и закопай под шелковницей бо денег не будет и комунизмма тоже бо нас  обдурили и есчо головку до нашево примуса. А палец на 13 горизонти у лебедку не суй бо регрес не заплатили. Слухайся Лётчика, писал Петро Наливайко".
  Вскоре после этого лопата провалилась в пустоту, и он вместе с осунувшейся породой очутился в уже знакомой выработке. Над одинокой, непонятно как оказавшейся здесь вагонеткой, каким-то чудом держалась провисшая кровля. Оставив лопату, Микола бросился наверх за каменным цветком. «А они думали, шо я уже не сделаю мертвую петлю».

Первое, что он увидел, высунув голову над поверхностью – были голубые, с облезлыми носками, детские сандалетки. Затем худые коленки со свежими ссадинами. Он поднялся ещё на пару ступенек, и оказался лицом к лицу с девочкой лет шести, которая обеими руками держала перед грудью газетный свёрток. Шмыгая облупившимся, как сандалии, носом, она широко открытыми светлыми глазами доверчиво смотрела на Миколу и как-то жалко улыбалась. Он взял из её рук тормозок и привлёк девочку к себе. Будто только этого ожидая, она обвила его грязную шею руками и, крепко прижавшись к нему воробьиным тельцем в застиранном сарафане, прошептала в ухо:
 – Я тебя  больше всех люблю.
 С  навернувшимися на глаза слезами он подумал, что узнал бы это курносое и конопатое, непохожее на него лицо из миллиона детских лиц.
 – Как ты меня нашла? - тоже шепотом спросил он.
 – Деда, возьми меня с собой, - она поджала губы и стала моргать заблестевшими вдруг глазами.
 Микола почувствовал, что если задержится хоть на секунду, то уже не сможет уйти. Говорить он не мог. Стиснув зубы, лишь отрицательно покачал головой и махнул рукой куда-то в сторону опушки леса. Затем, быстро положил оба свертка за пазуху и, не попадая ватными ногами на перекладины, заскользил по лестнице. Внизу изменившимся голосом, изо всех сил крикнул:
 – Рита!!
 И сам удивился, что назвал это имя. Но она тотчас же откликнулась, видимо, обрадовавшись, что он передумал:
 – А?
 – Вертайся к папке!

 Микола шёл, размазывая слёзы и убеждая себя, что он уже в другой жизни, но перед глазами по-прежнему стояла разбитая детская коленка.
 "Это ж она так боялась опоздать!"
 Пройдя уже больше сотни метров, Лётчик вспомнил, что забыл лопату, но возвращаться не стал. Теперь он был на своей территории, и за каждым поворотом выработки ожидал увидеть тусклый свет родных, советских коногонок.

 На следующий день в лес приехала горноспасательная служба. Они внимательно осмотрели осевший вместе с деревьями участок и уехали. На банковском счету шахты не было ни гривны.

                * * *

 Прошло ещё несколько, похожих один на другой, как близнецы, дней.
Наливайко сомневался, но ещё надеялся откопать ящик "Московской", и чуть ли не каждый день ковырял землю вокруг пенька шелковицы. Временами он сожалел о том, что написал записку. "Шо ж мне теперь, до конца жизни копать?" Но и прекратить уже не мог, зная свою забывчивость в молодости. «Може, заспав, а потом вспомню и закопаю».
 
 На каменистом, заросшем чебрецом бугре, вблизи поселка, выпивали Наливайко и его ученик – долговязый детина с вытянутым лицом.
 – Дед, доставай свою закуску.
 – Та от, тут раньше заяча капуста росла. Наверно съели.
 – Хто, зайцы?
 – Та не, хлопцы.
 Наливайко вытянул руку, и тотчас от неё по степи побежала длинная тень.
 – От на тот бугор надо было идти. Вася Мосин казав, шо там медвежье ухо ростэ. А полезное...
 – Если б ты мне, блин, свиное ухо предложил...
 – Да, було время. После смены, на "гусака" брали по полторы бутылки! И ковбасы-ы... – Наливайко растянул рот в блаженной улыбке и мечтательно прикрыл глаза. – Не сухой, конешно, но от по такому шматку, - он, как рыбак, развел руки, – Ей Богу, не брешу. Не... мы жили в раю, забодай его комар. Може, хоть Лётчик там ще поживэ. Ну, давай, Толян, помянем его. От и зробыв он мёртвую петлю. Хороший був парень, хоть и не дуже компанейский.
 Они выпили из припрятанного в камнях стакана и закусили жареным семечком.
                – Дед, ты меня не грузи... Крыша поехала у твоего Лётчика, – Толян вплотную придвинулся к Наливайке. – Чего ему ещё нужно было? Хозяйство – как у куркуля, всю жизнь на транспорте, не выработанный. Я сразу всё понял, когда в тот день на наряде его увидел. На-ча-а-льник – Толян поднял длинный кривой палец – приказал, а он не подчиняется. Мне связист говорил, что видел, как на скорости в тот день Лётчик головой зацепил верхняк возле старого бремсберга так, что чуть из электровоза не вылетел.
 – Ты хочешь сказать, что после того он всё забыл?
 – А ты шо, кино про Будулая не смотрел? Тот тоже после травмы полжизни забыл.
 – А фибровая каска откуда? – уел Толяна Наливайко.
 – Та нашел в старом забуте и вылез где-нибудь через сбойку без памяти...

 Выпили еще по одной...
 – Дед, а шо такое хамство? Шо-то я не въеду... Мицермахер ни за что "закрыл" мой жетон, так я написал мелом на вагоне: козёл. А он: хамите, хамите…   Обиделся... Когда вместо провожатого на «карете» езжу, ещё не так обзывают. Так шо, и мне обижаться?

 Выпили по пятой.
 – Дать лопату в руки хоть той Пугачёвой, – небось, забыла б, шо такое обижаться. Дед, ты шо, уже отъехал? У Горбузаря огород копал, так его баба даже сто грамм не налила. А ты – хамство, хамство... Вот где хамство!
  Толян набрал в лёгкие воздуха и трубным голосом, изо всей силы закричал в сторону посёлка:
 – Донбасс порожняк не гонит! Все козлы-ы-ы-ы!!
 Затем, допив из горлышка водку, он элегантным жестом отбросил пустую бутылку и завалился навзничь. Собаки из ближайших дворов лениво залаяли, и потом никак не могли успокоиться.
 
 Постепенно сиреневые облака на западе погасли и превратились в иссиня-чёрные, тяжёлые, как глыбы породы, тучи.
 И только высоко в небе ещё долго светился оранжевый след от самолёта.   Наконец и он растаял, и вскоре всё погрузилось во мрак.

               
                2000 г.


-----------------------------


1. «Карета» - транспортное средство для шахтеров. Вагон на канате в наклонной выработке.
2. «Коногонка» - светильник - аккумулятор (на поясе) с лампой на каске. Во времена, описанные в повести, представляла собой нечто, похожее на небольшой  фонарь «Летучая мышь» с крючком для подвешивания.
3. «Гусак» - выданная начальником тут же, после смены, заранее оговоренная премия за определенный объем работ.

 Рассказ опубликован в октябрьском номере журнала "Новая Литература":
 https://newlit.ru/~zorya/7343.html

 Обсуждение рассказа на Форуме: https://newlit.ru/forum/index.php?topic=7958.0

 Безопасность перехода проверена антивирусом Касперского.