Мы движемся медленно,
Но мы движемся наверняка,
Меняя пространство наощупь.
От самой нижней границы
До самой вершины холма
Я знаю все собственным телом.
(Аквариум)
12.11.2***
Сегодня услышала нашу песню. Сидела в поезде, набитом местной братией, -шум, гам, и вдруг по радио раздалась мелодия. Давно забытая и такая родная. Как будто невидимая рука крутила ручку старого приемника в поиске станции и сквозь шипение и треск прорвалась она. Музыка. И что-то произошло. Словно вспышка, заполнившая меня всю изнутри. Или взрыв.. на мелкие кусочки. И во всем мире появилась удивительная легкость.
Так наверное произошел первовзрыв. Большой, сильный, светлый взрыв..
Кто-то сравнил это со взрывом гигантского зрелого арбуза. Силой тепла и воды он все зрел, зрел, его раздувало и распирало, и потом, напыжившись, что-то поддало изнутри и арбуз разорвало на бесконечные, бесчисленные семена.
Одно из них проросло в моем лесу. Если бы ты только видел, какие там деревья. Они все понимают, но сказать не могут. Совсем как мы.
Другое проклюнулось в воспоминаниях о шахматной королеве на новогодней школьной елке. У нее было разрисованное в шахматные фигуры платье и корона. Корона была тесной для слишком волосатой головы королевы, так и носила она ее (корону) на руках.
Еще одно много лет назад стало юношей, который любил когда я чесала ему спинку. Мои с ним семена, соединившись, дали свои всходы и стали двумя богатырями. Нашими сыновьями.
Многие другие превратились в письма. Длинные, короткие, радостные и грустные письма. Они сначала набухали, разрывая оболочку, превращались в зародыш, потом прорастали или погибали, от недостатка солнца и влаги. А те, что выжили, становились зелеными, влажными, прорастающими из самой пуповины ростками, являя миру новую жизнь.
Где ты сейчас, хороший мой? В каком краю? Как тебе живется?
Я - здесь, в моей семье, во всем, что вокруг, -в моих родных, в наступившей зиме, в трамвае, приходящем холодным утром на остановку, в веселых огоньках елки за окном напротив.
И я - это я.
Это все равно как поедать нарезанный на куски арбуз, вгрызаясь в него зубами, всасывая в себя свежий, сладкий сок, или гладить его целый и круглый – водить кончиками пальцев по его гладкой, мраморной поверхности.
Иногда хочется тебе написать. Особенно когда что-то теряю. Может, равновесие?
И хочется за что-то ухватиться. За что-то настоящее. И я пишу.
Я знаю, что ты где-то есть на свете. И когда-нибудь ты это прочтешь.
Может, не в этих строчках, но в запахе мандаринов на новый год, или в звуках красивой мелодии, а может, в узорах заснеженной березы.
Ты ведь уже знаешь, что все это суть одно.
И еще я поняла, что только ненаписанные письма не доходят до адресата.
ДЕД
С моим дедом, отцом отца, в этой жизни я не встречалась. Он умер задолго до моего рождения, но из тех немногочисленных сведений, полученных от отца, у меня родились к нему самые теплые чувства, переросшие в чувство гордости за него.
Еще в ранней юности, лет в 16, дед Андрей ушел из родительского дома. Отец говорит что дело было так – паренек собрал свои вещи в котомку, закинул ее за плечо и в простой льняной рубахе ушел из дома, из деревни, в которой родился и вырос, навсегда. По утренней, холодной росе начала 20-го века. А вырос он в деревне Урветь, Минского района Беларуси.
На этом история его скитаний и странствий прерывается и обнаруживает себя уже в Москве, где лет через 6 после ухода из дома он учился в Академии бронетанковых войск и подрабатывал себе на жизнь.
Вот такой у нас был семейный Ломоносов.
После окончания академии его направили в Сталинград, на тракторный завод им. Ф.Дзержинского - стратегически важный для страны объект, особенно в те предвоенные и военные годы. Там он стал ценным специалистом - начальником испытательного центра, где испытывались тракторы, а потом и танки.
С бабулей Дорой дед познакомился в Ленинграде при загадочных обстоятельствах, о которых, к сожалению, не осталось никаких сведений. И вскоре после этого, уже в Сталинграде, в городе на Волге появился на свет мой отец.
Кроме страсти к рискованным путешествиям и жажды знаний известно также, что дед Андрей был отъявленным рыбаком. Самые ранние воспоминания моего отца о детстве связаны именно с рыбалкой: замерзшее, белое, сверкающее в лучах солнца озеро, рыбацкие приготовления, отец рядом, - ощущение всезахватывающей радости и счастья.
Более поздние его воспоминания о том, как они с отцом переплывали на пароме Волгу, шли пешком к Старице – озерку из рукавов Волги и там рыбачили. У деда тогда сорвался большой сом а отец поймал на удочку линька – первую свою рыбку в жизни. По утрам, рассказывает отец, дед вставал пораньше, спускался к Волге и еще до работы успевал порыбачить. К отцовскому подъему в ванной плавали уже всякие красивые рыбки – сомики, налимы, судачки.
С наступление немцев на Сталинград тракторный завод эвакуировали в Свердловск и во время эвакуации дед Андрей заболел воспалением легких и умер. В запарке хватанул ледяной воды. А пенициллин появился только через полгода.
Отцу тогда было 7 лет.
Знаешь, мне бы хотелось встретиться со своим дедом. Просто посидеть вместе, выпить чего крепкого, поболтать. О его пути из Урветь в Москву, о бабуле, о наших семьях, людях, которых уже нет с нами и о тех, кто еще жив.
Я бы рассказала ему о нашей жизни, о его правнуках. О том, что все не зря. Вообще все не зря.
02.11.2***
...
Прочла в одной книжке, что все на свете зарифмовано со всем на свете. Что рифмы связывают все в мире. Интересно, сегодня с утра придумываю рифмы к разным вещам.
Вот в окне медленно и плавно падают снежинки – а вот на плече у любимого рассыпались родинки.
Вот часовые стрелки – подгоняют, тикают, - пора..– а вот кусочек старого янтаря на моей груди – болтается себе, -куда спешить?
Сижу в трамвае – в окне виден дымок из трубы – серый, легкий –стелится вниз, наверное, ветрено. А вот прядь волнистых седых волос у женщины напротив.
Пью кофе – ароматный, пряный.. вдыхаю его неповторимый запах. Рифма – долгий, нежный поцелуй.
На самом деле я их конечно не придумываю. Разве можно придумать снежинку или еловую иголку.. эти рифмы были изначально, всегда, они были и до меня.. и будут после, что наверное одно и то же. Вот что удивительно.
Звенит, переливается трелью, подъезжая к остановке трамвай – а вот ревет, медленно взмывая вверх двухэтажный самолет-огромный, как целый дом.
У нас с утра гул самолетов, -рядом аэропорт. То взлетают, то садятся. Я так привыкла к этим звукам, что не представляю как без них. В городе есть одна улица – идешь по тротуару, рядом едут машины, а впереди, напротив, чуть наискосок, приземляются самолеты. На самом деле это конечно не так близко, но они такие огромные, что кажется протянешь руку и дотронешься.
Я все не могла понять что эти звуки, особенно по утрам, мне напоминают. Какой-то отдаленный, иногда нарастающий, иногда убывающий гул. А потом вспомнила – помнишь „Солярис“ Тарковского? От него шел похожий, неземной гул.
Я здесь и правда как на другой планете. Звуки, запахи, краски - все другое. Все удивляет, радует или раздражает. Иногда невероятно сложно принять в себя что-то новое, не похожее ни на что из понятного и знакомого. Понять и принять новую рифму. Особенно сложно дается новый язык. „Новый язык–новая жизнь“ – вычитанное когда-то правило стало мне очень близким.
Гуляю в лесу – там праздник полнолуния. Луна такая белая и большая. А рифма к ней – ее отражение в луже здесь, на земле. Моя собака подбегает к луже и жадно, громко фыркая, „выпивает“ луну из лужи.
***
В разрушенном городе строили, восстанавливали бараки, возрождалась послевоенная жизнь и отец ходил в школу. Он помнит уроки немецкого. Говорит, что была у них сильная учительница – они разучивали на немецком стихи и пели песни. Кажется невероятным - в разрушенном фашистами городе в каком-нибудь бараке сидели дети и пели песни на немецком. Отец жалеет, что все забыл, сокрушается. Зато мне посчастливилось выучить язык Шиллера и Гете. Так что семейная эстафета здесь не потеряна.
Отец помнит, что в те времена он с удовольствием ездил в пионерские лагеря, гонял в футбол, ловил рыбу и хулиганил. И тогда же он тяжело заболел. Кроме приступов малярии (что на Волге было делом обычным) – повышенной температуры и озноба стала его одолевать спина. И так, что порой лез на стенку от боли. Болела спина и ночью в области поясницы и никто толком не мог понять в чем дело. Единственное, что стало понятно - надо срочно менять климат.
После войны Дора Даниловна в третий раз вышла замуж.
Заметь, найти свободного, толкового мужчину в то время, думаю, было делом не из легких, но только не для моей бабули.
Ее мужем снова стал инженер Сталинградского тракторного завода и вскоре наткнулись они на одно объявление, тут же изменившее их жизнь -на Минском Автомобильном заводе требовались специалисты-инженеры. Но главным было то, что в Белоруссии совсем другой климат.
Так мой отец оказался в Минске. Понимаешь, какими-то неизведанными путями оказался мой отец почти в том же самом месте, в котором когда-то родился и вырос его отец. Как будто замкнулся круг, еще один в этой истории.
В Минске приступы малярии прошли, но при обследовании выяснилось, что у подростка туберкулез позвоночника. Бабуля вовремя спохватилась и отправила его в Могилев в специализированную больницу. Там, в свои 14 лет, отец 11 месяцев пролежал на вытяжке позвоночника, в гипсовой кровате. Гипсовая кровать – это изначально загипсованное тело, затем застывший гипс спереди разрезался так, чтобы можно было туда улечься – и там проводилось все время лечения в условиях полной неподвижности скелета. Отец говорит, что это все равно не мешало кидаться подушками и хоть так хулиганить. Но в основном все время лечения он мог только читать и болтать с одним пацаном, лежащим точно так же, на вытяжке, слева от него. А справа сосед был почему-то не разговорчив.
Вернувшись после болезни в Минск, отец доучивался в школе и как-то случайно дошла до него весть о том, что в одну Ленинградскую Академию набираются слушатели. Он отправил свое заявление и на общих основаниях, преодолев большой конкурс, туда поступил. Это была Ленинградская военно-воздушная инженерная академия им. Можайского (ныне военно-космическая академия) и поступил он на отделение строительства аэродромов и военно-морских баз. Вот так, хоть и косвенно, но все же тот северно-морской путь, покоренный когда-то Амундсеном, хоть и Руалем, отразился на судьбе моего отца, -он стал морским офицером.
01.06.2***
Сегодня сын мне говорит – „Мам, у меня под мышками пот появился. Я наверное взрослею?“ – смотрит на меня, в глазах радость и удивление. Ему скоро будет 12.
„Конечно, взрослеешь“ –улыбаюсь я. С ним очень не легко. Учителя жалуются - не хочет учиться, мешает на занятиях, хулиганит, дерзит.
Знаешь, мне кажется он тут самый активный и настойчивый в проявлении своих чувств. Если что не нравится – все об этом знают, а если нравится – тоже. Громкий, быстрый, нетерпеливый.. Дети, выросшие в Швейцарии, кажутся более сдержанными, спокойными и взрослыми. А мой взрослеть не хочет, хоть и потеет под мышками.
Еще он „большун“, -будет наверное такой же высокий, как его брат.
Хожу на курсы бухгалтеров. На всякий случай – вдруг пригодится. Но чувствую, что не пригодится, хоть и сдаю все зачеты хорошо. В общем, не мое это. Сухие расчеты добавляются немецким языком с не выговариваемыми терминами и я еле высиживаю на занятиях. Там нет никакой музыки. Нигде - ни в цифрах, ни в словах. Вернее, может и есть, но я ее не слышу. Муж мне сказал что с такими „заявочками“ я никогда не смогу найти работу. Но потом добавил, что за это меня и любит. „За то, что не могу найти работу? –удивилась я. „Да нет, за „заявочки“ –ответил он.
А вот танцы меня радуют. Я танцую джаз. Оказывается джаз состоит из „па-де-бурЕ“ – мелкие переступания с ноги на ногу, „релевЕ“ – приподнимание на полупальцы, и других балетных позиций и танцевальных движений. Собственно это и есть балет – только быстрый, энергичный. В нашей группе все швейцарки, мне очень сложно с ними общаться, - я до сих пор не знаю цюрихский диалект. Но язык танцев помогает. „Па-де-бурЕ“ равняет все диалекты и акценты, в нем теряешься и растворяешься как в облаке густого, белого тумана.
РОАЛЬД
Моя бабуля, мать отца назвала сына Роальдом.
Семейная легенда гласит о том, что это имя она дала в честь Амундсена, норвежского путешественника и завоевателя Севера. Мол, будучи натурой чрезвычайно романтической и впечатлительной, читала она когда-то об этом легендарном путешественнике и видимо прониклась к нему симпатией. Тому, что дед не возражал имени путешественника, будучи им сам, я вполне верю. Помню, меня эта история впечатлила - завоевание Севера неким Роальдом казалось мне героическим, требующим сверхчеловеческих усилий, событием. Про деда Андрея и его подвиги я тогда еще не знала.
Правда позже, по поводу имени Амундсена на поверхность всплыла такая подробность: в русском переводе его имя Руаль, а вот по-норвежски оно пишется Roald. Но как бы там ни было, его влияние на нашу семью как авантюрного исследователя новых земель в какой-то степени прослеживается. На примере наших прародителей и родителей, да и нам с сестрой в родительском доме уже давно не сидится. Зато и несем мы с ней по жизни это необычное и плохо выговариваемое отчество Роальдовна. Не знаю как сестра, но я к нему вполне привыкла, хоть и приходится его иногда повторять по нескольку раз, особенно тугим на ухо.
Что же касается нашей бабули, Доры Даниловны, то была она и без этого имени еще той чудачкой и выдумщицей, и удивляться тут особо нечему.
Отец родился в Сталинграде. На Волге –широкой, раздольной матушке-реке. Отец рассказывает о красоте и необъятности Волги, в половодье прячущей свои противоположные берега. Его семья жила в низовье реки, там, где с низководьем образуется много маленьких речек, впадающих в Каспий. Одна из них Ахтуба – левый рукав Волги. Между Ахтубой и Волгой, вспоминает отец, были самые чистые песчаные дюны. А во время половодья возникала там Старица – озерко, вмещающее в себя многочисленных речки низководья, и всех рыб, в них обитающих. Там то он и поймал своего первого в жизни линька.
Жили они вчетвером – у отца была сестра (от первого бабушкиного брака). И еще до смерти отца, деда Андрея Васильевича,- о чем я уже писала, родился у них мальчик –Сережа, братик моего отца. Бабушка выхаживала его сначала сама, а потом, с началом войны, отдала в ясли. Это было зимой, как раз, когда умер дед Андрей. И вскоре после этого Сережку в яслях недосмотрели, он заболел и весной того же года умер. В возрасте 8-9 месяцев.
После смерти деда Андрея Васильевича и Сережи началась военная страничка в жизни отца. Наверное эта история похожа на тысячи других –историй жизни людей, прошедших в военное время эвакуацию, потерю своего крова, родных и близких, скитания по разным уголкам страны. И все же каждая из них уникальна и неповторима, у каждой свое зерно и семя.
Осенью 1942-го бабушка с отцом, его сестрой и тысячями других сталинградцев переплывали на барже Волгу. Это заняло, по его воспоминаниям полночи – такая широкая Волга. Дальше, говорит, шли по пескам, а затем были эшелоны, отправившие людей в Свердловск –ныне Ектеринбург. Перебирались они, судя по всему, через уральские горы.
Во время бомбежек бабуля наша брала детей в охапку и накрывала всех платком, приговаривая – если погибать, то вместе. Отец помнит, что мать таскала за собой целые баулы каких-то вещей. Казалось бы зачем они в эвакуации. А нет, бабуля наша не прогадала. Пригодились ее простыни и скатерти, да еще как. В эвакуации выменивала она их на хлеб и продукты и так они в одной деревушке, под Свердловском и перезимовали.
Весной, вернувшись назад, сталинградцы застали разрушенный город – школы, дома, заводы – все превратилось в руины.
Отец рассказывает об этом как о простых, бытовых вещах. Может быть он был еще слишком мал, а может, в военное время многое воспринимается совсем иначе, без эмоций и анализа. Пережив смерть отца, брата, бомбежки, эвакуацию, разрушенный город, даже и родной становится заурядным событием. Конечно, все эти бедствия выпали прежде всего на Дору Даниловну, мою бабушку. И наверное спасало ее тогда только понимание того, что на ней судьбы сына и дочери. Но мне трудно об этом судить, я могу только догадываться. Мне было 6 лет, когда умерла бабуля и помню я ее очень смутно. Правда, как она умерла, мне почему-то запомнилось. Одним вечером бабушка спросила – „хочешь драников?“, я ответила - „конечно!“. Она терла картофель на терке и вдруг стала медленно оседать. Увидев ее лежащей на полу, я выбежала на лестничную клетку и стала кричать, пока не выбежали соседи. Через несколько дней она умерла от кровоизлияния в мозг, так и не приходя больше в сознание.
Дора Даниловна была и остается для меня самой загадочной женщиной из всей нашей семьи.
Что бы я ей сейчас сказала..? Наверное, прежде всего - спасибо за отца. И еще бы я ее обняла.
07.09.2***
...
У нас очень красивая осень. При любой возможности хожу в лес и наслаждаюсь ее запахами, звуками и красками. С лесом у меня отдельная история, я бы сказала мистическая – не все мне в ней понятно. Там что-то происходит, наверное, на энергетическом уровне.
Лес мне представляется бортом большого корабля. Небесного или поднебесного.. Почти Летучий голландец. Но что интересно, дно этого корабля свито из миллионов переплетенных друг с другом корней. Какие-то из них уходят в самую глубь земли, другие переплетаются с соседними и тянутся вдоль земли, создавая это самое дно –сильную, упругую, тугую корневую сеть, тянущуюся по всему лесу. Деревья, их верхушки указывают наверх, только наверх, к небесам. Хожу и думаю –вот, внизу корни – сильные, крепкие как сталь..-не оторвать их от земли никогда – а вверху стрелки верхушек, целящиеся ракеты в небеса. О чем это?
Еще вспоминаю Гребня – „сплетенья ветвей, - крылья, хранящие нас..“
Почему-то именно здесь мне так хорошо и спокойно на душе. И именно здесь лучше всего удается отдохнуть и зарядиться энергией.
Муж меня давно прозвал обезьяной Orang Utans, -ласково так, что в переводе с малайского означает «человек леса». Увидев мое вытянутое лицо, быстро добавил– красивый орангутанг. Думаю, что это из чувства ревности к лесу. В долгу я не осталась и в скорости нашла ему подходящее прозвище Hobbit, в связи с некоторым внешним сходством моего мужа с этим симпатичным народцем. Вот такая у нас получилась парочка - Orang Utans + Hobbit. Мне нравится.
По выходным я в лесу бегаю, как заправская спортсменка. Хочется сохранить фигуру. В последнее время одолевают мысли о старении. О том, что глаза утром отекают, что не помогают никакие крема. Еще пару лет назад об этом и не задумывалась. Головой понимаю, что все это надумано,- возраста нет, есть лишь наши знания о нем... И все равно переживаю. Видимо из чувства солидарности со всеми женщинами.
Летом бегали вместе с сыном. Учила его правильно бегать, дышать. Правда, он быстро забросил это дело и ездил на велосипеде по тому же кругу, где бегала я. Проезжал мимо и, обгоняя, каждый раз победоносно показывал язык.
Но ничего, я думаю, что когда-нибудь он все же вспомнит, как правильно дышать при беге.
Еще я собираю грибы. Их тут видимо-невидимо. В магазинах Цюриха грибов полно – всяких, отобранных, чистеньких. В лесах за ними охотятся в основном славяне, -эмигранты из бывшей Югославии, Чехии, Польши. Я собираю только те, что знаю – лисички, рыжики, маховички, сыроежки.. – те, что помню из детства. Муж мой, как и основная масса местных, поедание грибов из леса считает опасным мероприятием. Сын тоже не очень то хочет вникать в грибное дело, но лес любит,- ходит туда со мной, собирает разные палки, размахивает ими, словно мечом. Иногда спрячется где-нибудь и просит – „мама, не смотри на меня, я хочу поиграть.“ Такой смешной. Когда я начинаю восторгаться лесом – „смотри, какая красота! „ –он качает головой –„ да ерунда это все...“ Но я то вижу – он любит лес. Orang Utans?
МОРЯЧКИ - ЛЕТЧИКИ
Став слушателем Академии, отец прошел сначала „курс молодого бойца“, где молодые совсем мальчишки ходили везде строем, а вскоре стал курсантом с причитающейся ему морской формой - с тельняшкой и бескозыркой. Поскольку речь шла о строительстве аэродромов и военно-морских баз, то называли этих курсантиков коротко и понятно - „морячками“ или „морскими летчиками“. А на втором курсе „морячки“ получили звание лейтенантов и форму сменили на офицерскую.
На учебе строительные дисциплины дополнялись военными, – летом курсанты выезжали на сборы – учились стрельбе из пистолетов, винтовок, изучали военное дело. Помимо военных дел успевали они и на более мирные – ездили на Вуокса –озерно-речную систему, примыкающую к Ладоге, –порыбачить и отдохнуть.
Тогда же проявились и явные охотничьи наклонности отца – он вступил в общество охотников и приобрел двухстволку. Из трофеев своих вспоминает зайца, которого так и не удалось уварить,- видимо слишком уж старый и жилистый ушастый тогда попался. И еще вспоминает охоту на лося, на которую собралась целая команда курсантов. Егерь расставил их по лесу, образовав цепь, а сам с помощниками загонял в нее лося. Стоять пришлось часов 12 на морозе, выжидая жертву, и правило было очень строгим – после выстрела больше не стрелять. То есть во всей охоте должен был прозвучать один выстрел. Кто-то из парней уложил лося, и после этого охота была закончена.. Рога и капыта достались егерю, а мясо делилось между курсантами. Еще осталось в памяти, как после охоты, а именно 12-тичасового ожидания где-то в лесу, на морозе, компания молодых охотников поджарила лосиную печенку, налила себе по рюмахе и буквально „отъехала“. Как сказал отец – „в общем было очень хорошо“. Видимо настолько, что он и запомнил эту охоту.
В Питере проявилась у отца еще одна интересная страстишка. Образовалась там у них группа, занимающаяся альпинизмом под руководством профессионала. И возникла идея – совершить зимний поход по северному Уралу. Альпинисты облазили все горы под Ленинградом, усиленно готовясь к предстоящему испытанию. А на севере Урала, надо сказать, зимой почти все время темно и наверное опасно. Но это их скорее всего и привлекало – опасность, горы, азарт. Отец говорит, что наломали они тогда лыж, тренируясь к походу, будь здоров. И буквально все горели и грезили северным Уралом. Но когда дошло до дела, их туда не пустили. В тот год свирепствовал там ящур, которым позаболевали все животные – зайцы, бобры, куницы, лоси, северные олени, и северный Урал закрыли на карантин. Вот так сорвалась их юношеская затея, но сломанных лыж, думаю, никто тогда не жалел.
Еще отец вспоминает практику в Севастополе, закрытом тогда городе. Это уже было курсе на 3-ем, когда „морячки“ стали морскими лейтенантами. Там их знакомили с подземно-подводными сооружениями на крупной базе подводных лодок. Отца впечатлили тогда строящиеся под водой настоящие тоннели для лодок, через которые прямо с открытого моря лодки заходили в свои стоянки –огромные пещеры.
Странно, но о своих „делах сердечных“ отец ничего не рассказал, чем очень меня разочаровал. Я никогда не поверю что их, этих дел, не было, жаль только, если отец их не запомнил или вовсе не заметил. А может и нет, может все это осталось глубоко в сердце, и только с ним, и навсегда.
21.06.2***
Грюеци.
Это что-то вроде „привет“ на цюрихском диалекте. С ударением и повышением тона на „ю“, плавно переходящим в „е“. В Берне это приветствие будет звучать так – „грююссахх“, с растянутой и дребезжащей в горле буквочкой „х“.Настоящее звучание достигается многократными тренировками.
Швейцарцы смешные. Они взяли и все немецкие слова покалечили ... чтобы им (немцам) здесь жизнь медом не казалась.
На самом деле история со швейцарским наречием (как любовно его называют сами швейцарцы –швицедюйч) несколько сложнее. Когда-то, в самом начале истории становления Швейцарии завоевателями ее земель стали алеманы (древнегерманское племя) и вот от них-то первые швейцарцы язык и переняли. А поскольку первоисточником его был все-же немецкий (впоследствии литературный хохдойч), то и напоминает это наречие, хоть и весьма отдаленно, но все же немецкий. Швейцарское наречие в разных уголках страны очень разное, но любят и лелеют его все швейцарцы. Мне кажется это одна из немногих областей, где они могут пообщаться неформально, искренне, отделившись от этих „ужасных, диких“ иностранцев.
Сегодня „она“ мне говорит: -Тебе еще не надоело? Писать какие-то смешные письма - не понятно зачем, тратить свое драгоценное время - не понятно на что, - бред какой-то, лучше бы занялась чем полезным..
-Бунт на корабле? –спрашиваю я
-Ага,- отвечает „она“.
Спорить и ссориться с „ней“ не имеет никакого смысла, особенно когда „она“ – это часть меня же, - может и не самая скромная и деликатная, но все же. Без нее ведь тоже скучно, особенно здесь, на чужбине. Она иногда здесь такое вытворяет! На днях проехалась „зайцем“ в транспорте, надерзила контроллеру, на вопрос –„откуда вы приехали“, ответила –„из Африки“. Платить конечно пришлось мне. И не мало. 80 швейцарских франков- 4 часа моей работы. Я, кстати, все время забываю написать про мою работу – я делаю этот мир „чище“, борясь с бактериями, пылью и грязью, то бишь убираю, чищу, мою. Знаешь, что доставляет особое беспокойство в этом процессе? Никогда бы раньше не подумала – волосы. Они везде и их столько! Они мне уже кажутся какими-то живыми существами, размножающимися с невероятной скоростью. Короче, дело привычки.
Задумалась я. И правда – зачем пишу.
Не знаю. Так „ей“ и сказала. Мне просто надоело во всем искать скрытый и явный смысл. Есть ли смысл в том, что у меня сейчас комар убиенный прилип к пальцу с заусенцами, или вот, например, есть ли смысл в запахе собачины, похожем на швейцарский сыр и запах потного тела, или вот какой смысл в апельсине – рыхлом, в пупырышку апельсине?
На улице скользко. „Склизка“ -кажется так пишут на белорусских дорогах. Вышла с собакой в лес, отцепила поводок, говорю ей „Хоп!“ –это команда, по которой она как очумелая бежит на свободу. А она вместо свободы растянулась на все четыре лапы. Попала на лед и ..как корова на льду. Очень забавная. Я ей показываю что-то в дали, а она на палец мой смотрит. Когда-то она пасла овец, а теперь гуляет со мной в лесу и вспоминает своих баранов.
ПИТЕР
Вот уже более полвека назад отец учился в одной из самых престижных академий г.Ленинграда. И наверное, все девушки города на Неве заглядывались на статного, голубоглазого парня в военно-морской форме с кортиком на ремне. Он провожал своих подружек домой, весело им подмигивал, снимал фуражку, прикладывая ее к сердцу в знак признательности и искреннего уважения, одевал снова и уходил, посвистывая, прочь. Сквозь питерские арки, сквозь проспекты, мосты и дворцовую площадь. Так и вижу его легкую, залихватскую походку.
В этом городе жили мои многочисленные родственники, если не ошибаюсь, четверо тетушек и двое дядюшек. Все они были сестрами и братьями бабули Доры Даниловны. Все они прошли войну, блокаду и возможно это наложило на них свой отпечаток. Помню, питерские тетки мне казались более чем странными. У всех был низкий, грудной, как у Раневской, прокуренный голос, они необычно одевались, курили сигары, и подолгу, точно поднося к глазам пенсне на веревочке, слегка подавшись вперед, сверху вниз, меня рассматривали. Я приезжала к ним из провинции, из маленького белорусского городка и мне было не совсем уютно в их обществе, хотя и интересно. Там я впервые увидела те старые утюги, нагреваемые на огне, щипцы для сахара и еще какие-то странные вещи, назначение которых я и вовсе не знала. Это было похоже на путешествие в другой мир, наподобие путешествия Алисы в Шахматное королевство. Питерские тетушки познакомили меня с Эрмитажем, Петергофом, Кунсткамерой, Казанским собором и прочими сокровищами исторического Питера, за что им очень благодарна. К сожалению, мой возраст и провинциальность не позволили мне вести с тетушками беседы на равных. А поговорить с ними конечно было о чем, -целая кладезь историй и жизненных испытаний.
Сейчас они конечно же все померли, но мне приходится часто бывать в Питере. Это всегда приключения, дорогие моему сердцу, и может быть когда-нибудь я об этом напишу.
Вообще с Питером у меня сложилась целая история отношений. Не простых, и оттого особенно для меня дорогих. Когда-то, лет в 13-ть я встречалась там с одним своим детским другом. Мы бродили по каналу Грибоедова и кажется даже не целовались. Хотя мальчик тот, помню, мне очень нравился. Как-то раз, поздно ночью, вернувшись домой к одной из своих теток, может Жени, а может Нади, не помню, я выслушала такую тираду ругательств – такая-сякая.. где шлялась.. и т.д., что после этого случая перестала ездить в Питер. Хотя сейчас могу себе представить их волнение – девушки нет полночи дома. О чем можно подумать? Но для меня это было неизгладимой обидой.
„ВОТ ЭТО „СИРОТКА!“
На каникулах отец часто приезжал к матери в Минск и встретил там как-то скромную, бедную, „без роду, без племени“ девушку Надежду, потерявшую родителей и выросшую где-то в Сибири, недалеко от колхоза „Горный партизан“. Дора Даниловна прозвала ее „сироткой“ и что интересно, с самого начала способствовала развитию их отношений, руководствуясь при этом какими-то своими целями и мотивами. Сибирячка Надежда с копной русых волос, заплетенных в косички, обладала крутым нравом и сильной, неистощимой и по сей день жизненной энергией, что наверное и привлекло тогда моего отца. Именно эта девушка станет моей матерью.
„Вот это сиротка!“ –будет позже восклицать в сердцах бабуля, не думав, не гадав, что дело зайдет так далеко и что ей придется делить Алюшу, как любовно она называла своего сына, с какой-то другой женщиной.
А началось все, пожалуй, с волейбольной игры в кружке молодежи одного Минского дворика. В нем, в этом кружке, сошлись как-то моя будущая мама Надежда, будучи тогда еще совсем девчонкой, ученицей 9-го класса, приехавший из Питера к маме на побывку морячок Олег (по паспорту Роальд) и другая местная молодежь. Что-то там наверное произошло. И сейчас уже трудно судить что именно, но понятно только, что игра эта была первой и далеко не последней в их жизни. Но это было только самым началом. Тогда никто и думать не думал, чем этот волейбол может закончиться.
После окончания академии отца направили на службу в Хабаровск. Наверное похлопотать за него в Питере было некому, вот и отправили его куда подальше - на самый Дальний что ни на есть Восток. Служил он там около двух лет в автороте аэродромного строительного батальона, возглавляя команду шоферов. Отец говорит что так там и не прижился и написал заявление о переводе в другое место. Вскоре ему повезло -он попал под большое сокращение вооруженных сил.
Представляешь, как все вышло – вот не было бы тогда сокращения вооруженных сил в Советской Армии –не было бы меня, а значит, и моего отца, матери.. На моем месте был бы кто-то совсем другой, а .. где бы была я? И была бы я..?
21.02.2***
..это второй такой февраль на моей памяти – теплый и солнечный. Будто и не было заносов и сугробов, будто и не было холодных ветров и снегопадов. Настроение совсем не рабочее – хочется бродить по улицам и щуриться на солнце, или пить кофе и глазеть на прохожих. Днем температура поднимается выше 10 градусов, а ночью - красивое звездное небо. В созвездии Ориона есть туманность, в которой из водорода до сих пор рождаются звезды. Сейчас эта туманная звездочка видна невооруженным глазом.
У меня юбилей –пять лет моему второму замужеству. Надо же как нелепо это звучит.. –мало того, что замужество второе, так ему еще и пять лет. Какими нелепыми кажутся все эти юбилеи и годовщины -как будто круглые, как луна цифры сами по себе наполняют и создают нашу жизнь. На самом деле ведь все наоборот -мы сами ее наполняем - лепим и творим из нее что хотим. По крайней мере мне так хочется. Пять земных лет здесь, с новым мужем, за границей, в новом для меня мире растянулись на 300 лунных или 5000 солнечных, а может и еще больше, точно не знаю. Хотя это совсем не важно. Главное что где-то, когда-то, близко ли, далеко... проклюнулся наш росток.
Бедный.. - досталось же ему.
Сколько раз мне хотелось отсюда драпануть – ранним-ранним утром собрать монатки, как когда-то дед Андрей, и...
Или усадить мужа в космическую капсулу, нажать нужную кнопку и... точно как в том Солярисе, когда „Банионис“ хотел избавиться от своей бывшей жены. А она все возвращалась и возвращалась... ведь она состояла не из атомов и молекул, а кажется, из нейронов?
А тарелок, сколько тарелок перебито! А голос.. у меня вдруг прорезался голос! Никогда я столько не кричала, как в эти 5 лет. Представляешь, наши соседи меня боятся.
А потом, знаешь как бывает.. Вот оставишь зонтик в кафе, вернешься - и жизнь принимает совсем другой оборот!
Вот и сегодня мы празднуем -росточку нашему 5. Кушаем фондю и пьем белое вино. Вспоминаем – радуемся и грустим, смеемся и плачем.
Как-то, еще в начале всей этой истории занялась я гончарным делом. Просто так, скуки ради. Посмотрела со стороны - круг крутится, завораживает, а по пальцам стекает жидкая глина – захватывающее, эротичное зрелище.
Запах глины - прямая спина – тепло и сила рук - оживающая в них теплая, бежевая масса - следы пальцев на поверхности влажной глины.. –все это рифмы гончара.
Стоит только приподнять палец на пол сантиметра – и форма уже другая. Нажал не в том месте – и нет формы – потерялась... сдулась, и надо замешивать новый раствор.
Так и в жизни. Только посмотрел, сказал по-иному, улыбнулся, коснулся – и жизнь меняется.
Так просто это.. и так сложно. Ты знаешь.
Подумала сейчас – если бы не ты, если бы не твое тепло тогда.. Я тебе так за него благодарна.
Понимаешь, тепло ведь никуда не исчезает. Про это говорили еще в школе, на уроках физики – про свет и тепло, и про то, что тела – это сгустки света и тепла, а я тогда все уроки проспала, или читала под партой романы. Тела излучают тепло, тело может потерять тепло и стать холодным, а тепло все равно останется теплом. Поэтому и наше тепло никуда не исчезло, хоть и прошло уже столько лет.. И свидание наше было не в парке, - это парк был у нашего свидания.. Парка того может уже нет давно, а свидание осталось. Понимаешь?
Иногда я злюсь на тебя – сильно, ожесточенно.. до головокружения от нехватки воздуха и тогда оно от меня уходит, я это чувствую. А потом, с дыханием и кислородом возвращается. Вернее, я к нему возвращаюсь.
Может быть и пишу я, чтобы просто поделиться с тобой частичкой этого тепла. Вдруг ты тоже вспомнишь его, и тебе станет легко и радостно на душе. Вот так просто.
МИШКА
Отец вернулся тогда в Минск и стал искать себе работу. Он устроился в Институт строительства и архитектуры Академии Наук Белоруссии в лабораторию железобетонных конструкций. Ведь он был строителем, хоть и морским.
А дальше, как мне кажется, наступило еще одно чудо во всей этой истории. Нужен был кто-то или что-то, что связало бы отца и мою будущую маму. И они нашлись. Кто - это был папин друг Мишка Гурьян. А что – купил Мишка как-то три билетика на ансамбль „Дружба“ с Э.Пьехой во главе, приехавшим на гастроли в Минск.
И каким-то загадочным образом, -загадочным потому, что никто не помнит как именно – этот третий билетик оказался у нее, у Надежды, у моей будущей мамы. Так они в рядок и сидели – Мишка, Олег и Надя. А Пьеха со сцены им пела:
„ А любовь как песня
Возникает в сердце
Только эта песня
Для двоих для нас“
То ли страстный голос Пьехи повлиял, то ли „Дружбы“, то ли дело было совсем не в Пьехе с „Дружбой“, но только стали они после этого все чаще встречаться. Правда, уже без Мишки.
Часами бродили они по городу, отец шутил, стараясь вызвать радостный, звонкий смех моей будущей мамы. Отец и до сих пор шутит по особому, обладая удивительным юмором. А тогда на помощь ему приходили любимые его сердцу Ильф и Петров, которых он цитировал наизусть. Точных цитат уже конечно никто не помнит, попробую представить, как это было.
„Жизнь, господа присяжные заседатели, это сложная штука, но, господа присяжные заседатели, эта сложная штука открывается просто, как ящик. Надо только уметь его открыть. Кто не может открыть, тот пропадает.“, – кривлялся отец под Бендера, или под Эллочку-Людоедку: „Хо-хо! Мрак. Не учите меня жить!“, или вот то самое бесподобное, Кисы Воробьянинова: „Месье, же не манж па сис жур. Гебен мир зи битте етвас копек ауф дем штюк брод. Подайте что-нибудь бывшему депутату Государственной думы“
Когда, например, Надежда рассказывала ему об увиденном во сне золотом колье и необыкновенной красоты сережках, Олег с совершенно серьезным видом цитировал Бендера: „Раз вы живете в Советской стране, то и сны у вас должны быть советские“....“Главное - это устранить причину сна. Основной причиной является самое существование советской власти. Но в данный момент я устранять ее не могу. У меня просто нет времени“, на что мама моя закатывалась переливистым смехом а отец заглядывался ее сияющими, счастливыми глазами.
Я скучаю по твоему смеху. Задорному, мальчишескому смеху. Как-то ты мне что-то рассказывал и запрокидывал назад голову, заходясь от хохота. Это было здорово, я не могла оторвать от тебя глаз.
Вот так, шаг за шагом, Мишкина услуга вылилась во что-то стоящее, а Пьеховская Дружба переросла в другое – более интимное и трепетное чувство. Арбузные семена набухали, лопались и на свет появлялась новая жизнь, полная своих радостей, печалей, забот и открытий.
ПЕСНИ ПАРТИЗАН
В 1961-ом году они расписались и почти сразу переехали в дикие, незаселенные в те времена места Беларуси, -места прозрачных озер, тогда еще рыбных, больших лесов и высоких сосен. „Родина моя – Белоруссия.. песни партизан.. сосны да туман..“ Переехали они в основном из-за жилья – ведь отцу сразу пообещали свою квартиру, в Минске с жильем было не так просто.
Здесь, в краю партизан, отец стал настоящим инженером-строителем. Но не сооружений военно-морских баз, а самых настоящих земных – жилых домов нового, молодого, зеленого городка Новополоцка на севере Беларуси. Старый Полоцк, что на реке Полота, когда-то важный исторический центр древней Руси, один из стариннейших ее городов, до сих пор стоит невдалеке от нового – проводника новой жизни советской эпохи. Я помню с моего детства часто ведущиеся разговоры о соединении Нового и Старого Полоцка, но все безрезультатно. Наверное не соединить столь разные и чуждые друг другу страницы истории. Новый Полоцк, не иначе как само решение всесоюзного исполкома партии, стал впоследствии моей родиной. Которую, как известно, не выбирают.
И в этом же краю, краю партизан протекала жизнь нашей семьи, - целый водоворот событий, ранее столь важных для всех нас, или только для меня,-не суть важно, ведь теперь это все в прошлом.
Но знаешь, мне иногда кажется что все это навсегда здесь и со мной,- никуда не ушло, не прошло.. и я наполнена до краев всем, что было, и что есть, и что будет. Как будто теряется ощущение времени и оно становится совсем не важным.
Непрерывность существования, взаимосвязанность, генная память или память поколений.. а может что-то еще, не знаю, и наряду с этим уникальность и неповторимость каждого из нас. Не об этом ли вся эта история?
Карьера отца началась с исследования и внедрения свайных фундаментов в новом, только строящемся городке. Ими заменили старые, железобетонные плиты, для которых был перерыт весь город как при раскопках и сваи, вследствие своей практичности, вскоре приобрели большую популярность.
Помнишь ли ты как мы занимались любовью, а за окном, в соседнем дворе громко и долго забивали сваи? Было жарко, буквально нечем дышать.. и из окна слышались глухие удары забивающихся в землю свай. Сейчас на этом месте стоит наверное новая многоэтажка, а во дворе гуляют молодые мамы с колясками. Я так много всего позабывала, а вот эти сваи почему-то хорошо помню.
Затем он стал начальником строительного управления, а вслед и директором завода железобетонных конструкций, возглавляя все это время строительство молодого, зеленого города. И после многолетней практики в этом деле, пройдя так сказать „курс молодого бойца“, отец перешел на научно-исследовательскую и преподавательскую деятельность Новополоцкого политехнического института (ныне Полоцкого госуниверситета) по курсу „Грунты, основания, фундаменты“. Там ему сразу присвоили звание доцента, а вскоре он защитился и стал кандидатом технических наук. Сейчас он давно уже пенсионер, но по-прежнему профессионально вовлечен в строительную тематику, занимаясь техническим обследованием зданий и сооружений. По сути, что сам когда-то строил, обследует теперь на прочность и выносливость.
28.02.2***
...
Угадай, где я?
Никогда не догадаешься..
На крыше дома. Старого, питерского, может, еще времен Достоевского доме. Рядом со мной взгромоздились "товарищи" коты - Батон и Варька - два здоровущих, пушистых, рыжих кота.
Когда я бываю в Питере, живу здесь. Нет, не на крыше конечно. Выход сюда есть в одной замечательной квартирке на самом верху дома.
По секрету: квартира эта - никакая не квартира. На самом деле это мастерская одного заслуженного художника из Союза заслуженных художников. Им, этим заслуженным, полагаются вот такие мастерские - для вдохновленного творчества. Но художник этот в один прекрасный день решил, что хватит мол, баловаться картинами, а пора, мол, заняться "серьезным делом". И запил. Мастерскую свою он стал сдавать в аренду и в этом-то как раз не прогадал - она стала приносить ему приличные барыши, уж точно побольше тех, что он выигрывал от своих картин. В этом деле попались ему под руку мои хорошие приятели, ставшие обитателями этой квартиры-мастерской. Вот к ним я и приезжаю.
Вдохновляться здесь действительно есть чем. С крыши открывается потрясный вид на старый город, вернее на его крыши. В самой верхушке дома царит потрясающая энергетика - то ли потому что это самая верхушка, то ли потому, что ремонта в доме не было со времен революции. Как там что-то до сих пор держится, течет и смывается -тайна непостижимая.
Но это-то и делает дом уникальным и привлекательным.
Эту привлекательность особенно чувствуют и извлекают из нее свою выгоду коты. Крыша-их пристанище, их прибежище, их альфа и омега. Без них - не было бы крыши, без крыши -котов. Носятся они по ней, прыгают и охотятся, как настоящие тигры. Гоняют голубей - те им не даются, зато вот синицы частенько попадаются в их когтистые лапы. Промышляет этим Батон, а Варька при виде его добычи плавно изгибает свой пушистый хвост. В общем, типчики еще те.. более счастливых котов я в жизни не встречала. Жаль только, что кастрировали их.
Сейчас на крыше холодно - насквозь, пронизывающе, а вот летом.. Летом можно сидеть здесь, пока не почувствуешь, что зад твой медленно по наклону скользит вниз. В алкогольном или наркотическом опьянении сюда лучше вообще соваться -сразу хочется парить над городом и о силе гравитации как-то забывается.
Каждый раз, когда сюда попадаю, задумываюсь о том, что я здесь собственно делаю. Почему в моей жизни вот эта крыша, эти коты.. кастрированные..
Как будто смотришь фильм в формате 3D и вдруг оказываешься там, внутри. Причем не насильно, а сам - раз так, и зашел. И что интересно, не на лужайку альпийскую, с пасущимися на ней коровками (хотя там я уже когда-то была), или например, не на елисейские поля с невиданными бутиками и фонтанами, а именно вот сюда - на старую, полусгнившую крышу с ее котами рыжими.
Зачем? Можно ли чего-то хотеть, не зная зачем..
Или я просто забыла? Знаю, но забыла..
Ну уж по крайней мере не для того, чтобы с нее, с этой крыши упасть.
Чтобы улететь? Или пошариться по ней вместе с котами?
А может, чтобы просто порадоваться этому городу, его домам и крышам..
Или чтобы написать тебе это письмо?
А вообще я в Питере с важной целью- изучение сновидений и фантазий в Гештальте. Наверное, Батон с Варькой -мои лучшие помощники в этом деле.
СЕМЬЯ
Не помню, говорила ли я тебе, что отец мой всегда был и остается заядлым рыбаком, переняв эстафету конечно своего отца, деда Андрея. Этот факт, помнится, влиял на всю нашу семейную жизнь. Частенько по выходным у нас повторялась утренняя сцена под названием „на рыбалку“. Мама поднималась тогда вместе с отцом, -ни свет ни заря, готовила ему ссобойку; потом при сборах, бывало, падал многокилограммовый бур на пол, будя всех и вся вокруг, и вот тогда все было готово к рыбалке. Отец уезжал - иногда один, иногда с компанией рыбаков. Причем происходило это буквально в любую погоду, чему я всегда удивлялась и в эти минуты четко осознавала, что до чего-то в этой жизни я еще не доросла. Что, впрочем, не мешало мне тут же спокойно досыпать свои предрассветные сны.
Или вот, например, по утру в холодильнике могли расползтись длинные, красные черви. Просто выползти наружу из папиной рыбацкой, пластиковой, в дырочках, коробочки. И, живописно свисая с верхних металлических прутьев маленького старинного холодильника Сибирь, вызывать с утра не самые добрые мамины чувства.
А рыба.. рыба у нас частенько, после его улова, плавала в ванной, приводя нас - меня с сестрой в дикий восторг. Отец хитро улыбался, приговаривая – „ну, ну, посмотрим, что там у нас“, и снова заходил в ванную посмотреть на свой улов. А мы с сестрой стояли рядом и провожали взглядом плавающих под водой туда-сюда карасей, лещей и карпов.
Караси в сметане были излюбленным семейным блюдом. Мама прожаривала рыбу и затем поливала ее сметаной. Я обгладывала все косточки и складывала их аккуратно на тарелку.
Наверное поедание карася в сметане было целым семейным ритуалом. Начиная с падающего утром бура до косточек на краю тарелки.
Мне было годиков пять, когда мы получили новую, просторную квартиру в кирпичном доме, что было в те времена признаком зажиточности. Запомнился момент, когда отец стелил в новой квартире паркет. Он показывал мне деревянные дощечки, и объяснял, что, дескать они должны лежать очень плотно друг к другу, без малейшей зазоринки и потом соединял их – "вот так". Помню в его глазах счастье и радость - он делал это с большим удовольствием.
Когда я ходила еще в садик, 121-е строительное управление под руководством моего отца сварило нам из металла ракету. И хотя Гагринские 60-тые давно уже ушли в историю, все же в каждом, уважающем себя детском саду, должна была быть ракета. Вот и к нам ее привезли. Мы стояли на открытии памятника и дружно пели: „Мы построили ракету, улетаем в ней сейчаааас. Пусть далеко и высоко понесет ракета нааас..“ Я смотрела на стоящую напротив ракету и ужасно гордилась отцом – ведь это была его работа.
Как-то раз отец чуть было не ушел от нас. Поздно вечером они долго ругались с мамой и потом отец зашел в мою комнату, уселся на край кровати и долго на меня смотрел. Я мало что понимала, но, помню, твердила только одно: папа, не уходи.. папа, не уходи.. и слезы мои стекали почти одновременно с левой и правой стороны ровненько на подушку. Может он их и не видел даже. Но не ушел.
Помню, мы разучивали с ним Симоновский стих про майора Деева. Стих был военный и наверное, очень любимый отцом. Как-то он меня позвал к себе и сказал, что этот стих я должна знать наизусть. Я не помню, выучила ли я его, он был страницы на три, не меньше. Вспоминается сейчас вот это: „Держись, мой мальчик, на свете, два раза не умирать: Ничто нас в жизни не может вышибить из седла. Такая уж поговорка у майора была.“ Тогда я вряд ли восприняла его содержание, но мне это было и не важно. Ведь мы вместе с отцом его учили, он слушал как я читаю - важнее этого ничего не было.
Отец любил математику и геометрию, с увлечением со мной занимался и я всегда с замиранием сердца старалась быть умной и сообразительной. Но, скорее не ради геометрии, а для него, отца. Я краснела и готова была провалиться сквозь землю, если чего-то не понимала. И гордилась, стараясь скрыть свою радость, когда была сообразительной и отец хвалил меня. Сейчас я наблюдаю то же самое с моим сыном. Его вовсе не волнует геометрия – главное, чтобы я похвалила и поцеловала. И не важно за что.
Вообще, чтобы ни делал отец – стелил паркет, решал со мной математику, ловил рыбу, рассчитывал фундаменты или прочность грунтов по своей работе, сажал помидоры в теплице, обрезал ветки яблони или смородины на даче - не важно – он делает все „по уши“, а то и „с головой“ уходя в само дело, вникая в него по самый корень. Его основательность меня всегда поражала, хоть и не всегда радовала, особенно когда дело касалось разбора математических задачек.
Помню, он провожал меня в пионерский лагерь. Мы ехали на поезде и был там полустанок. Отец вышел покурить и.. поезд тронулся. Проехав минут пять в пустом купе, я даже не успела испугаться, как появился отец, - он просто успел запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда.
Дорога к лагерю лежала через лес. Мы шли по лесу и отец время от времени прятался от меня за деревьями. Когда я шарила глазами по елкам и натыкалась на его довольную физиономию, торчащую за стволами деревьев, становилось легко и радостно. Я и сейчас иногда вижу его лицо среди деревьев – молодое, улыбающееся, задорное.
Отец –человек леса, озер и рек.
Мама, рассказывая как они с отцом собирают грибы, говорит о нем так – „ ...ты же знаешь как отец.. он как лось идет сквозь лес.. только ветки и сучья трещат.“ В нем и правда есть какая-то дикая, непреодолимая сила тяги и любви к природе. Я это чувствовала всегда, еще будучи совсем ребенком. И это завораживало и делало отца в моих глазах какой-то таинственной фигурой. Он мог исчезнуть и неожиданно для меня снова появиться, его улыбка, смех могли полностью изменить мое настроение. От него всегда исходила волна доброты, тепла и юмора. Сейчас, бывая с ним рядом, стараюсь изо всех сил напитаться его добротой и теплом, вслушиваясь в его ласковое „дочуша“.
Сейчас я живу далеко от родителей и бываю у них не часто. Как-то в один из первых моих приездов собрались мы все вместе, на даче, под яблоней, накрыли стол, поели, выпили. Я много рассказывала о заморской жизни, о чудесах невиданных и неслыханных, о своих успехах -мнимых на самом деле, -хвастаться было абсолютно нечем. И потом, чуть позже, как-то все разбрелись и за столом остались я и отец. Он подсел ко мне, приобнял, наклонился и так тихо и ласково спросил „Ну.. как ты там, дочуша..“
Ну что мне было ему ответить – я только расплакалась и обняла его. „Все хорошо, папа, все хорошо.. ведь „ничто нас в жизни не может вышибить из седла, такая уж поговорка у майора была“.
13.11.2***
Представляешь, отправила сына за хлебом, а он по дороге сочинил стишок –первый в своей жизни. Получилось милое одностишие на немецком языке:
Ich bin klein
Mein Herz ist rein
Mein Arsch ist schmutzig
Ist das nicht putzig?
На русском это будет приблизительно так:
Я маленький!
Мое сердце чИсто,
Моя жопа грЯзна,
Разве это не забавно?
Просто поразительно, как ему удается совмещать свою детскость, немецкий, швейцарский языки и окружающий мир. На русском он строит уникальные предложения. Недавно, заинтересовавшись своим происхождением, спрашивает: „Мама, на какой дороге я родился?“, имея в виду конечно „на какой улице“, или вот например – „Я приду в зэкс ур“, что значит „Я приду в шесть часов“. Мне бы очень хотелось, чтобы он остался нашим пацаном, умеющим радоваться, сочинять стихи и говорить на трех-четырех языках, свободно переходя с одного на другой. Швейцарцы в этом преуспели и здесь они, конечно, молодцы.
А вчера выпал первый снег. Красота невозможная. Я сразу побежала в лес. Собака виляла хвостом до того радостно, что получалось как-то не в такт- хвост почти закручивался, как будто забывая от радости вернуться на место. Потом утопала в снегу мордой и бегала со снежным носом. Она всегда радуется снегу как ребенок. И я вместе с ней. Сыну утром говорю – „Вставай! Снег на улице!“ А тот посмотрел в окно, глаза заблестели.. но, повернулся спиной и пробурчал – „мало снега как-то“. Это от недосыпу. И еще.. не любит он эти щенячьи восторги. Растет. Муж слегка покривился –не любит он снег, говорит, он мокрый и холодный.
Это повторяется каждый год, а я все не могу привыкнуть. Каждый раз как чудо. Белое, пушистое чудо, тихо падающее на нас с неба.
Особенно вот этот, первый снег.
Потом, когда он потемнеет, покроется коркой грязи и льда и станет скрежетать под наступающими на него ботинками, когда растает и потечет быстрою лужицей в сливные колодцы, тогда выпадет другой снег, такой же белый и мягкий. Но уже другой. Совсем другой. А этот.. первый снег..
В школе мы выбегали на переменке на улицу и играли с ним в снежки. Визжали, бегали как очумелые, падали и кувыркались, стараясь побольше вывалиться в сугробах.
С ним я бежала когда-то к тебе. Только он и я и больше никого. Это было невероятно, я бы сказала фантастически красиво. Свежее, белое утро, падающие хлопья снега, а у меня улыбка и большие, распахнутые в пол неба глаза.
Я смотрела вверх, пытаясь запомнить каждую снежинку и мне казалось, что если я только на миг подпрыгну, то улечу вместе с ними, я закручусь в этом снежном круговороте, вольюсь в его торжественный и тихий хор. Так легко и радостно было на сердце. Снег радовался вместе со мной, а прохожие смотрели нам вслед.
Ведь я бежала к тебе. Падающий снег еще больше кружил голову от одной мысли, что я тебя увижу и обниму. Все остальное, все, что было еще в жизни, было не важно. Только ты и снег, спешащий к тебе со мной.
Прошли годы, а может века, но ничего не изменилось.
Тот же снег, снежинки, и я.. тоже спешу. Спешу к тебе, только расстояние немного увеличилось или уменьшилось и стало длиною в метр или в жизнь.. в столетие, а может, в смерть.. Но разве это важно?
СИБИРЪ
Мама моей мамы, Елизавета Ивановна, была настоящей сибирячкой. Она выросла на берегу реки Чулым в деревне Костянко Назаровского района Красноярского края. Со старой блеклой фотографии смотрит женщина с серьезным, спокойным взглядом, с высокими скулами и слегка узковатыми глазами.
А вот отец Иосиф Григорьевич относился к так называемой категории „малоземельных“ и приехал в Сибирь из Беларуси в конце 20-ых годов, во времена массового добровольного переселения. В начале 20-го века в Сибирь перекочевало огромное количество белорусов. Называли их „самоходами“, наверное потому, что многие из них отправлялись туда на обозах. Может и мой дед Иосиф, об этом не осталось никаких сведений.
Мне как-то попались старые фотографии красноярского края. Везде снег, одиночные деревья, то целые, то какие-то обглоданные, почти без веток, простые хаты, простой быт, а главное люди. У них интересные лица. Женщины, занятые явно мужской работой, улыбаются, гордо, я бы сказала с вызовом смотрят прямо в глаза. Лица мужественные, узкоглазые, скуластые. На фотографии школьный класс – на стенке, там, где обычно портрет Ильича висит лозунг: „Народы должны быть равными и свободными“, а вот церковь – на ней вместо креста на куполе торчит пятиконечная звезда. Помню, у меня значок такой был, с Ильичем посерединке.
Чулым – приток Оби в переводе с тюркского означает „бегущий снег“. Я нашла один стишок про Чулым: „
„А Чулым – не просто речка,
А живая та вода,
Что больную душу лечит,
Высветлив свои года.“
На берегу Чулым стоял когда-то мамин дом,- старая, простая хата. Она мало о нем помнит. Говорит, что была там русская печка, на которую они с братом и сестрой часто забирались, чтобы погреться.
Летом речку переплывали на пароме, а зимой „бегущий снег“ замерзал и по нему можно было бегать. На другой стороне речки был поселок (ныне город) Назарово и колхоз „Горный партизан“, а километрах в 200 Красноярск.
Мама вспоминает о детстве неохотно. Как будто что-то мешает или противится ее памяти. А потом вдруг раз – и что-то происходит, она меняется и начинает рассказывать. Я рада, что мне удалось ее хоть немного разговорить. И очень жаль, что всего этого она мне не рассказывала в детстве. Может быть мы бы были с ней гораздо ближе. Хотя наверное нечего жалеть. Думаю, все происходит в свое время. Или не происходит вовсе.
Когда началась война, маме было около 6-ти лет. Это были голодные и холодные времена, говорит она. Сибирь тогда буквально „выкачивалась“ фронтом и работали на него все – от мала до велика, -пахали, копали, пололи на поле картошку, турнепс, свеклу, морковь, лен. Никаких проявлений отеческих чувств – заботы, внимания, нежности и ласки она не помнит. Зато помнит общий народный призыв – „заживем после войны, а сейчас работаем и все отдаем на фронт“. После войны, говорит мама, из 40-ка взрослых здоровых мужиков, в деревню вернулось 2-3 инвалида.
А тогда, в 41-ом, частенько приезжал в деревню грузовик с районным уполномоченным и забирал почти всю добычу колхозников – масло, яйца, сало, молоко и местные оставались почти ни с чем. Были в деревне и более зажиточные семьи – „беженцы“ и депортированные. Красноярский край особо выделялся – туда отправляли всех неугодных советской власти, начиная с этнических немцев, заканчивая „врагами народа“.
Воду пили ключевую, черпали ее ведрами и несли домой на коромыслах. Хлеб пекли из картошки с мякиной,- из перемолотых колосьев выбирали зерно, а остатки и были мякиной. Иногда, очень редко, перепадал настоящий хлеб и был для всех лакомством. Ели картошку в мундирах, турнепс, соленые капусту, огурцы. Летом, говорит мама, спасала черемша- кладезь витаминов и лечение для зубов. Масло делали из конопли, другого тогда и не было.
Хотелось все время сладкого. Луговая клубника была, пожалуй, самой сладкой. Кроме того, по берегам Чулым росла малина, боярышник, паречка, черемуха, смородина. Все это в какой-то степени заменяло людям сахар.
Иногда, говорит мама, в деревню приносили мед в сотах. Дети так радовались этой вязкой сладости, что мазали себе медом все – волосы, руки, лицо. Так наверное и ходили с ним.. слизывая с себя постепенно эту липкую желтую драгоценность.
Голову мыли в растворе березовой золы. Отстоится зола в воде ночью и наутро можно было в ней мыть волосы.
Со вшами боролись керосином. Детей зажимали между ног, и керосиновой тряпкой быстро натирали голову. Затем повязывали платок и вошики начинали свой смертельный танец- носились как угорелые по голове. „И мы тоже носились как угорелые“ –говорит мама. Потом, когда вши подыхали, волосы промывались настоенной на березовой золе водой.
Забирали тогда из деревень все, что могло хоть как-то пригодиться на фронте. По крайней мере так объясняли. Даже собак. Сибирь издавна славилась лайками, -древней охотничьей породой, приспособленной к охоте в тяжелых условиях сибирской тайги. Во время войны в сибирских деревнях всех встретившихся собак забирали беспрекословно, отправляли в приемники и готовили из них собак-подрывников и собак-санитаров. Так семьи сибиряков оставались без кормильцев.
Мама говорит, что был у них во дворе Барбос – здоровый, добрый пес, всегда махавший от радости своим завитым хвостом. Собак забирали на большом крытом грузовике, из которого доносился громкий лай и как-то раз, услышав машину издалека, дети спрятали Барбоса в бане. Но спасти его не удалось – собака нетерпеливо лаяла, просясь наружу, чем себя и выдала.
Дети играли в лапту, бегая как очумелые, в чижик-пыжик –мама так и не смогла мне объяснить что это за игра, но было у них еще важное занятие, –гонять кур во дворе, дабы те не разбежались.
На новый год они мастерили украшения для елки сами, - шарики, фигурки из соломки, из бумаги, клеили гирлянды для елки и очень этому радовались.
Как-то раз мама разбила тарелку и, боясь наказания, спряталась в лопухах. Все равно, когда нашли, всыпали по пятое число.
В самом начале войны, после ухода отца на фронт, у мамы родилась сестричка Аня. Но, как и отцовский братик Сережа, прожила она всего 8-9 месяцев и умерла.
Все эти маленькие незаметные детали складывали когда-то мамину жизнь. По крупицам, по маленьким шажкам приближая ее к сегодня.
1.03.2***
У нас выступление на сцене. Наша группа девчонок будет танцевать джаз и шокировать местную публику. Три дня подряд мы будем изображать из себя „плохих девочек“. Плохих потому, что музыка нашего танца – песенка „I`m bad“ – того самого легендарного М.Джексона.
Воплотилось в жизнь мое давнишнее желание – стать «плохой девочкой», причем на глазах у всего «честного» народа. Поэтому выкладываюсь на танце по полной программе. Кроме того, у нас совершенно дикий макияж и рваная одежда – зрители в шоке, а у нас довольные, я бы сказала «дьявольские» улыбки на лицах.
Очень символичное зрелище, ведь мне вот-вот стукнет N -ое количество лет. Символичное не потому, что я «плохая» или «хорошая», просто потому, что наконец могу быть такой, какой хочу. Станцую свою «плохую» и приступлю к «хорошей». На день Варения поедем с семьей в горы – к воздуху и небесам. Моя «хорошая» - оттуда.
Мне было лет 5-6, когда мы с мальчишками и девчонками из нашего двора играли сказку «Золушка» в ближайшем детском доме. Помню свое волнение по поводу того, выберут ли меня Золушкой или нет. Выбрали. Оставалось найти хрустальные туфельки – а где найдешь? У меня тогда были нарядные, белые, наподобие сандалий, босоножки, застегивающиеся впереди на ремешок. В общем, моя Золушка, убегая в 12 часов ночи с бала, должна была наклониться, расстегнуть ремешок, потом потрясти как следует ногой и тогда "хрустальная" туфелька с грохотом падала на пол. Наверное та, другая, помирала с хохоту от этого действия, хотя этого я конечно уже не помню.
Они скучают по тебе. Но это еще полбеды, они ведь еще и протестуют. Каждая по-своему. Одна не может смириться с тем, что ты –не с ней, что ты –ушел.. и т.д. – там целая песня. Ее настырность удивляет – уж сколько лет прошло! С ней не легко – она хочет все, или ничего. С другой пытаюсь договориться, пишу тебе письма, разговариваю с ней, объясняю, что ты – это уже совсем не ты.. что все в жизни поменялось, что время все меняет, даже самых любимых, а она не верит, говорит, это невозможно.
Сегодня была у ветеринара. Делали прививку собаке. Ждем с ней врача, и в комнату ожидания заходит старая женщина с маленькой клеткой. Садится и растерянно смотрит по сторонам, не улыбается, как здесь принято и как будто напугана. И потом, чуть позже вдруг начинает разговор сама – „мне надо усыпить своего кота“. Смотрит на меня и в глазах появляются слезы. Знаешь, я редко наблюдала здесь проявления искренних человеческих чувств, особенно что касается грусти или печали. Даже не поверила сначала, подумала, мне послышалось. „Простите, мэм“, -говорю я и смотрю в ее глаза. Она вытирает их платком и рассказывает, что ей 85 лет, что муж ее умер 9 лет назад, что кот этот прожил уже 18 лет и три месяца и теперь ничего не ест, и вместо урины течет из него просто вода. „Он стал вот таким худым“ ,- она складывает вместе маленькие, почти высохшие руки, показывая размер кота. „Мне надо усыпить своего кота“ –слышу я сквозь ее слезы.
Начало марта отметилось очередными снегопадами. Этот год по количеству снега вообще выдающийся. По всей Европе метет, нарушая все планы и порядки людей. Сегодня за ночь нападало то ли 30, то ли 40 см.снега. В лесу лежит точно полметра. Ели –толстые, пышные, пни, кустарники –все стоит как настоящие скульптуры, вылепленные из белой глины. Пробираешься по лесной тропинке, а ветки елок свисают чуть не до земли. Потянешь слегка за кончик –хлоп, снег упал и ветка задралась кверху – проход открыт. Потом следующая ветка – проход закрыт.
ИРКУТСК - МИНСК
Отец мамы погиб в 1942-ом в битве под Сталинградом. А мама умерла, когда девочке шел десятый год, в конце войны. От туберкулеза.
Маму с сестрой и братом приютил сначала дядя Вася, брат отца, живущий в Иркутске. Но у хозяйки дома, тети Маши был тоже туберкулез, детей выхаживать было некому и их расселяли по детским домам. Так, часть своего детства мама провела в детдомах. Рассказывать о них она совсем не хочет, а может и правда, ничего не помнит.
Из времен Иркутска остались у нее в памяти такие эпизоды. Как-то раз на новый год мама получила подарок – тетя Маша оставила ей под подушкой панталоны – трусы-парашюты, как назвала их мама. Это были трусики на резинках. Маме было около 10 лет, и она еще ни разу в жизни такого чуда не видела,- рассматривала их и диву давалась, и носила ли их – не помнит. Показывать другим свои подарки было нельзя,- могли позавидовать, или отобрать или того хуже, посмеяться.
А вот история про „Золотой ключик“. Как-то среди детей зашел спор – „а кому не слабо прыгнуть со второго этажа дома?“ Моя мама тут же нашлась – „Я прыгну. Но не за так, а за 100гр. „Золотого ключика“! Спорщики согласились и мама прыгнула. А потом всем двором поедали эти самые карамельки. А мне подумалось, что у мамы моей уже тогда были задатки настоящей командирши.
А дальше произошло событие, которое вдруг, одним махом руки определило ее дальнейшую судьбу. Иркутский дядя Вася написал письмо брату Грише, живущему в Минске, с просьбой, чтобы тот забрал к себе Надю (мою будущую маму) на поруки. Дескать, та хорошо учится, старательная и ответственная девчонка. И дядя Гриша из Минска откликнулся и принял к себе Надежду.
Мама вспоминает свой путь из Сибири в Минск. Сибиряки ее собрали и отправили поездом до Москвы. Там, на Белорусском вокзале, обессилившая от дороги и тревоги, она заснула на скамеечке, зажав в руке последние рубли на билет до Минска. Проснувшись, она конечно денег не нашла. И что ей, девчонке, сироте, выросшей где-то на Чулыме, оказавшейся вдруг в Москве, оставалось делать? Конечно, она расплакалась – от отчаяния и бессилия. Когда мама рассказывала про этот случай, мне казалось что это какой-то эпизод из фильма тех лет. Многолюдный вокзал, шум поездов, объявления в рупор, звуки милицейский свистков и деревенская девочка с косичками, заснувшая на скамейке.
Но все обошлось – проходящая мимо женщина пожалела девочку и дала ей 10 рублей – как раз на билет. Тоже как будто в фильме -продолжение эпизода. Мама говорит что на сдачу она купила себе еще ленточки для косичек. Представляешь, она столько всего забыла, а вот это помнит.
В Минске Надежду ждала совсем другая жизнь. Поселившись в семье родного дяди, она все же вынуждена была как-то зарабатывать на свой угол и пропитание – для этого она убирала в его квартире. У дяди было трое детей и один из них, старший сын Толик, учился на 1-ом курсе мединститута. С ним был связан такой эпизод - маме было тогда лет 16 и она вспоминает, что мыть пол под его кроватью было для нее настоящей пыткой. Там лежали человеческие кости. Мама замечала, что Толик уезжал иногда на велосипеде и возвращался с какой-то сумкой, но никогда не придавала этому значение. Есть под Минском так называемый поселок Тростенец. Это место массовой могилы, которая в те времена была еще открытой. То есть при желании там можно было отыскать подходящий экспонат для освоения анатомии человеческого организма, как бы кощунственно это ни звучало.
Ты знаешь, о памяти поколений, их связи, я задумалась только сейчас, когда стала писать о родителях. Мне стало интересно узнать о их жизни - как, чем жили, -что их радовало, что волновало. Я не знаю, может я пишу это все для памяти, или этой самой связи, я пока не знаю. И я не знаю о чем эта история с Тростенцом – о потери ли этой самой памяти, связи, или дело не столько в связи поколений, сколько вообще в человеческом достоинстве и ценности человеческой жизни..
В Минске мама доучивалась в школе и поступила в медицинский институт.
Столичная жизнь конечно отличалась от всего, что было у мамы на родине. Во дворе дома она играла уже не в лопту, а в волейбол. И кур, которых надо было гонять, уже не было.
Как-то в компании играющей, дающей друг другу пасы молодежи, появился стройный, красивый парень, учащийся Питерской военно-морской академии и подал свой первый в жизни пас моей маме. А может и она ему подала. Но это уже не важно. Дело было сделано и круг замкнулся, расставив все на свои места.
Когда пишу это, в который раз возникает ощущение неслучайности, непрерывности и красоты всего мироздания. Перед глазами проносятся картинки –девчонка, вымазанная медом, играющая в лапту, гоняющая кур, прячущаяся в лопухах, разглядывающая с изумлением странные трусики – девушка, заснувшая на скамейке Белорусского вокзала, играющая в волейбол, отдающая пас юноше - женщина, ставшая женой и мамой. Чем ни гирлянда – настоящая, самодельная, только сплетенная не из бумаги, как в доме у „бегущего снега“, а из красивых, наполненных страничек жизни.
6.03.2***
Неподалеку от Цюриха есть озеро под названием ВАлензе. В тот день, когда я увидела его первый раз, оно было серым, туманным, скрывающим свои скалистые берега. По воде ходили легкие круги, скорее всего от ветерка, гуляющего по ее поверхности. Вокруг было пустынно –в такую погоду сюда никто не наведывался.
Я сидела на берегу, уставившись в эту туманную даль.. и думала о том, что когда-то, уже довольно давно по земным меркам, именно вот в такой день, возможно тоже туманный, я появилась на свет. Меня вытащили из нутра матери, прервав то теплое и комфортное состояние материнской утробы.
Секунду назад я еще плавала, ныряла, кувыркалась маленькой, красивой рыбкой в „околоплодных“ водах Валензе, и вот уже болтаюсь на воздухе в руках принявшей меня на свет акушерки.
Представляя себя этой рыбкой, мне захотелось подольше побыть там, внизу, повилять хвостиком, поглаживая мягкое озерное дно; полюбоваться его красными камушками, прозрачной водичкой и почувствовать себя еще не рожденной. И потом, к назначенному часу захотеть, чертовски сильно захотеть наверх, вырваться из объятий тяжелой воды, закричать – отчаянно, сильно закричать на всю Вселенную о своем появлении на этот свет и вдохнуть наконец глоток воздуха.
У меня было много волос на голове – это единственное, что вспоминает мама о моем рождении. И еще о том, что я ела и спала, потом спала и ела. Рыбка привыкала к воздуху и молоку.
Каждый мой день рождения сопровождается вопросом – для чего? В сущности глупый, надуманный, бессмысленный вопрос. Ведь рыбка просто захотела наверх. Ей было страшно, и еще как, но.. вопрос о том, что там.. наверху -Эй! Вы там! Наверху!...- пересилил все страхи. Любопытство ее распирало, набухало как те арбузные семена и взорвалось криком младенца в родильном доме: Вот она Я! Ну, как вы тут без меня? Что новенького, Трою взяли..?
Конечно, таких слов она тогда не знала, она шагнула в жизнь с первыми воплями, жаждой молока, цепляясь цепкими, маленькими пальчиками за материнскую грудь, заходясь в плаче от стянувших ее тугих пеленок. И потом, гораздо позже, оказалась на берегу Валензе, будто вернулась к своим истокам.
Подняв глаза, я увидела двух белых лебедей. Они тихо и плавно, подобно Фавнам, вынырнули из тумана и направлялись прямехонько ко мне. Подплыв к берегу, лебеди зашагали по каменистому побережью, переваливаясь с бока на бок на своих перепончатых лапах и подошли ко мне очень близко, на расстоянии вытянутой руки. Я сидела не шевелясь, боясь спугнуть этот момент. Картина была мистической, несмотря на то, что явной целью лебедей было поживиться чем-то съедобным. Валензе – излюбленное место туристов, разбаловавших своими булками местных птиц. Но для меня эти лебеди стали чем-то большим. Их словно отправила ко мне та самая рыбка из глубин озера – та самая, которая скользила по его дну и готовилась в назначенный час вынырнуть наружу. Отправила с весточкой и приветом.
И тогда.. все сложилось. Понимаешь, все сложилось в одну картинку.
Рыбка на глубине – ее путь наверх – рождение – жизнь – туман на озере – лебеди на перепончатых лапах.. - и все это одномоментно, все только здесь и сейчас, и это невероятно. Как будто нет лет, нет прошлого и будущего, нет часов и минут.. а есть только вот эта весточка – о жизни, рождении, о желании и нетерпении, о воздухе и молоке.
О любви и ненависти, радости и печали в этот туманный день рождения, о смелости и решимости рыбки явиться сюда, в этот мир, рождаясь снова и снова..
О нашей с тобой встрече,- и не важно где она происходит,- в лесу, на речке, в парке, на крыше или здесь, на Валензе. О том, что все это есть, было и будет всегда.
Лебеди извивали свои длинные шеи, чесали оранжево-черными клювами бока и спины и переминались с лапы на лапу. Сообразив наконец, что от меня они ничего не дождутся, - у меня просто не было с собой булки, -отправились назад, восвояси.
Следующий день был солнечный и я ахнула, увидев высокие, зубчатые, серо-белые от снега скалы на противоположном берегу озера. Вчерашнее место совершенно преобразилось – вода лазурного цвета переливалась золотом в лучах солнца, в дыхании свежего, прозрачного воздуха, в небесной синеве. По берегу неспешно прогуливались туристы, наслаждаясь окружающей красотой, в ожидании белых лебедей, спешащих к ним поживиться теплыми круассанами.
Ничто не напоминало о вчерашнем тумане. Уезжая от Валензе, я смотрела на воду, мысленно прощаясь с рыбкой, посылая ей свой привет – давай, моя хорошая, прыгай.. я тебя поймаю.
Я ПРОШУ.. ХОТЬ НЕ НАДОЛГО..
Мама рассказывает, что еще учась в Минске, погостив в семьях своих столичных подруг и знакомых она загорелась мечтой иметь свой дом, свою семью, детей. Все, чего она не имела в своем детстве, приобретает большую ценность –занятия спортом, музыкой, пианино, домашняя библиотека, молочные блины по утрам. Она с восхищение наблюдала это в других семьях и примеряла на свою.
Ты не поверишь, но все так и было - и пианино, и библиотека, и бассейн, и блины по утрам. Мы сидели с сестрой за столом и уплетали их в четыре щеки, запивая молоком. Помню, я все просила маму – „ сделай их еще прозрачнее“. Мама подавала мне только что испеченный блин, я брала его за края, обжигая пальцы и обдувая их, потом размахивала блином на свету окна, любуясь его прозрачностью. Наверное я этими блинами наела себе еще те щеки. Недаром моя сестра так и норовила меня за них ущипнуть. И тогда я кричала, рассчитывая на мамину защиту.
Когда меня принимали в музыкальную школу,попросили спеть песенку. И я спела, кажется „в лесу родилась елочка“. Меня приняли.
Занятия в музыкальной школе были для меня не легким испытанием. То ли собственная лень подвела, то ли система образования хромала, а может и то и другое сыграло свою роль, только помню, изучение всевозможных нот, мажорных и минорных тональностей, терций и прочих музыкальных терминов сводило меня просто с ума и иногда, вместо экзамена по сольфеджио я могла спокойненько пойти в кино. Просто по пути в школу свернуть немного влево и.. Да.. знала бы тогда моя мама. Учительницей моей была Жанна Иосифовна – злая, сухопарая еврейка. Ох и дубасила же она по моим пальцам за неправильную аппликатуру! Но когда она сама садилась за пианино и начинала играть – вся ее злость и сухость куда-то улетучивались –играла она великолепно.
Пианино, как мне кажется, стало еще одним членом нашей семьи, которому не мало пришлось пережить. На нем срывалась наша с сестрой злость и раздражение от необходимости тарабанить гаммы и этюды – и тогда оно издавало совершенно неудобоваримые звуки, и в семье, а может и в целом доме, все страдали. Но бывали у него времена и получше. Без обязаловки играли мы порой очень милые вещицы – от „Элизы“ Бетховена до „Я прошу, хоть ненадолго..грусть моя.. ты покинь меня.. облаком..сизым облаком..“ Штирлица (то бишь Таривердеева) и пели, Бог мой, как мы пели! Сколько своих первых влюбленностей, ответных, безответных, сколько чувств и переживаний поведала я этому пианино! И как оно мне оказывается было необходимо. Хотя порой и ненавистно.
Запомнился момент – мы с мамой идем домой. Наверное она забрала меня из детского садика и мы идем домой. Она несет связку мандаринов и „на носу“ Новый год. На улице уже темно, в магазинах мигают лампочки, продаются елки, пахнет елью и на душе чувство неизмеримого счастья – я иду с мамой домой, у нас мандарины и скоро Новый год.
С тех пор Новый год для меня – это запах мандарин и ели.
Еще помню, как водила она меня в бассейн. Больше всего меня привлекало кафе „Буратино“, куда мы заглядывали с ней после занятий,- она мне что-нибудь покупала- мороженое-пирожное,а я это тут же съедала. Может только ради этого я тогда и плавала. Но карьеру пловчихи пришлось отменить из-за музыкальной школы.
Как-то раз попало мне от мамы „по пятое число“. Купили мы с ней в Москве, будучи в гостях у тетки, папиной сестры, красивое шерстяное платье. Я точно не помню, но могу предположить, что платьице то мне очень понравилось, - темно -синее с вышивкой на манжетах и воротнике. И я не стала признаваться матери, что оно колется. С самого раннего детства моя кожа не переносит шерстяные вещи – такая вот особенность организма.
Позже, когда я дома собиралась на день рождения одного мальчика, вдруг выяснилось, что платье, которое мы купили в Москве, я одеть не могу. Видимо это стало последней, переполняющей терпение мамы каплей и она мне всыпала. Помню я долго и отчаянно рыдала, но что произошло дальше, не помню. Зато есть у меня одна фотография – я сижу именно в этом платье с вышивкой на манжетах и довольно, улыбаясь во весь рот, кусаю яблоко.
15.03.2***
Надо же какая дурацкая песенка крутится у меня в голове: „Весна какая выдалась, какие дни настали, на что же ты обиделась, зачем же мы расстались..“ - помнишь, у Ю.Антонова была такая..
А весна и правда выдалась. Ольха, березы стоят в желтых сережках, а на дороги повылазили лягушки – у них наверное период размножения, идешь по дороге и боишься наступить. У косуль тоже - прыгают целыми семьями, показывая свои белые попы. Их можно сейчас часто наблюдать – лес сухой и прозрачный. Собака моя, заметив их, раньше бежала к ним поближе. А теперь просто любуется вместе со мной – поняла, что ее туда не примут.
У меня есть подруга. Молодая латышка. Ей рожать – надо было уже вчера, но вот все еще ходит, донашивает. Даем с ней круги по лесу в любое свободное время. Разглядываем, растираем на пальцах пыльцу, ищем косулю, зайцев, лис.. иногда между ними коты бегают – дикие, смешные. Я ей рассказываю о деревьях, показываю свои любимые тропы, болтаю без перерыва, просто чтобы чем-то занять голову. А сама в это время наслаждаюсь ее светом. Она чует все запахи, представляешь. Идем по тропке, а она говорит – о, только что здесь косуля пробежала.. Невероятно. Прошу иногда потрогать, надеясь, очевидно, что может заражусь и тоже забеременею. Но не помогает. Да, я знаю, откуда дети, но там тоже без успеха. Что-то мешает – давно и упорно. В это поверить очень сложно. И смириться тоже.
А приходится.
Вчера пекла блинчики. Молочные. Сына оставила за компьютером, пока приготовятся. Хожу по кухне в передничке в горошек, напеваю что-то про весну –„я живу на одном, ну а ты на другом, на высоком берегу, на крутом..“, переворачивая блинчики– красота. Подхожу сына позвать -тот сидит и пялится на экран, –глядь, а там порнография во всем своем великолепии. Вот так блинчики с передничком! Растет парень. Хочет автомехаником стать. Их тут уже шевелят – думайте, ребята, кем хотите стать, чем раньше очнетесь, тем лучше. А у ребят вон порно и весна на уме. Автомеханик –это скорее так, чтобы отвязались.
Недавно еду как-то на работу в автобусе и вдруг звонок. Наверное в первый раз за долгое время мне позвонил старший сын. Нежданно-негаданно. Я сначала подумала – наверное ему что-то от меня надо, или что-то случилось. Оказалось, что он позвонил просто так, немного поболтать. О том, о сем.. Интересно все же как это происходит – ему вдруг захотелось мне позвонить. В его уже почти мужской жизни, давно обособленной от меня, нашлось место простому звонку. Конечно, я очень скучаю по нему и радуюсь любому его вниманию.
Странно.. такая весна выдалась, а мне тревожно, неспокойно, не знаю, не могу объяснить что это.. у тебя бывает? Может усталость, может старость. Опять эта „старость“! Весна же! Да, знаю, весна. Завтра поедем с мужем за цветами. Хочу на балконе устроить цветник. По выходным будем там завтракать.
У нас за окном кружат коршуны. Они огромные, с красивым размахом крыльев. Летят медленно, как будто парят.. наверное, пока не заметят на земле добычу. Надо же чем-то кормить птенцов. На выходных, когда можно поваляться подольше, смотрю на них через окно – от их полета глаз не отвести – столько дикой свободы и внутреннего спокойствия.
Так привольно так привольно
Кружит птица над рекою,
И над крышами домов
Серебристых городов.
Так отводится невольно
Твоей нежною рукою
Горечь высказанных слов,
И обрывки ранних снов
ЧУЛЫМ
Мама работала в городской больнице врачом-микробиологом. Была она там самым строгим и ответственным работником, гоняющим персонал за безграмотность и думаю, совершенно заслуженно ставшим заведующим бактериологического отделения. Я иногда бывала в ее бак-лаборатории. Запомнился такой странный запах, чуть сладковатый, белые стены, расставленные на столах стеклянные баночки с посеянными в них микробами, а в ее кабинете помню микроскоп на столе.
В возрасте 5-6 лет у меня обнаружили гастрит и я частенько проводила время в столь ненавистной мне больничной палате. В те дни я прибегала в отделение к маме, сидела в ее кабинете и пыталась разжалобить с тем, чтобы отправила она меня домой – все равно, мол, с этой больницы нет никакого толку. Помню, мне все не верилось, что вот эта строгая, неумолимая, уткнувшаяся в микроскоп женщина и есть моя мама, пекущая по утрам блины.
А из больницы я все же сбежала. Выгадала время на выходных, когда было поменьше медсестер, и в оранжевом, больничном халатике, с печатью на боку, сиганула домой.
Помню, стою на лестничной клетке, а за дверьми сестра переговаривается с мамой и собирается в магазин. Открывает дверь – а там я. В казенном халате с испуганным лицом.
Потом мама звонила в больницу, объясняла где ее девочка и после выходных меня депортировали обратно.
Как-то раз мама уехала в командировку. И я осталась дома с сестрой и отцом. Наверное какое-то равновесие было нарушено – мне было совершенно невыносимо. Я заперлась в своей комнате и устроила голодовку. Звонила мама и я помню ее плачущий голос в трубке. Самое грустное, что тогда я и сама не понимала, что происходит. Скорее всего я ужасно ревновала сестру к родителям. И тогда, оставшись без мамы, я почувствовала себя одинокой. Мне казалось, что отец был на стороне сестры, а я оставалась одной и несчастной. Мне надо было родить двоих пацанов, чтобы понять и увидеть это чувство. Иногда дети сами не понимают что с ними творится и оттого еще больше страдают.
Дома, в семье, я помню маму настоящей командиршей. Как-то недавно папа так ее и назвал – ласково, сквозь улыбку –„Надюх, ты же наша командирша..“ Ну ты же помнишь историю про „Золотой ключик“?
За столом можно было услышать четкие, не подлежащие отмене приказы – „ну-ка ешь, вот это, вот это и это!“,-командовала мама, подставляя под нос разные тарелки. Я и сейчас, приезжая домой, это слышу, и как меня радуют и эти приказы и количество блюд и мамино желание накормить, угодить. И чуть позже -„так, ты поела? -марш из-за стола!“. Или перед сном – „ а ну-ка - марш в кровать!“.
Или вот запомнились мне ее утренние приходы в мою комнату. После первого замужества мы с мужем жили какое-то время у родителей, в моей комнате. Утром у нас был такой ритуал -к нам забегала мама и утверждала следующее, причем каждый раз одинаково: „Душно у вас, ребята!“ , потом она на ходу открывала нам форточку и исчезала. Все это происходило быстро, четко, почти молниеносно. Без каких-либо вопросов или дискуссий. Этим, помню, она заслужила кличку у моего первого мужа. Он говорил примерно так – „сейчас придет „буран“ (или “тайфун“? -точно не помню) и откроет нам форточку“, а если учесть, что был он из особо теплолюбивых мужей, можно представить, что он не слишком радовался „бурану“ (или „тайфуну“)
Да и не „буран“ это был вовсе, и не „тайфун“, а настоящий Чулым, то есть „бегущий снег“.
Вообще мама с сестрой были и остаются для меня слишком эмоциональными, быстрыми и шумными и я, мне кажется, за ними никогда не успевала. В этом я более тормознутая, замедленная- наверное, больше в папу. Там, где мне надо в тиши подумать, поразмышлять, помечтать, у них все происходит быстро, без лишних рассуждений. Потому наверное любимым моим местом в нашей квартире была ванная комната. Я включала воду, отчего пропадали все звуки в квартире, и могла там часами о чем-то думать или мечтать, уходя в свой мир –грез и фантазий. Быть может, мне хотелось стать той рыбкой, которую отец иногда запускал в ванную? Помню, сначала мама как-то сопротивлялась этой моей привычке, а потом просто махнула рукой –бороться с этим было совершенно бесполезно.
Представляешь, сейчас мой младший сын может часами просиживать в ванной. Никто, кроме меня, его не понимает.
Кроме рыб в ванной, у нас дома перебывало множество животных – собачек, кошек, птичек, хомячков. И все они в основном „ложились“ на мамины плечи. Излюбленными ее птицами были канарейки. Они первыми встречали ее на кухне, радостно встряхивались и пели ей песни. Помню дольше всего у нас прожили Верочка и Яшка. Яшка был красавцем, а Верочка с облезлым хвостом. Она откладывала яйца, а он пел так, что даже в ванной, сквозь рокот падающей воды я слышала его голос.
Это кажется просто невероятным. Постоянная готовка, вечно какая-то штопка, то носков, то колготок, то наших школьных воротничков, работа, сумки, магазины..хомячки..птички.. все это складывало ее быт и невозможно было себе представить что она чего-то не успевала. Может быть там, на родине, ее заколдовала и заразила своей кипучей, свежей энергией быстрая речка?
***
Закончилась моя история про родителей. Что я ей хотела сказать? Может, что-то связать? Вывести логическую цепочку, найти связи и причины..
Помнишь, я тебе писала о связи поколений? В истории про Тростенец. У меня она никак не выходит из головы.
Для чего и кому нужна эта самая память и связь поколений? Или это только пафосные, риторические вопросы. И если отбросить все моральные и нравственные нормы и установки, созданные социумом или религией, о которых больше говорят, чем им следуют, что тогда останется?
Может быть мне и хотелось это в какой-то мере понять, немного прочувствовать в этих простых жизненных эпизодах из истории моих предков. И может быть через это понять лучше саму себя, свою жизнь, близких мне людей.
Мои письма
© Copyright: Ира Ким, 2011
Свидетельство о публикации №211010400349
Свидетельство о публикации №211010400349
Рецензии