Соседи

Залаяла наша собака. Я вышел из дома, чтобы открыть калитку. У порога стояла соседка Зина. Она была бледна, губы тряслись, глаза бешено бегали.
- Ой, Сёрёжа! Ой, не могу! Вызови скорую! И милицию!
Прокричав это, она кинулась обратно к себе в дом.

«Что там у неё стряслось?» – с тревогой подумал я и поспешил вслед за ней.

Двор Зины примыкает к нашему. Толкнув калитку, я зашёл на её участок. Из сарая появился её сын Кирилл. Завидев меня, он как-то криво усмехнулся и произнёс:
- Всё. Готов. Можешь глянуть… 

Я переступил порожек сарая-курятника. В нос ударил смрад прелого комбикорма, куриного помёта и ещё чего-то. В углу, раскинув руки, лежал на спине Аркадий. Телогрейка распахнута, рубаха вылезла из порток, обнажив голый пупок. Скомканная шапка-ушанка валяется возле головы. Один глаз приоткрыт.

По клетушке прохаживается с важным видом петух. Иногда он останавливается и, встав на одну ногу,  косится на открытый глаз Аркадия словно размышляя – не клюнуть ли хозяина в глазницу…

Я вышел из курятника.

- Проходи в дом, - сказал Кирилл и отворил передо мной дверь.

Домик у них маленький, словно пришибленный снаружи, скукоженный внутри… Комнатушки – что клетушки, чуть больше отсеков в курятнике, но не намного уютнее. Отопление – от чадящей печки посреди дома… Запах гари и смрадного варева для домашней живности застревает в горле. Лестница в крошечной кухоньке поднимается к люку на чердак, где Аркадий держит голубей. Аркадий жаловался, что на них то и дело  нападают крысы. Иногда они забегают и на мой двор, где их отлавливает наша немецкая овчарка Лада.

За кухонным столом сидит, охватив голову и причитая, тётя Зина.
- Ой, господи! Ой, горе, какое…
- Мать, кончай выть! И без того тошно, - говорит Кирилл. – Чего соседа взбудоражила? Или забыла, что у меня мобильник есть.

Он вынул из кармана сотовый телефон-раскладушку. Открыл крышку, потыкав пальцем, набрал номер.

- Алло! Тёть Кать? Это я, Кирилл. Приезжай. Отец умер.

От этих слов Зина заголосила ещё сильней.
- Ой, что же делать… Что же делать…
- Хоронить. Что же ещё, - отвечает ей Кирилл. 

- Сколько ему было? – спрашиваю я у Зины.
- Семьдесят два. Утром говорит, что-то голова побаливает, наверное, давление поднялось. Дай мне, чайку покрепче. Выпил и в курятник пошёл. И вот … на тебе…
Зина снова запричитала…
- Не плачьте тёть Зин, - говорю я. – Все там будем. У него и возраст приличный, и смерть лёгкая.
- То так, Серёжа, - всхлипывает она. – Ты на похороны-то придёшь?
- А как же, - отвечаю я. – Приду непременно…

Я отправляюсь к себе домой.

Вот и Аркадия не стало. Уходят соседи. И старые, и не очень. Худенькая дамочка с косой косит всех без разбора. На прошлой неделе пронесли мимо наших окон Кольку Филимонова. Говорят, желудком он маялся. Лечился водкой. Кольке было сорок с небольшим. А Аркадию всё-таки восьмой десяток. Большая разница.

Аркадий, как и я, из пришлых. Он пришёл на нашу улицу к жене ещё задолго до того как я тут объявился.   

Мой тесть, покойный дядя Ваня, относился к нему по-особому. Любви не питал, но никогда и ничем этого не показывал.
- Сосед – он от Бога, - говаривал дядя Ваня. – Это жену ты выбирать можешь. А соседа принимай как данность. И живи с ним.

Его внутренняя, ничем не проявляемая антипатия к соседу объяснялась очень просто. Дядя Ваня – убеждённый коммунист, искренне и непреложно веривший в дело Ленина-Сталина, и в то,  что коммунизм – это самое правильное устройство жизни для всего человечества. Он вступил в партию под Сталинградом, где был ранен и награждён орденом Красной Звезды.  Всю последующую жизнь гордился званием коммуниста, но орден никогда не носил, даже на демонстрациях. Аркадий же считал, что коммунизм – это химера, а коммунисты – это паразиты и жулики, пытающиеся получше устроиться в жизни за счёт других. Их убеждения были настолько диаметрально противоположны, что они, прожив долгие годы бок о бок по разные стороны забора, предпочитали не обсуждать свои мировоззрения.

Были у Аркадия свои резоны… Ещё молодым человеком где-то, как-то он иронически отозвался о политике товарища Сталина вообще и в области сельского хозяйства в частности. Мол, в рабов превращены колхозники. К земле пришпилены, как бабочки под стеклом… И не будут они никогда на Москву ишачить, потому что человек завсегда первейше на себя работать хочет.   

Мир не без добрых людей. Кто-то из присутствовавших «стукнул»  на Аркадия.  (Аркадий считал, что это работа Ваньки Хохлова с соседней улицы, который умирал от зависти к его голубям.)

Через некоторое время в дверь Аркадия постучали. Люди в штатском из очень официальной государственной организации увезли его …

Суд был скорый и не обременённый процессуальными излишествами. Статью Аркадию нашли быстро и без проблем. Лучшие годы своей жизни он провёл в отдалённых, но экологически чистых, местах, махая киркой и лопатой… 

Отбыв срок, Аркадий вернулся в родной город, затаив крепкую нелюбовь к советской власти. После долгих мытарств устроился на работу в завод. В цехе познакомился с женщиной по имени Зина. Была она немолодая, но и не старая. Не красавица, но и не уродина. А главное – добрая. Аркадий женился. Пришёл к ней жить в частном доме в Заречье. Вот где раздолье! Особенно – для голубей. Перво-наперво Аркадий соорудил голубятню. Голубей завёл классных - дутышей, турманов… Такие Ваньке Хохлову и не снились. Чуть погодя сын Кирюшка родился. Всё нормально. Жизнь как-то налаживалась.

Кроме голубей Аркадий ещё любил собак. Просто обожал. Во дворе держал не менее двух (а иногда и трёх) псин весьма сомнительной породности. Будь у него возможность – он подобрал бы, приютил и обогрел каждую дворняжку. Я часто видел его  прохаживающимся вдоль забора. За пазухой – очередной представитель семейства псовых.
- Это карликовый пинчер, - говорил Аркадий, целуя собачку в чёрный нос. – Мой милый Маркиз. Ты только глянь – какая прелесть.
Я глядел и думал, что такие маркизы бегают по улицам нашего города стаями…

Проходило какое-то время, и Аркадий мне жаловался.
- Умер мой Маркиз. Чумка его одолела. Что сердцу дорого – то долго не живёт, - он вздыхал и вытирал навернувшуюся слезу.

Практичный был Аркадий… Поскольку сельское хозяйство страны хронически не могло накормить население, он взял этот вопрос под личный контроль. Покупал поросёночка, выкармливал шесть-семь месяцев, и в нужное время, чтобы зря корм не изводить, собственноручно закалывал. Столь значительное событие обычно приурочивал к какому-нибудь празднику, будь то Покров или ненавистная Великая Октябрьская Социалистическая Революция. Подвешенная освежёванная тушка свисала с дерева, а в доме Аркадий печёнку по собственному рецепту готовил. Зина из чулана самогон доставала. Праздник...

Это сосед-коммунист только болтать может про железную диктатуру пролетариата. А как дело до крови доходит, хоть ту же курицу зарубить, так слабака даёт. Фронтовик называется. Вот и кличет соседа на помощь. Шёл Аркадий помогать. И резал кого надо, будь то кролик или курица …

Двор свой немалый Аркадий по-хозяйски использовал. Кроме курятника и свинарника, ещё теплицу построил, в которой помидоры и огурцы выращивал. Собрав созревшие плоды, Зина ездила торговать ими на рынке. Лишние деньги никогда не помешают.

Время от времени, ближе к ночи, подъезжала к дому Аркадия машина. Покрякивая, Аркадий с Кирюхой заносили в дом мешок с сахаром. Через день-другой над печной трубой поднимался дымок, а из дома доносился запашок браги, возвещавший о том, что «процесс пошёл».

Иного напитка, кроме самогона собственного изготовления, Аркадий не признавал. Приняв нужную дозу, он выходил на улицу. Летом – в сатиновых «семейных» трусах по колено. Зимой – в засаленной телогрейке с неполным комплектом пуговиц. В руках – палка.
- Что-то ноги мне, Серёга, ломит. Артрит замучил.

На сивушный запашок слетались друзья Аркадия – сосед Сашка Чижов по кличке Чижик и Мишка Орлов, мужик пенсионных лет с улицы напротив. Сашке чуть больше тридцати. Он среднего роста и хлипковатого сложения. На рябом лице – нос картошкой. Видок совсем не выдающийся. Но это обманчивое впечатление. Сашка – малый оборотистый, наш уличный бизнесмен. На базаре мясом торгует.  Куда-то в деревни выезжает, там мясо у частников скупает, потом на рынке продаёт. Периоды лихорадочной рубки мяса и подсчёта доходов сменяются у него глубокими запоями. Тогда жена Любка норовит его из дома выгнать. Слышно как она кричит за забором: «Пьянь! Скотина поганая! Проваливай отсюда!» Чижик слабо отбрёхивается: «Ты не очень-то гоношись! А то врежу!» «Что?!» - свирепеет Любка. – А я тебе не врежу? Иль у меня рук нет?» 


Любка – бой-баба. Чижик её боится. Её вся улица боится. Однажды курица Аркадия, отыскав дырку в заборе, забрела сдуру в Любкин огород. Поклевала там какой-то овощ. На том жизнь её закончилась. Любка хоть и толстовата, но ловка как куница. Изловила курицу и, схватив за шею двумя руками, резко их повернула в разные стороны. Ещё трепыхавшуюся птицу перебросила через забор.

Спустя некоторое время Аркадий обнаружил дохлую курицу. Глянул поверх забора и, увидев Любку, окликнул её.
- Эй, дорогая! Ты зачем мою курицу порешила?
Любка подошла к забору.
- Смотри за своим курами, старый хрыч! Или я ТЕБЕ голову сверну. И забор свой почини.

Да, у Любки не забалуешься. Чижик, заполучив от неё очередную порцию ласки, вылетает, как пробка шампанского, спешит к дому Аркадия. Знает, что друг не откажет в приёме, нальёт мутной самогоночки (и про себя не забудет), выслушает и всё поймёт...

К душевному разговору подключался третьим Мишка Орлов. Аромат Аркадьева самогона влёк его неодолимо, как  запах цветка пчёлку.

Шум пьяных голосов доносится до нашего дома.
- Опять птички слетелись, -  заслышав галдёж, говорит дядя Ваня. И то верно. Учитывая, что Аркадий носит фамилию Журавлёв, вся троица – с птичьими фамилиями.

Слышен голос Орлова: «Самые первые воры – это коммуняки. Вот кто Россию сгубил»
Его поддерживает Чижов: «Это точно. Но и жиды – не лучше. Банки захапали, кредитами душат. А на базаре что творится? Одни чёрные, развернуться не дают»
- Чёрных с коммунистами надо из России поганой метлой выметать, - заключает Журавлёв.

Проходит ещё немного времени, и троица начинает петь. Поют о том, как в тёмную ночь шумел камыш, и гнулись деревья. Зина дискантом подпевает нестройному мужскому трио. Мужики не могут не налить хозяйке дома.

Дядя Ваня молча слушает хор и скрипит зубами… Заходит в дом и, матюгнувшись про себя, с силой захлопывает дверь…

Иногда дядя Ваня давал мне задание.
- Там в одном месте на улице хорошая труба валяется. Я давеча, как из магазина шёл, её в кустах заметил. Прямо под тополем. Надо бы принести. Мне-то неудобно, а тебе – ничего.

Я шёл за трубой. И, приближаясь к тополю, обнаруживал Аркадия, идущего мне навстречу  с трубой подмышкой.
- Привет, дядь Аркаш!
- Привет, Серёга!
Я проходил мимо. Облом…

Ближе к ночи выходил Аркадий на охоту. О возвращении возвещал грохот железной тележки, на которой мог быть кусок кладбищенской изгороди или шифоньер, подобранный на помойке. Аркадий тянул тележку спереди. Зина толкала сзади. Добро не должно пропадать зря. Разбив шифоньер на доски, Аркадий делал из них пристройку к голубятне. Изгородь использовал для расширения теплицы.  Хозяйственный был Аркадий.

Где-то балку железобетонную отыскал. На той же музыкальной тележке привёз. Прикопал на улице напротив окон своего дома, чтобы машины здесь не останавливались для помывки из рядом расположенной водоразборной колонки. Правильное решение. Нечего грязь разводить. И вот однажды слышу я шум на улице и возбуждённые возгласы, сдабриваемые крепким русским матом. Выбегаю и вижу такую картину. Стоит на улице намыленный Форд-Фокус. Это машина Ахмеда, что в конце нашей улицы живёт. Ахмеда я хорошо знаю. В прошлом году я его подряжал крышу мне на веранде перекрыть. Рядом с машиной – его сын Рустам, пацан лет четырнадцати. А сам Ахмед грудью на Аркадия наступает и кричит на русско-азербайджанской смеси. Тут же и жена его, чернявая симпатичная Зульфия вертится, палкой размахивает. Я к Ахмеду подбегаю, пользуясь приятельскими отношениями, спрашиваю – в чём дело.

Оказывается, Ахмед отправил сынишку помыть машину. Завидев намыленный Форд у себя под окном, Аркадий послал мальчика обмывать его в собственном дворе. А мальчик послал дядю куда подальше. Не стерпел такого непочтения Аркадий. Его на зоне никто не посылал. А тут – шкет нерусский так позорно опускает. Ах, ты гниль подзалупная! Сейчас я тебе уши надеру!

И только он руки протянул, как Рустамчик – бац его по рукам. И домой побежал к папе с мамой. Теперь они на Аркадия прут, орут и руками машут. Зульфия вопит: «Ты за что малчик обидел? Балшой, да? Сейчас я тебе палка в зопа суну!» И сзади заходит с намерением выполнить своё обещание.

На подмогу отцу выбегает из дома Кирюха, малый совершенно не спортивный, но крупногабаритный.

Он отталкивает Ахмеда от Аркадия. В образовавшееся пространство я вклиниваюсь. Хватаю Ахмеда за руки.
- Дорогой! Ты меня уважаешь? Прошу тебя – кончай бодягу!

Ахмед со мной считается. Я его всегда восточным «салам алейкум» приветствую. Да ещё однажды мусульманские поговорки продекламировал, которые узнал, работая в Египте. Ахмед после этого зауважал меня безмерно. Сейчас он что-то восклицает на родном языке жене и сыну, они садятся в автомобиль и уезжают.

- Понаехали тут! – прокричал Аркадий и направился домой.
- Черти нерусского бога, - добавил Кирилл и последовал за отцом.

Вечером того дня был Аркадий особенно шумным. Из-за изгороди орал Зине:
- Змеюка подколодная! Я тыщи раз тебе  говорил, чтоб не ставила сюда кастрюли, курва рваная. Чтоб тебе…
Далее следовали пожелания и эпитеты, не разрешаемые цензурой.

* * * *
Выхожу я однажды из дома. Вижу, из калитки Аркадия Орлов выходит. Слегка покачивается. Похоже, что с очередной посиделки с другом.
Я его окликнул.
- Здорово, Михаил!
- Здорово, - отвечает он и ко мне подходит.
- Я пьян, Серёга.
- Да не больше обычного.
- Нет, я сегодня особенно пьян. День рождения у меня сегодня.
- Поздравляю.
- Не надо меня поздравлять.
- Отчего так?
- Не заслуживаю я этого. Алкаш я конченый.
- Зачем ты пьёшь, Миша?
- Потому что дурак. И потому что жить без вина тошно. Вот день рождения у меня, так? Ты думаешь, Танька меня поздравила? Хрен!

Танька – дочь Михаила. Жена у него давно умерла, оставив на руках маленькую дочку. Он растил её один, второй раз не женился.

Таньку я хорошо помню. Бегала по нашей улице кареглазая девчушка. И как-то сразу в девушку превратилась. Да какую! Стройная темноволосая красавица. Работала продавщицей в галантерейном магазине. А потом за границу уехала. Говорят, в Испанию, ухаживать за какой-то богатой старухой. После сиделки работала официанткой. Познакомилась с испанцем. Вышла замуж. Вроде бы порядочный испанец попался. Не старый и не бедный. Живёт с ним в Мадриде. Как-то трудно представить, чтобы Танька с нашей убогой замызганной улицы обитала сейчас на родине Дон Кихота.

- На новый год хоть бы открыточку прислала, - жалуется Орлов. – Хоть бы позвонила… Нет… А я ли с ней ночи не спал? Вот на этих руках не носил?  (он протянул передо мной руки). Эх…

Орлов заморгал глазами, из которых потекли слёзы.
- Я же ей всю жизнь отдал. Обидно, Серёж! Чем так жить – лучше сдохнуть.

Он повернулся и пошёл прочь, крупный грузный мужчина с обвислыми плечами  и поникшей головой. Я смотрел ему вслед, и мне его было нестерпимо жаль.

Через несколько дней Аркадий  мне сообщил, что Орлов умер.

* * *
А сегодня мы Аркадия хороним. Народу перед его калиткой собралось на удивление много. Казалось бы, не ахти, какая фигура, но проститься да и просто поглазеть пришли многие. Сгрудились возле дома, тихо переговариваются. На дороге мужик стоит, держит крышку гроба, поставленную на притоптанный снег. Мне кивает. Мол, подойди. Я подхожу. Мужик сильно пьян. На ногах с трудом держится.
- Ты, это самое… Далеко не уходи, - говорит он. – Мне нести поможешь.

Вдруг появляется Чижик. Трезвый как стёклышко. Суёт кулак мужику под нос.
- Крышку ты понесёшь. И только ты! Понял?
- Понял, - мямлит мужик.

Выносят Аркадия. Выносящие, если присмотреться, крепко под мухой. Как положено по ритуалу, ставят гроб на несколько минут возле дома. Подняли. Понесли. Впереди, покачиваясь, словно на волнах, плывёт крышка гроба. Я – среди несущих. Похоже, я среди них единственный трезвый. Эх, до чего же тяжёл  Аркадий! Я вспоминаю молодость и тренировки со штангой…

Вот и кладбище. На свеженасыпанный бугор ставят гроб. Аркадий лежит очень серьёзный и торжественный. Впервые я вижу его в костюме. Огромный узел неумело повязанного галстука упирается в подбородок. Первой подходит проститься Зина.
- Мальчик мой! Миленький! Прости меня! Прости.
Её не без труда оттаскивают. Следующий – Кирилл. Он склоняется над отцом, здоровенный малый. Слёзы льются ручьём по его щекам.

Последним подходит Чижик. Наклоняется над другом. Что-то шепчет, шепчет… Сколько вместе выпито, сколько спето. Есть что вспомнить.

Заколоченный гроб начинают опускать. За верёвочные концы со стороны изголовья берётся могильщик-бугай. Со стороны ног за верёвку храбро хватается Чижик. Но он явно переоценил свои силы. Ногами глину месит,  но гроб сдвинуть не может. Я к нему подбегаю, давай вдвоём. Но Чижик меня отталкивает. Он хочет один справиться. Зря, что ли мясо кушает? Кое-как проталкивает гроб, который устремился в яму и … Чижик заскользил вслед за ним. Я успел схватить его за рукав и вытянуть, прежде чем он приземлился в могиле. Плохой знак, говорят…

Всё. Уже в сторонке одна из родственниц суёт купюры в грязные руки могильщиков. Мзда кладбищенская. Русская классика.

Я оглядываюсь. Этот участок кладбища мне хорошо знаком. Я тут с сыном-малышом гулял часто. Место генеральское. Недалеко от него – могила поручика Александра Прудникова, героя войны с Наполеоном. И церковь рядом.  Знатно лёг Аркадий.

Ко мне подходит Кирилл.
- Пошли помянем. Спасибо тебе, сосед.
- Чего уж там. Свои люди.

***********************************
Самая большая комнатушка Зининого дома не поместила всех, кто пришёл помянуть. Поэтому поминали в две смены. Перед тем как сесть за стол я заглянул за занавеску в смежную каморку. Там на койке лежали внавалку, как костяшки домино, те мужики, что давеча гроб несли. Поверх всех тот, которому Чижик поручил крышку.

Перед первой поминальной стопкой какая-то тётка долго и заунывно читала молитву. После второй народ оживился. После третьей, можно сказать, что повеселел… Царство тебе небесное, Аркадий!

******************

Прошла неделя или две. На нашей улице мне встретилась Зина.
- Здравствуйте, тёть Зин. Как поживаете? 
Она посмотрела на меня печально.
- Плохо я поживаю. Какая мне жизнь без Аркашеньки? Одно хорошо – недалеко от дома лежит. Проведывать могу часто.
- Да, место у него отличное. Как на заказ.
- Так мы ж его заказали. Там нельзя хоронить. Но мы с роднёй собрались, дали кому надо. И нам разрешили…

- Тёть Зин, вы уж не убивайтесь так. Ему теперь всё равно. А вам жить надо.

- Я понимаю, Серёж, понимаю. Но мне без него жить не хочется…

Она повернулась и пошла к своему дому, тощенькая ссутуленная женщина в чёрных чулочках на тоненьких ножках.

Neighbors
By Sergey Eliseev
Our dog started barking. I went outside to open the gate.
Our neighbor Zina was standing there. She was pale. Her lips trembled and her eyes darted wildly.
"Oh, Seryozha! Oh, I can't... Call an ambulance! And the police!"
With that, she turned and rushed back toward her house.
What on earth had happened?
Alarmed, I hurried after her.
Zina's yard borders ours. I pushed through the gate and stepped onto her property. Her son Kirill emerged from the shed. When he saw me, he gave a crooked little grin and said:
"That's it. He's gone. You can take a look."
I stepped over the threshold of the shed that doubled as a chicken coop. The stench hit me immediately: sour feed, chicken droppings, and something else.
Arkady lay on his back in the corner with his arms spread wide. His quilted jacket hung open. His shirt had come untucked from his trousers, exposing his bare belly. A crumpled fur hat lay beside his head. One eye was slightly open.
A rooster strutted around the coop with great dignity. Every now and then it stopped, balanced on one leg, and peered at Arkady's open eye as if considering whether to peck it out.
I stepped back outside.
"Come in," Kirill said, opening the door for me.
Their house was small—squat and battered-looking from the outside, cramped and shrunken within. The rooms were scarcely larger than the compartments in the chicken coop, and hardly any more comfortable. Heat came from a smoking stove in the middle of the house. The smell of soot and foul-smelling mash for the livestock seemed to lodge in my throat.
A ladder in the tiny kitchen led up through a hatch into the attic where Arkady kept his pigeons. He was forever complaining that rats attacked them. Sometimes the rats made their way into my yard, where our German shepherd, Lada, caught them.
At the kitchen table sat Aunt Zina, clutching her head and wailing.
"Oh Lord! Oh, what a disaster..."
"Quit howling, Mom. Things are bad enough already," Kirill said. "Why'd you go scare the neighbor? Or did you forget I have a cell phone?"
He pulled a flip phone from his pocket, opened it, and punched in a number.
"Hello? Aunt Katya? It's Kirill. Come over. Dad's dead."
At those words Zina began crying even harder.
"Oh, what are we going to do? What are we going to do?"
"Bury him. What else?"
"How old was he?" I asked.
"Seventy-two," Zina replied. "This morning he said he had a headache. Probably his blood pressure. Asked me to make him some strong tea. He drank it and went out to the chicken coop. Then... well, there you are."
She started weeping again.
"Don't cry, Aunt Zina," I said. "We'll all end up there sooner or later. He lived to a good age, and he had an easy death."
"That's true, Seryozha," she sniffled. "You'll come to the funeral, won't you?"
"Of course I will."
I headed home.
So Arkady was gone.
The neighbors keep leaving us. The old ones and the not-so-old ones. The skinny lady with the scythe mows them all down without discrimination.
Just last week they carried Kolka Filimonov past our windows. People said he'd had stomach problems. Treated them with vodka. Kolka was only a little over forty.
Arkady, on the other hand, was already into his eighth decade.
That's a big difference.
Like me, Arkady wasn't originally from this street. He'd come here to live with his wife long before I ever showed up.
My late father-in-law, Uncle Vanya, had a peculiar attitude toward him. He wasn't fond of Arkady, but he never let it show.
"A neighbor is sent by God," Uncle Vanya used to say. "You can choose your wife. You don't get to choose your neighbor. You take him as he comes and live with it."
His unspoken dislike of Arkady was easy enough to explain.
Uncle Vanya was a convinced Communist, a man who sincerely and unwaveringly believed in the cause of Lenin and Stalin and in communism as the proper way to organize life for all mankind. He joined the Party at Stalingrad, where he was wounded and awarded the Order of the Red Star. He remained proud of being a Communist for the rest of his life, though he never wore the medal—not even at parades.
Arkady, meanwhile, believed communism was a fantasy and that Communists were parasites and crooks trying to improve their own lot at everyone else's expense.
Their views were so completely opposed that, despite spending decades living on opposite sides of the same fence, they preferred not to discuss politics at all.
Arkady had his reasons.
As a young man he once made an ironic remark about Comrade Stalin's policies in general and agricultural policy in particular. Something along the lines of:
"The collective farmers have been turned into serfs. They're pinned to the land like butterflies in a display case. And they'll never break their backs working for Moscow, because a man will always want to work for himself first."
The world is full of helpful people.
Someone who heard the remark informed on him.
(Arkady always insisted it was Vanka Khokhlov from the next street over, who was green with envy over Arkady's pigeons.)
Not long afterward there was a knock at his door.
Men in civilian clothes from a very official government organization took him away.
The trial was swift and untroubled by procedural niceties. A suitable criminal charge was quickly found. The best years of Arkady's life were spent in distant but environmentally pristine locations, swinging a pickaxe and a shovel.
When he finally served his sentence, he returned to his hometown with a deep and lasting hatred of Soviet power.
After years of hardship, he found work at a factory. There, in one of the workshops, he met a woman named Zina.
She wasn't young, but she wasn't old either. Not beautiful, but not unattractive. Most important of all, she was kind.
Arkady married her.
He moved into her little house across the river.
Now that was freedom.
Especially for pigeons.
The first thing Arkady did was build a pigeon loft. Then he stocked it with first-rate birds—pouters, tumblers, the sort of pigeons Vanka Khokhlov could only dream about. Before long, little Kiryushka was born.
Things were all right.
Life was gradually coming together.
Besides pigeons, Arkady loved dogs. Not just liked them—loved them. There were always at least two dogs in his yard, sometimes three, all of them of highly questionable pedigree.
Had he been able to, he would have taken in every stray dog in town.
I often saw him strolling along the fence with yet another canine prot;g; tucked inside his jacket.
"This one's a miniature pinscher," Arkady would say, kissing the little dog on its black nose. "My dear Marquis. Just look at him. Isn't he magnificent?"
I would look and think that dogs exactly like Marquis roamed our town in packs.
After a while Arkady would come to me with sad news.
"My Marquis is dead. Distemper got him. Whatever the heart grows attached to never seems to last long."
Then he would sigh and wipe away a tear.
Arkady was a practical man.
Since the nation's agriculture seemed chronically incapable of feeding the population, he took responsibility for the problem himself.
He'd buy a piglet, fatten it up for six or seven months, and then, at precisely the right moment—before feed began going to waste—slaughter it with his own hands.
He liked to schedule such an important event to coincide with a holiday, whether it was the Feast of the Intercession or the detested anniversary of the Great October Socialist Revolution.
The skinned carcass would hang from a tree while Arkady stood inside frying liver according to his own special recipe. Zina would fetch a bottle of moonshine from the pantry.
A holiday was a holiday.
His Communist neighbor could talk all day about the iron dictatorship of the proletariat. But let actual blood appear—even if all that was required was wringing a chicken's neck—and the old warrior would lose his nerve.
Front-line veteran indeed.
So he called on Arkady for help.
Arkady would come.
If a rabbit needed slaughtering, he slaughtered it. If it was a chicken, he slaughtered that too.
Arkady ran his sizable yard like a proper manager.
Besides the chicken coop and pigpen, he built a greenhouse where he grew tomatoes and cucumbers. Once the harvest ripened, Zina would take the produce to market and sell it.
A little extra money never hurt anyone.
From time to time, usually toward evening, a car would pull up outside Arkady's house.
Grunting and puffing, Arkady and Kiryukha would carry a sack of sugar indoors.
A day or two later, smoke would begin drifting from the chimney, and the smell of fermenting mash would spread through the neighborhood, announcing that the process had begun.
Arkady recognized no drink except moonshine of his own manufacture.
Having taken the required medicinal dose, he would emerge into the street.
In summer he wore satin boxer shorts that hung nearly to his knees.
In winter he appeared in a grease-stained quilted jacket missing several buttons.
A walking stick was always in his hand.
"My legs are killing me, Seryozha. This arthritis is the death of me."
The smell of moonshine drew Arkady's friends the way nectar attracts bees.
First came his neighbor Sasha Chizhov, known to everyone as Chizhik.
Then came Mishka Orlov, a pensioner from the street across from ours.
Sasha was a little over thirty.
Medium height. Thin build. Pockmarked face. Potato nose.
Nothing remarkable at first glance.
The impression was deceptive.
Sasha was a hustler, our street’s entrepreneur.
He sold meat at the market.
He drove out to villages, bought meat from private farmers, and resold it in town. Periods of frantic chopping, weighing, and counting profits alternated with spectacular drinking binges.
Whenever that happened, his wife Lyubka tried to throw him out of the house.
You could hear her clear across the fence.
"You drunken bum! You filthy animal! Get out!"
Chizhik would attempt a feeble defense.
"Watch your mouth! I'll smack you!"
"What?" Lyubka would roar. "You'll smack me? And I won't smack you back? You think I don't have hands?"
Lyubka was formidable.
Chizhik was afraid of her.
The whole street was afraid of her.
One day one of Arkady's hens found a gap in the fence and wandered into Lyubka's vegetable garden. Pecked at something there.
That was the end of the hen.
Lyubka was somewhat overweight, but quick as a weasel.
She caught the bird, seized its neck with both hands, gave a sharp twist, and snapped it clean.
Then she tossed the still-fluttering carcass back over the fence.
A little later Arkady discovered the dead hen.
Looking over the fence, he spotted Lyubka.
"Hey, sweetheart! Why'd you kill my chicken?"
Lyubka marched over.
"Keep your chickens on your own side of the fence, you old goat! Or I'll wring your neck next. And while you're at it, fix that fence."
Nobody trifled with Lyubka.
After receiving another dose of marital affection, Chizhik would shoot out of his house like a champagne cork and head straight for Arkady's place.
He knew his friend would never turn him away.
Arkady would pour him a glass of cloudy moonshine—while making sure to pour one for himself as well—listen patiently, and understand everything without explanation.
Mishka Orlov usually joined them before long.
The aroma of Arkady's homemade liquor attracted him irresistibly.
Like a bee to a flower.
The sound of drunken voices drifted over to our house.
"The birds have gathered again," Uncle Vanya would say whenever he heard the commotion.
And he wasn't wrong.
After all, Arkady's surname was Zhuravlyov. Chizhov's nickname was Chizhik. And Orlov's name came from the Russian word for eagle.
The whole flock had assembled.
From our yard we could hear Orlov's voice:
"The first thieves in Russia were the Communists. They're the ones who ruined the country."
Chizhov immediately backed him up.
"That's true enough. But the Jews aren't any better. They've grabbed all the banks and are strangling people with loans. And have you seen what's happening at the market? Nothing but Caucasians—you can barely squeeze through."
"The Communists and the Caucasians ought to be swept out of Russia with a filthy broom," Zhuravlyov would conclude.
A little while later the three of them would start singing.
They sang old songs about reeds rustling in the darkness and trees bending in the night wind.
Zina added her thin soprano to the ragged male chorus.
The men could hardly drink without offering the lady of the house a glass as well.
Uncle Vanya listened in silence, grinding his teeth.
Then he would go inside, mutter a curse under his breath, and slam the door.
Occasionally he assigned me special missions.
"There's a perfectly good length of pipe lying out on the street. I spotted it yesterday coming back from the store. Under the poplar tree. Somebody ought to bring it home. It wouldn't look right if I did it myself, but you could."
Off I would go in search of the pipe.
And every time, as I approached the poplar, I would see Arkady already coming back with the prize tucked under his arm.
"Hello, Uncle Arkady."
"Hello, Seryozha."
What could I do?
I would walk right past him and return empty-handed.
Toward evening Arkady would go hunting.
His return would be announced by the rattling and clanging of an iron handcart loaded with whatever treasures he had managed to rescue from civilization.
Sometimes it was a section of cemetery fencing.
Sometimes a wardrobe salvaged from a trash heap.
Arkady would pull while Zina pushed.
Useful things should never be wasted.
The wardrobe would be dismantled into boards and turned into an addition to the pigeon loft. The cemetery fence would become part of an expansion project for the greenhouse.
Arkady was a resourceful man.
One day he somehow acquired a reinforced-concrete beam.
He brought it home on the same musical handcart.
Then he buried it halfway into the ground in front of his windows so cars could no longer stop there and wash themselves at the public water standpipe nearby.
It was a sensible measure.
No reason to turn the street into a swamp.
Then one day I heard shouting outside—excited voices generously seasoned with Russian profanity.
I ran out and found the following scene.
A soapy Ford Focus stood in the middle of the street.
It belonged to Ahmed, who lived at the far end of our block. I knew Ahmed well. The previous year I had hired him to replace the roof on my porch.
Standing beside the car was his son Rustam, a boy of about fourteen.
Ahmed himself was advancing on Arkady chest first, shouting in a mixture of Russian and Azerbaijani. Nearby hovered his wife Zulfiya, a pretty dark-haired woman brandishing a stick.
I hurried over to Ahmed and, relying on our friendly relationship, asked what had happened.
The story turned out to be simple enough.
Ahmed had sent his son to wash the car.
When Arkady spotted the foam-covered Ford beneath his windows, he ordered the boy to wash it in his own yard.
The boy responded by telling the old man exactly where he could go.
Arkady did not take kindly to such disrespect.
Nobody had talked to him like that in the camps.
And now some foreign kid was putting him in his place.
"You little shit! I'll teach you some manners!"
He reached for the boy.
Rustam slapped his hands away and ran home to his parents.
Now the parents had arrived.
Ahmed was shouting.
Zulfiya was screaming.
Both were waving their arms.
"You hurt little boy?" Zulfiya screamed in her heavily accented Russian. "Big man, yes? Very brave? I put stick where sun not shine!"
And she began circling behind Arkady as if intending to carry out the threat.
At that moment Kiryukha burst out of the house to defend his father.
He wasn't athletic, but his build was impressive.
He shoved Ahmed away from Arkady.
I wedged myself between them and grabbed Ahmed by the arms.
"My friend," I said, "you respect me, don't you? Then let it go. Enough of this."
Ahmed respected me.
I always greeted him with a proper salaam alaikum. Once, while telling stories about my time working in Egypt, I had even recited several Muslim proverbs.
After that Ahmed's regard for me seemed limitless.
Now he barked something to his wife and son in Azerbaijani.
The three of them climbed into the Ford and drove away.
"People keep pouring in from everywhere," Arkady shouted after them.
Kirill snorted.
"Devils from somebody else's god."
Then father and son went back into the house.
That evening Arkady was louder than usual.
His voice carried easily over the fence.
"You venomous snake! I've told you a thousand times not to leave those pots there, you ragged old whore! May you—"
What followed consisted of curses and wishes unsuitable for publication.
________________________________________
One day I came outside and saw Orlov emerging from Arkady's gate.
He swayed slightly as he walked.
Apparently another gathering with his friend had just concluded.
I called out to him.
"Hello, Mikhail."
"Hello."
He came over.
"I'm drunk, Seryozha."
"No more than usual."
"No. Today I'm especially drunk."
"Why's that?"
"It's my birthday."
"Congratulations."
"Don't congratulate me."
"Why not?"
"Because I don't deserve it. I'm a hopeless drunk."
"Then why do you drink, Misha?"
"Because I'm a fool. And because life without a drink is unbearable."
He paused.
"Take today. It's my birthday, right? Do you think Tanya called me? Not a chance."
Tanya was Mikhail's daughter.
His wife had died years earlier, leaving him alone with a little girl to raise. He never remarried.
I remembered Tanya well.
Once she had been a brown-eyed child running up and down our street.
Then, somehow all at once, she became a young woman.
And what a young woman.
Tall. Dark-haired. Beautiful.
She worked in a notions shop for a while. Later she went abroad.
Spain, people said.
She first found work caring for an elderly woman. Later she became a waitress.
Then she met a Spaniard.
Married him.
Apparently she got lucky. He wasn't old and he wasn't poor.
Now she lived with him in Madrid.
It was difficult to imagine Tanya from our shabby little street living in the homeland of Don Quixote.
She could at least send a New Year's card," Orlov complained. "Or pick up the phone once in a while. But no. Nothing. And didn't I stay up nights with her? Didn't I carry her around in these arms?"
He stretched his hands out in front of him.
"Ah..."
His eyes began to blink rapidly. Tears spilled down his cheeks.
"I gave her my whole life. And this is what I get. It hurts, Seryozha. Sometimes I think I'd be better off dead."
He turned and walked away.
A large, heavy man with sagging shoulders and his head bowed.
I watched him go and felt so sorry for him it was almost painful.
A few days later Arkady told me that Orlov had died.
________________________________________
And today we were burying Arkady.
A surprisingly large crowd had gathered outside his gate.
You would think he was nobody particularly important, yet people had come in droves—some to pay their respects, others simply to satisfy their curiosity.
Clusters of mourners stood around the house speaking quietly among themselves.
In the road stood a man holding the coffin lid upright in the trampled snow.
He caught sight of me and nodded.
Come here.
I walked over.
The man was drunk out of his mind.
He could barely stay upright.
"You... uh..." he said. "Don't wander off too far. I'll need help carrying."
Then Chizhik appeared.
Sober as a judge.
He shoved a fist under the man's nose.
"You're carrying the lid. Just the lid. Understand?"
"Understood."
The man nodded obediently.
Arkady was brought out of the house.
The pallbearers, if you looked closely, had clearly fortified themselves for the occasion.
As tradition required, they set the coffin down for a few minutes outside the house.
Then they lifted it again.
The procession started toward the cemetery.
Ahead of us, rocking gently from side to side like a small boat at sea, floated the coffin lid.
I was among the men carrying the coffin.
As far as I could tell, I was the only sober one in the group.
Good Lord, Arkady was heavy.
I found myself remembering my younger days and long hours spent lifting weights.
At last we reached the cemetery.
The coffin was set down on a fresh mound of earth.
Arkady lay inside looking solemn and dignified.
For the first time in my life I saw him wearing a suit.
The enormous knot of a badly tied necktie pressed against his chin.
Zina was the first to step forward.
"My boy! My dear one! Forgive me! Forgive me!"
They had to lead her away.
Next came Kirill.
The big fellow bent over his father.
Tears streamed down his cheeks.
Last came Chizhik.
He leaned over his friend and whispered something.
Then more whispers.
And more.
They had drunk so much together, they had sung so many songs. He has what to recall.
The lid was nailed down.
The coffin began its descent into the grave.
At the head end stood one of the gravediggers, a huge bull of a man, holding the ropes.
At the foot end Chizhik seized his side with great determination.
Unfortunately, determination proved to be the stronger of his qualities.
He churned the mud with his boots, grunted heroically, and failed to move the coffin an inch.
I hurried over.
"Come on, let's do it together."
But Chizhik shoved me away.
He intended to manage it himself.
Otherwise, what was the point of eating all that meat?
With tremendous effort he finally got the coffin moving.
It slid into the grave.
And Chizhik slid after it.
I managed to catch him by the sleeve and haul him back just before he followed Arkady all the way to the bottom.
People say that's a bad omen.
The burial was over.
Off to one side, one of the female relatives was discreetly pressing banknotes into the dirty hands of the gravediggers.
The traditional cemetery gratuity.
A timeless Russian custom.
I looked around.
I knew this part of the cemetery well.
When my son was small, I used to walk here with him.
This was prestigious ground.
Not far away stood the grave of Lieutenant Alexander Prudnikov, a hero of the war against Napoleon.
The church was nearby as well.
Arkady had landed in excellent company.
Kirill came over to me.
"Come join us for the memorial meal. And thank you, neighbor."
"Oh, that's all right."
"We take care of our own."
________________________________________
The largest room in Zina's little house wasn't big enough to hold everyone who had come to remember Arkady.
The memorial meal had to be held in two shifts.
Before sitting down at the table, I pulled back a curtain and glanced into the tiny adjoining room.
The pallbearers were sprawled across a narrow cot like a pile of fallen dominoes.
On top of the heap lay the man Chizhik had assigned to carry the coffin lid.
Before the first memorial shot of vodka, an elderly woman recited a long, mournful prayer.
After the second shot, people began to loosen up.
After the third, they were almost cheerful.
May the Kingdom of Heaven be yours, Arkady.
________________________________________
A week or two later I met Zina on our street.
"Hello, Aunt Zina. How are you holding up?"
She looked at me sadly.
"Not very well, Seryozha. What kind of life is there for me without Arkashenka? The only comfort is that he's close by. I can visit him whenever I want."
"Yes. He has a fine spot. Practically made to order."
"It was made to order."
A faint smile flickered across her face.
"You're not allowed to bury there any more. But we got together and gave the right people some dough so they let us do it."
"Don't you grieve so, Aunt Zina. It makes no difference to him now. But you still have to live."
"I know, Seryozha. I know."
She sighed.
"But I don't want to live without him."
Then she turned and tottered away to her house, a stooping old woman on thin legs in black stockings.

Translated from the Russian by DeepSeek