Йезум невыносимая невинность бытия

«ЙЕЗУМ: НЕВЫНОСИМАЯ НЕВИННОСТЬ БЫТИЯ»

Часть первая. «Венецианский маскарад»


И день не нов,
И ночь стара как мать,
Судьба – не нам их выбирать –
Не перешагивай любовь,
Шагая вдаль, шагая вновь –
/.../
Пусть тихо дремлет океан.

Leh Verhoven.

Не перешагивай любовь
и не спеши за горизонт -
солнце пустыни белое
сжигает черный песок
/.../
Дремлет чутко океан,
лаская мои колени...

Alla Molchanova


Склад сырых неструганых досок.
Вороха не припасенных в зимах,
Необдуманных, неотразимых
Слов, чей смысл неясен и высок.

Павел Антокольский

«Цитадель такую приступом не взять…»

Вoombox.

Тьма…

/Свет. Огонь. Космология/ - Генетическая спичка Алладина:

«Ничто без упорядоченных математических символов».

Символов, призванных убрать одинокие неточности одиночества и раскрасить арбузный запах в мебельный цвет, нередко - заменить родственность опекуном, а стон чувств –холодильной камерой, или, на скорую руку, прошлогодним воздушным печеньем, которое все равно тает во рту.

Убрать символы – «что останется ?»: пустота…

Пустота?! Или то, самое «досим-вольное» «ничто» откуда вышла собака Павлова на поводке у крокодила, и выплыл человек под гимн: «что посеешь то и пожнешь», и лунная дорожка на луже была украшением, а не…

«Следует признать, нет, не следует, необходимо Хрущева с тапочком приютить к креслу Ватикана, Папе римскому канонизировать в руку подзорную трубу, а «Алисе из Зазеркалья» из-нести свои одежды с трибуны ООН (О! О, Ночь…), что 21 век нас не приблизил в знании ни на йоту».

«Мы не рождены разумной революцией, но бунт природы, как таковой, в крови. Мы не рождены собой, но себя вынуждены хранить. Мы - противники злачной смерти без исповеди, но обречены… Любить…»

Наше – потомство шикарного греха. Но ужас сладкий – наша обитель. И среди всего этого мне не представляется подвиг, на который суждено идти…

Но отчетливо…

… видна погибель, ради которой - переписать «дорогу Муромца»: отобрать у Поповича коня и змеей у ног узду красной деве; Никитича приобщить к общественным работам по возведению хижины Ноя, самого же «И(…)»-лью реабилитировать в лагерь для любви-пленных и строго настрого запретить молвить, и только силою сердечной мышцы пленить соловьев и гнать разбойников на свет…

Свет…

Ты – мой свет. Ты солнце над моей головою. Не фонарь – точно. «Иду с головой, как керосиновая лампа». Как меняются времена. Век неона и лазера.

Как бы сейчас Есенин написал? «Голова моя – лазерный луч, пронзает тьму ваших душ»…. И, «свет во тьме светит… Свет от Света». Это о Христе. Врач для больных. Многие ли осветились? Или ещё больше объяла тьма?

А так, как говорите, что видите, зачем вам Свет? Выключаю. И сразу обнял мрак… Совсем не страшно. Я знаю. Что ты где-то в нем есть. Дышишь… рядом. Интересно, что ты сейчас делаешь? Пишешь? А может, смотришь в небо? Или, лежишь во тьме и ловишь моих птиц… мой запах… «Иди ко мне…» - шепчет сгустившийся сумрак в углах… Дальше - лучше не думать… Не вслушиваться… Не воображать. Горячо…

… еще парочка абсолютных штрихов: Геббельс - на «облачке – музее» Пикассо, заскульптуренный под «Мальчика с собакой», который крутится в стиле андеграунд без всяких энергетиков и звенит… Нежно лиловыми камешками в свое разложение, что падают в жбаны с зельем, расставленные вместо лугов и оранжерей, из которых выплескиваются маленькие капельки в форме ацтекских пирамид, и во всем этом радужном хаосе - улыбается навстречу матери, спотыкаясь и роняя бумажную трость, старик Мао Цзэдун …

- Картина маслом писана?! Вокруг жизнь. Ночь. Нет, не мрак. Я не могу себе этого позволить, родная, как же мне не впрок спать, когда косточки пальцев, так хотят ощутить твою нежность, ускользающую вместе с этим холстом, когда дрожь твоего мизинца коснется моих обвисших ногтей, а направленность указательного – швырнет эту смазливенькую рамку в угол твоего дома.

Угол – где время – душа поцелуя, а пространство – изогнутые отсутствующие линии под нашими ногами, впитавшие друг друга с «вестью - нас», ведь краска еще не успеет засохнуть, - Сущий замолчал (перебинтовал картину, но получился ржавый бордовый портрет).

Огонь. Сразу запалил… Где-то слева. Горячий дым. Охватил всю… Задыхаюсь… Но не горячее, чем расплавленный воск в горло. Больно. Но не больнее, чем гвозди в ладони. Не унять дрожь… Тьму моего тела. Она - "черный огонь". Мой черный огонь: есть красный, сильный видимостью, желтый огонь - сильный формой, и белый, цвет которого заключает в себе все.

Моя тьма -- это черный огонь, сильный цветом. Сжигает - без милости. Без надежды. Даже пепел будет черного цвета. Не осеребрится. Не поСВЕТлеет. Какого цвета зло?
Мой огонь – мужчина, который не мой вслед за фактом, но изнутри - нескончаемой безымянной любовью....След-ует.  Чужой. Дерзкий и неистовый. Кощунник! Грех. Вулкан внутри материи…

На него набрел Несущий – его ученик и биограф, который с гордой болезнью не слезности, вынул у сгустка краски и крови платок с инициалами, всей своей силой отодрал от тела и ткани, уже замертво валявшейся на полу, кисть – под рукой ничего вечного не было - и написал огромный некролог:

«Он любил тьму этого подвала. Восхищался светом этой лампочки. И сложил свою голову над тем, что больше всего ненавидел. Пускай же память о нем будет покоиться вечно. В музее»

Большинство преступлений происходит не при свете дня, а во тьме ночи! Любовь и преступление - перепутаны акценты. Неверные приоритеты. «В результате беззакония охладеет любовь». Над любовью надругались сексом. Какие мерзкие слова – перепехнемся, трахнемся… Уже на подходе понятие секс-фаста – «Любовь на скорую руку…" перекуска… Перекусим?!.

Век скоростей… Век без любви. Век фальши, ненависти, убийств. Суицидные настроения. Наша цивилизация – истукан на ногах. Частью железный, частью глиняный. Бежит. Куда? Торопится всё… «трахнуть»! Черный огонь в его венах… Человек – зверь? Разжигает. Возбуждает. Вожделеет. Звереет. Ломает. Обладает. Убивает. Семантика ночи. Полисемия тьмы?

Безразлично, в какой именно форме искажается объективная действительность, представляясь в мозгу то в виде мифологических картин и сцен, то в виде поэтических или фантастических образов, то в виде метафизических схем, то в виде математических формул - тьма обладает самостоятельным существованием, она управляет тобой, подчиняет… Это она, тьма, моделирует твои сны. Всесильная густая, вязкая, горячая материя, вечно конфликтующая с твоим духом. Подсказывает, пугает, вопрошает… Ведет?

Бригада лесорубов отпилила Сущее от мертвого существа. Квадрат с ограненным силуэтом творца - в здание под огромную закатывающуюся сферу. Тело - на кладбище, где только ветер и свистит…

За скрипом закрывающейся двери, сорвалась тоненькая нотка арфы – словно весенний лист с земли на дерево из-за самой дальней картины – натюрморта с ежевикой на ладони – выпал летний снег – клочок осенней грусти поэта и художника, певца по-зимнему белой любви:

«Твой смелый хохот
В грозной ночи час
Кукушкой ноет из груди,
считая «раз» за разом «раз»,
не умоляя – не уходи.

Глаза – горами на восток -
Не пикой с ненаписанных картин,
Горят – и солнце на восход,
Не умоляя – не уходи…

А руки, руки – без боли
Атмосферный срез берез -
Память: «куда не уйти»
Из - под сцены влазь,
Где еще в схватках Шекспир
Не умоляя – не приходи…

Нет, ты не радость,
Ты сад, где не распустится мир
Коварством чувства,
И заповедью: «Не убий»,
Словом, падшим изо рта:
«Молю – не приходи».

Она, тихо уснула под калачик мелодии света и ультрамаринового шепота океанической ночи вместе с ним – он сжал ее, как вор сжимает украденное, как подаренное искрится на самом видном месте, как любовь… Таится глубоко -глубоко.

Их нагие тела были укрыты бордовой тканью. Человечество впервые увидело плачущего слезами из кристалликов крови младенца – на руках у Матери был не Мао, а пахнущий грудным молоком маленький терновый кустик истекающий черной слизью.

Сущая тьма поглотила подвал, а застывший в ее глазах взгляд нежелания расставаться с его немощью умирать – разложил свои костры по периметру музея как в 45-ом вокруг Берлина.

Проснувшуюся картину срочно эвакуировали в Центральный зал Венецианского маскарада.


Часть вторая. «Проклятый город»


Городом выше –
Никакого согласия.
Созерцание жизни
все ниже и ниже –
Прощай, Скандинавия,
Молчите, леса.
В этом мертвом зародыше –
Правда – сама змея.

Leh Verhoven.

Все брезжит, брызжит, движется, течет,
И гибнет, за себя не беспокоясь.
Не создан эпос. Не исчерпан поиск.
Не подготовлен никакой отчет.

 Павел Антокольский

«Вона носила квіти в волоссі, і ними грався він і ще вітер.Здавалося давно вже дорослі, але кохали щиро мов діти».

Вoombox.

Глаза человека быстро привыкают к мраку ночи: неясные очертания начинают концентрироваться, приобретая другие значения, устремляются к движению, смещаются, переиначиваются, вплывая в твою полудрему, вытесняя свет прошедшего дня, и ты, уже отяжелевший, становишься легким, неПлотным и начинаешь передвигаться …плыть… плыть… вслед… тьмы.

…она металась по незнакомым улицам какого-то городка. Безлюдность, странная тишина. Заброшенность…Замкнутость. Хаотичность сооружений словно реверанс архитектуре… Могильные кресты, распростерев свои острые косы, тянулись вслед, цеплялись , а бельмы надгробий злобно подмигивали… Так, будто в недоумении - кто тут шляется, - приоттопыривали свои неяркие глазки - редкие фонари, - и тут же, прикрываясь козырьками, погружались в сон…

Серая зыбкая сумрачность и какая-то аккуратность в разрушении, будто нарисованная на картине… И была в нем какая-то давящая болезненная странность, которую невозможно постичь, но она ощущала, что, промедление смерти подобно, если не выбраться вот сейчас из этих изломанных улочек, ведущих в мглу неизвестного - останется она здесь… Навсегда.

И торопилась, и недодумывала, и плохо видела. Не найти ни вывеску, ни указатель. Выбиваясь из сил, тащилась от фонаря, к фонарю, но, стоило только донести тяжеленные ноги к нему, он точно страус перескакивал ей за спину и тут же начинал меркнуть, и, вместо лучиков света, из его головы выползали какие-то чуть шевелящиеся худые обрывки червей . Сердце еле слышно булькало где-то у горла. Точило голову невыносимым зудом: как выбраться из этого изломанного, замусоренного города: найти автобусную остановку или поезд, или такси?!…
Почти на четвереньках лезла она через какие-то рвы, утопая в шипящей скомканной бумаге…

Вдруг – прямо перед лицом - серебристая конструкцию - лестница! И она полезла, чтобы с неё, сверху, оглядеть сумрачный город. Обливаясь потом, долезла до середины - и услышала жалобное бормотание. Внизу силуэты нескольких мужчин и женщин тянут к ней руки. Не раздумывая, обрадовавшись – люди! - начала спускаться к ним: «вдруг им нужна помощь?».

Спустилась. Безлицые(ужас!) - мужчина и женщина - протягивают ей чуть подрагивающую рыбу. Большую. Она жуть как смердит… Помотала головой… «Спасибо… Не хочу в а ш у рыбу». Не оглядываясь, молча - вверх… Прочь! И снова за спиной - жалобные вопли… Досадуя на себя, опять спускается вниз. Люди исчезли, оставив у подножия рыбу. Та ловит воздух, ширя плоский рот, отравляя тошнотворной тухлостью. Накатывает волна тошноты - справилась.

Назад! Увы! – лестница исчезла. Серебристой птицей взмыла и исчезла в густой темноте… Осторожно перешагнув через задыхающуюся рыбу, как-то неожиданно легко она вдруг помчалась по коротким улочкам, оканчивающимся невидимой стеной - искать какой-нибудь выход из этого проклятого мрачного города…
Осенило! Нужно постучаться в какой – нибудь дом и спросить. Увы! - дома изумили. В них не было дверей. Они косились желтоватыми бельмами, заколоченными отрезками от… от… рельсов буквой Х … Значит, и железной дороги нет…

Наконец, дом с настежь раскрытыми дверями, и «о! чудо!» - на нем - скособоченная вывеска… И, кажется, мелькает какой-то неясный свет. Сразу же словно проснулся фонарь и осветил зыбким- зыбким, быстро меркнущим светом, дом, по которому рапидно тащились какие-то странно-рваные тени и пропадали… «ЙЕЗУМ», успела прочитать, и сразу фонарь умер, скользнув по мраку колеблющимся снопиком.

Она не стала расшифровывать аббревиатуру и попыталась войти. Преградил каркающий звук: «адюс язьлен **** йэ». Ворона! О нет! Гарпия! Чудовищная птица! Вороно-попугай с клыкастым клювом. Полная темь, но она её четко видела. Невообразимой раскраски. Вместо женской головки торчала лапа с пятью пальцами, пятый был раздвоен на две корявые птичьи лапки. В одной лапке торчала ручка. Ручка тыкалась в едва сереющую стену и что-то писала, буковки роились… роились и превращались в каркающий звук: «адюс язьлен» или «**** зип»… Странно… Но она сразу поняла, что вещала эта мерзкая птица… Но вошла, вопреки... И, оглядевшись, поняла, что это какой-то музей… ах, дааа… ЙЕЗУМ… Всё было порушено. Приманивали взгляд несколько изломанных фигур, словно корчившихся не то в безумном хохоте, не то в истерическом плаче, не то в предсмертных судорогах…

Около - на замусоренном полу - перечеркнутые крест- накрест таблички: «ьтсонжен» . «ьтсонрев» . «гоб». «арев». «ьвобюл». «адобовс». «Ьвобюл»… За спиной раздался звук, не то смешок мерзкой птицы, не то кто-то икнул. Вгляделась. В самом темном углу комнаты полулежала в кресле прекрасная женщина. Сердце встрепенулось - никогда не видела она такой совершенной красоты. Сделала несколько шагов к ней. Но ноги примагнитились к полу. В глазах замелькали разноцветные птички, словно обрывки радуги. Очарование сменилось ужасом. Девушка… она была вся перекроена, переломана… из вывернутых худеньких плеч торчал обломок руки, вторая же повисла, касаясь пола - это была не рука… нога, кожа свисала грязными фиолетовыми тряпками…тускло желтела кость… пальцев не было, они валялись здесь же… на полу… лицо? Нееет…. Таращился один круглый глаз… на месте второго - безобразно подмигивал… огромный карминный рот, с мерзко облизывающимся языком, смещенный к уху… длинные черные волосы, переплетаясь, ползали, утекая в какую-то дыру. Как душно… Холодный озноб охватил тело… Что это? Грудь… Она была раскрыта, разодрана… и там…там… в бурой… жуткой темной дыре… что-то подрагивало. Там…где должно было быть сердце - пепельница!.. полная окурков…и, казалось, они ещё дымились…

Около единственной ноги этой страшной фигуры - изуродованной и сломанной – квадратное колесо - и она…

у в и д е л а… у в и д е л а… как оно пытается наступить на розу… пригляделась… о силы небесные!.. Это было маленькое – алое пульсирующее сердечко – упругое!.. увертывающееся!… отскакивающее!… Но ОНО надвинулось… прижало… брызнул тихий звук: яй… рассыпавшись яркими гранатовыми зёрнышками… Фонарь мигнул ещё раз и отскочил во тьму… Она закричала: яяяй….яяй…яй… й…


Часть третья. «Крушение ЙЕЗУМА»


Деревья, не нашедшие влаги.
О-враги, сближенные впрямь
Сердца, вблизь как попало –
Неужели, это все даровано нам?!

Leh Verhoven.

Гроза прошла. Пылали георгины
Под семицветной радужной дугой.
Он вышел в сад, и в мокрых комьях глины
То яблоко пошевелил ногой.

Павел Антокольский

«Однако боги предвидели наперед, что, при ожидании опасностей и возбуждении духа, сердце будет колотиться и, что каждое такое вскипание страстей, сопряжено с действием огня. И чтобы оказать сердцу помощь, они произрастили вид легких, который, во-первых, мягок и бескровен, а к тому же, наподобие губки, наделен порами, так что может вбирать в себя дыхание и питье, охлаждать сердце и тем самым доставлять ему в жару отдых и свежесть».

Платон

Тихий  негорделивый свет. Она сидит в шезлонге на пустой террасе, сходящей широкой лестницей к самой воде. За спиной надуваются парусом белые, почти прозрачные занавеси… Шуршит Атлант… Девушка покачивается в ритме тихой волны, которая медленно, будто виновато вздыхая, докатывается до самой террасы.

Океан темно-зеленый, мощный, спокойно ластится у ее ног. Теплый ветерок ласково треплет отпущенные на свободу волосы, нежно касаясь щеки… Душа звонко-звонкая, натянутая, как последняя струна. Не дай Бог, кто дотронется… Забрасывает глаза в волну, чтобы не видеть ничто и ничего, похожее на предметы, которые могут вдруг сломаться.

Изживает прочь из своей памяти жестокий сон с его шевелящейся тьмой, наоборотными надписями… изломанными, исковерканными, поруганными фигурами-экспонатами, с его липко желтоватым светом, протухшей рыбой и прыгающими фонарями…

Что-то ласково шепчут бескрайние воды, лёгкими кружевными губами волн, осторожно касаясь ее ног - она вслушивается в его мощную тишину.

В легком шорохе волн чудится: ппрроссстииии… яяттвооййй…яяжежживвоййй… фффсёо… прройддёоотттт…


***

Несколько лет - в стога сена и крестьянский надлом каменного огня. Нью-Йорк заполонил вонючий дым. Неон и лазеры в безутешность… Есенин так и не научился летать, но зато перевернулся на правый бок земли, где находился ночной клуб «Coast hut» - на сегодняшний вечер - оплот презентации единственной картины-книги «Невинность воли человека в смокинге»…

Как и он, она одна… В вечернем платье в разрез тамошней обстановке идиотизма «рок»-овых слов со сцены и оксюморона не приличных стен. Нервничала, и собиралась прервать эту чью-то злую шутку, когда уже возле выхода:

Постой, красавица, не прячь,
Слезящиеся сном над Атлантидой очи.
Я, да - я был тогда не зряч,
Когда не смел, сорваться в свет - на волю
И разбудить тебя собой,
А не тубом «краски» - слова.
Постой, сегодня вижу лишь тобой,
И вижу – жизнь без сна и горе-океана,
Сливавшего всю грусть свою
К твоим ногам все это время…
Дай руку мне, ведь этот берег
Совсем не тот, как пишут нам мечты,
Как и тогда, совсем иначе в сердце был побег –
Над океаном дымкой влаги –
Только «Ты-я» и… Немного правды
И грязных снов за чистоту судьбы –
Не во спасение природы или чести,
За миг, бесценный для любви…

- Что за порнографические тексты ? – взмылось недоумение гипер  присутствующих искусствоведов.

Человек, чей взгляд уже не предвещал никакой местной обрядности и акупунктуры массового наслаждения, подал руку, оставившей дверь в покое, девушке и, через мгновение - они растворились в шторме объятий и поцелуев, что выбросило в пространство сцены сотни белых листочков с подписью:

«Извините. Пишите и рисуйте, что вашей душе угодно. Йезум.»

И день не нов,
И ночь стара как мать,
Судьба – не нам их выбирать –
Не перешагивай любовь
Шагая вдаль, шагая вновь –
/…/
Пусть тихо дремлет океан -
Небесный воин, что создал тебя.
Из двух планет – души и сердца –
И не в стакан
От разума залил, чтоб биться
Головой о грань умел ты,
А чтобы жил, и мог нечаянно влюбиться…



Alya Molchanova - Leh Verhoven


 16/01/11