Девяностый

 
В магазинах пропали и макароны, разметают соль. Еду в военторг, там чаще кое-что выбрасывают. И точно, - повезло же! - начинают давать пшено, рис и у прилавка быстро выстраивается очередь. Подхожу, занимаю. Оборачивается стоящая впереди женщина:
- Отпускают только по два килограмма и что-то одно.
Елки-палки, а как же взять и то, и другое?
- А если мне и пшено, и рис нужны? - спрашиваю у «знающей».
Она пожимает плечами, но все же советует:
- А вы попросите кого-нибудь, кто ничего не берет, что б взяли.
И смотрит на меня, словно изучая, а потом предлагает:
- Давайте я возьму. Сама-то я только соли хочу взять, но ее тоже по килограмму дают.
Я, конечно, соглашаюсь, а она снова взглядывает:
- А Вы соль берете? - Нет, я не беру. - Ну, тогда мне возьмите. 
Вот и хорошо: «договор подписан, соглашение заключено», стоим тихо, мирно. Но тут подходит слепая, начинает протискиваться к прилавку, чтобы взять без очереди, моя компаньонка уже ворчит на нее, но та, ничего не отвечая, продолжает проталкиваться, и тогда «моя» рявкает:
- Куда лезешь? Стоять надо, как все!
Слепая приостанавливается, но не отходит, а «моя» уже упирается рукой в ее плечо, слегка толкает:
- Нет, не пройдешь! Только после меня! 
Говорю ей в затылок: слепая, мол… имеет право, инвалид же... но она вроде как не слышит меня и уже отдает чеки продавщице, сует свои кульки в сумку. «А как же мое пшено? Ведь унесет, непременно унесет!» И впрямь, она уже отходит от прилавка, продолжая ворчать на слепую… и уже - у порога… с моим пшеном. «Да ладно, хрен с ним, у такой и брать стыдно». Но всё же догоняю:
- Женщина, -  и даже улыбаюсь, как ни в чем не бывало: - а как же моя крупа?
Она оглядывается, смотрит на меня секунду-другую с еще не угасшей инерцией злобы, но все же наклоняется, молча вынимает кулек из сумки, сует мне, я ей - соль.
Иду домой и думаю: «Ах, Боже мой! Что же с нами сделали, если из-за каких-то килограммов пшена, соли люди утрачивают сострадание? Ведь молчала очередь, молчала, когда отталкивали слепую! Да и я хороша, взяла же пшено у нее… её обидчицы!

Сегодня «тройкой»,* как в тридцатых, -  Корнев, Гергало, Афронов, - просматривали снятую с эфира видеозапись «Эстафеты» Сомина. Но пришла и я, - за что будут «расстреливать»?
А сюжеты такие: сауну построили для начальства за деньги, предназначенные для ремонта общежития строителей, и в ней - телевизор цветной импортный, холодильник, везде резьба по дереву, плитка на полу заморская; сюжет с мясокомбината: сосиски, копчености, окорока... но куда, мол, все это девается, если в магазинах нет?.. идёт в партийные кормушки?: о даче для обкомовцев на берегу озера - не дача, а замок!.. и рядом лодочная пристань; новогодний подарок сдатчикам мяса - японские цветные телевизоры, но в накладных, по которым их уже получили, подписи: зав. Райфо, председатель райисполкома, еще какие-то начальники.
После просмотра «Эстафеты» - общее молчание. Потом Афронов бросает:
- Ну... пошли.
Понимаю, хотят уйти от меня. И спрашиваю:
- А почему вы сняли «Эстафету» с эфира? Все материалы правдивые, интересные, крепко сделаны.
Сергей Филипыч набычивается:
- И вы считаете, что все это можно давать в эфир?
- А почему бы и нет?
Краснеет:
- Вот и будете говорить об этом на летучке, а не…
- Сергей Филипыч, - прерываю его: - не указывайте мне, где говорить. Всю жизнь говорю, когда и где считаю нужным.
Он ничего не ответит. А рядом уже вспыхнет перепалка между Соминым и Корневым, - должен Лев Ильич точно доказать, что та копченая колбаса распределяется по начальству.
- А если докажу, - усмехается тот: - то вы и подавно снимите сюжет с эфира.
Потом они уйдут в кабинет, перепалка оттуда будет доноситься минут двадцать, и я услышу голос Корнева:
- Да, конечно, Сомин всегда прав! И уважаемая Галина Семеновна его защищает. А я не прав... выходит?
Нет, не зайду к ним, - мне на таком «совете» быть по статусу не положено, - и, сидя в кабинете, подумаю: Пустова-то, режиссер Сомина, не защищала своего журналиста! А, впрочем, как ей защищать, если её отец, будучи директором этого самого мясокомбината и распределяет колбасу по начальникам, а она чуть ли не каждый месяц меняет золотые серьги и дубленки, которые можно достать только по большому блату или распределению.

Платон ездил на заседание избирательной комиссии в Бежицу. А дело в том, что Аристарх Бетов, наш друг художник, предложил институту, где и работает, выдвинуть Платона кандидатом в местные Советы, выборы в которые будут в марте. И собрание выдвинуло, но райкомовцы признали его решение недействительным. Тогда в институте снова собрались и опять проголосовали за Платона. Выдвинули его и в Брянске, так что он все раздумывает: где остаться? Ведь в Бежице в соперниках - заместитель начальника треста и ректор института, а в Брянске, - директор школы и рабочий. Но сегодня решил:
- Останусь в Бежице. Там соперники сильней, интересней борьба будет.

Теплый весенний день с журчащими ручьями, с пахучим ветерком, с голубым небом и веселыми облаками. Радостно-звеняще в воздухе! А мы - на митинге, на Кургане бессмертия. Народу!..
На трибуне - двое: от СОИ, совета общественных инициатив города, Шилкин, от властей секретарь горкома партии Сарвиров. И картина такая: как только говорит Шилкин, - аплодисменты, возгласы одобрения, а как какой-либо оратор начинает восхвалять Партию и ее «нерушимое единство», взлетает, нарастая, свист. А кульминацией станет выступление первого секретаря Обкома Построченкова, которого будут улюлюкать, а вслед за ним – в полной тишине слушать Платона:
- Мой брат работает шахтером, - начнет он. - И когда узнал, что я избран кандидатом в депутаты местного Совета, то сказал: «Брось ты это дело. Партия довела нас до жизни такой, партия пусть и расхлебывает». Но я с ним не согласился. – И говорит громко, срывая голос: - Если Партия останется у власти и свернет от этой пропасти, то непременно заведет в другую, поэтому наша задача разрушить ее монополию на власть.
Вспыхнут аплодисменты, возгласы:
- Молодец! Давай, работай!
И он заговорит о том, что ни газета «Рабочий», ни Радио, ни местное телевидение не публикуют платформы кандидатов от СОИ, хотя не раз уже обращался к ним, и предложит бойкотировать подписку на газету (аплодисменты), призовет голосовать только за беспартийных (аплодисменты громче, одобрительные возгласы).
За обедом вместе с детьми говорили и говорили о том, что видели, слышали. И то был праздник.

Вечер. Звонит телефон. Платон снимает трубку, потом выглядывает из-за двери:
- Ты знаешь, кто звонил? - смеется. - Построченков!
И собирается куда-то идти.
- Куда ты? - спрашиваю.
- Как куда? К нему. На приём.
- Так поздно?
Но ушел.
Вернулся через час.
- И что? - вышла навстречу.
- Спросил, где бы хотел я работать. Ответил, что в «Рабочем». Обещал поговорить с главным редактором Кузнецовым, а завтра бюро Обкома, на нем будут решать мою судьбу.
Ну и ну!

Были в гостях у Бетовых. За бутылкой водки рассказывали они, как вечерами ходят по подъездам и расклеивают листовки, которые Аристарх отксерокопировал в своем институте: «Черные чернила тем, кто ездит в черных «Волгах!» и «за» кандидатуру Платона.

Муж пришел домой возбужденный, радостный:
- Столько народу на митинг в Бежице сошлось! А перед началом ходил я в Райисполком с требованием, чтобы установили на площади микрофоны и предлагал выйти к народу, ведь выглядывали в окно, видели сколько собралось! И обещали. Но не вышли.
И он, выступая на этом митинге, обвинил власти в нежелании идти на диалог с людьми, требовал отдать обкомовские дачи и больницу городу, раскрепостить прессу, обнародовать данные о проблемах облученных районов области после аварии на Чернобыльской АС*.
И рассмеялся:
- Схватил аплодисмент! 
Был митинг и в Советском районе за спиной Ленина*, выступал Сомин: кому-то, мол, нужны слухи, что к нашему городу стягивают войска для предотвращения беспорядков во время выборов в местные Советы; обвинял секретаря райкома в том, что тот где-то сказал: «Не нужен нам депутат армянин»; сказал и о том, что местное телевидение не пропускает острых материалов. Несколько раз ему аплодировали, а когда не уложился в лимит и его хотели прервать, то люди засвистели, зашумели:
- Пусть говорит!

Вчера Платону позвонил заместитель первого секретаря Обкома и сказал, что возьмут его в «Рабочий», но временно, а сегодня рассказывает:
- Пошел к редактору, а он: «Завтра, завтра приходи». Смеюсь: «А почему не сегодня?» «Ну, надо же как-то коллектив подготовить!» - И грустно усмехнулся: - Так что после того, как тогда уволили меня, я для коллектива что-то вроде пугала.
- Да уж лучше быть пугалом, чем слиться с ними, - попробовала взбодрить.
Ничего не ответил.

Сегодня, в погожий солнечный мартовский день, Платон, журналист-демократ и народный избранник в местные Советы, в темно-синей тройке ходил на первую сессию Советов.
- Ну, и как? – встретила, когда возвратился: – Почувствовал себя победителем?
- А-а...
И махнул рукой, сидя у порога на детском стульчике и разуваясь:
– Ничего хорошего из этого Совета не получится.
- Что так? – спросила, предполагала ответ.
- А так… Понавыбирал народ наш доблестный почти одних коммунистов. Восемьдесят шесть процентов! Так что нам, демократам, почти невозможно будет пробиться со своими идеями.
- А чего ж ты хотел? Народ консервативен, осторожен, так что будете понемногу с Соминым… его ведь тоже избрали, вот и...
- Вот-вот, понемногу, - перебил.
Прошел к себе, сел на диван, откинулся на спинку. Пусть посидит, оттает, а я ему сейчас – чайку с мёдом... для успокоения.

Середина мая, почти жарко. И зелень бушует!..
А по радио транслируют заседание Верховного совета и в речах - стоны о помощи. Гибнут реки, леса, моря, зарастают сорняками поля; совхозы и колхозы давят арендаторов, да и колхозники помогают им, - в Сибири одного спалили; сомкнувшись с партийным аппаратом, растет преступность; Горбачев* все никак не может отвернуться от социализма и снова выступил с обвинениями против Ельцина*: он, де, в своем докладе ни разу не упомянул о достижениях социализма, поставил, де, под сомнения завоевания революции семнадцатого года!
Ну кто объяснит нам, несчастным: где же эти «завоевания», если из магазинов расхватали все крупы и даже горох.

Поднимаюсь на свой пятый и думаю: «Сейчас приду, упаду на диван, отлежусь, а потом уж и поем». Но у порога сын встречает:
- Иди в парк. Взглядлвцы* приехали...
И иду. Но в парке их нет, а есть наши СОИвцы. У высокого каменного забора стадиона стоят они небольшой группкой и, раздавая людям синие листки, что-то говорят им. К ним подходят, отходят, некоторые садятся на лавочки, читают их листки, слушают трансляцию. Чудо! Идёт прямая трансляция с заседания Верховного Совета, во второй раз избирают председателя, снова внесли в список Ельцина…
Сяду и я в тенёк под разлапистой липой. И эта буйствующая зелень парка, и воздух, пронизанный солнцем, и горстка СОИвцев, раздающих синие листки, и прямая трансляция, - всё создаст ощущение почти сбывшейся надежды на то, что наконец-то Россия двинулась к свободе!

Вечером слушали запись трансляции с сессии Верховного Совет, которую вёл Ельцин. Предложил всех гостей отсадить на балконы, чтоб не давили на депутатов (молодец!) и временно, на два дня, прервать работу, чтобы обсудить кандидатуру премьера.
Ну как же непривычно!.. вот так, слушать по радио как там, в верхах, что-то обсуждают!
Да, конечно, здорово, что избрали Ельцина, но...
Но жаль, что есть в нём, как и во всех русских, эдакая бесшабашность, а поэтому не знаешь: что него ждать?

После обращения народных депутатов к народу «Хранить спокойствие в эти трудные, переходные дни к рынку» с прилавков исчезли не только сигареты, но и яички - наше спасение, и пошли слухи, что их, мол, в Москву отвозят. А на базаре цены на мясо поползли вверх и теперь я покупаю там тушки нутрий. Мясо-то их вкусное, но Платон привередничает:
- Их же для меха выращивают!
- Ну и что? – ворчу: – У коров, кроликов тоже мех, а едят же.
Нет, он - своё… А вот мама не нарадуется, когда еду в Карачев и привожу котлеты из этого «мехового» зверька, и каждый раз скажет: «Хоть котлеток вволю наемся».
Но, как ни странно, появились печенья, вафли, тортики и теперь приезжие из других областей завидуют: «У-у, живете, как у Христа за пазухой!» Хорошо-то оно хорошо, но вот за бельем - очереди «до смертоубийства» и даже носков нет. В чем мои мужики ходить будут? Пока вечерами ставлю латки из тех, что совсем износились, на те, что еще можно реанимировать.

Смотрели вчера «Взгляд». Ведущий сидел вымученный, издерганный, вся мебель оформления студии была перевязана веревками, - словно перед переездом – а в центре стояла скульптура тоже в бечевках. Наверное, всем этим дают понять, что их вот-вот прикроют.
Послала телеграмму на ТВ: «Взгляд» Захарова - жалоба. «Взгляд» Любимова - знак СОС. Ребята, держитесь»!

Все темное только и ждет минуты моего ночного пробуждения, чтобы хлынуть в чуть отдохнувший мозг. И нужно большое усилие, чтобы, прижавшись щекой к подушке и мысленно сказав себе: «Все ерунда! Только бы мои родные были живы и здоровы», уснуть.

В эти жаркие июльские дни проходит съезд* «руководящей и направляющей». Как же тошно смотреть на эти «сплочённые ряды» партийцев, на замкнутые, неживые лица! И только Ельцин… Сегодня он заявил, что выходит из её рядов. Браво, Борис Николаевич! Может, этот съезд – последний?

Была в Карачеве. Молодая женщина с ребенком принесла маме талоны на мясопродукты, сахар, водку, конфеты, сигареты, летние туфли, зимнюю обувь, ночную рубашку и панталоны.
- Получите, - протянула их маме: - Только ничего этого в магазинах нет.
- Ну, малыш, - наклонилась я к ее сынишке: - запоминай, как при социализме разносил талоны. Вырастишь, вспоминать будешь.
А мать его покачала головой:
- Запомнит... если выживем.   
         
Прочла у Фейербаха* в журнале «Новый мир»*: «Свобода от голода хотя и является самой низменной, но вместе с тем и самой первой, самой необходимой свободой».
Но почему именно об этом так редко говорят наши политики? Почему почти только о свободе слова и печати?

Сегодня Платон снова витийствовал на митинге в Бежице:      
- Нас, СОИвцев, газета «Рабочий» обвиняет в том, что мы, мол, рвемся к власти. А мы только хотим немного потеснить партийцев, чтоб часть какую-то занять в их «парламентах».
Рассказывает это мне, а я ворчу:
- В других странах совсем хотят убрать коммунистов отовсюду, а ты только «потеснить». Вон, в Чехословакии устроили демонстрацию с плакатами: «Народный фронт без коммунистов»!
Да, согласен он со мной, но... Как-никак в Чехословакии коммунисты были у власти только сорок пять лет, а мы – семьдесят, поэтому далеко не каждый человек в России понимает и помнит, что есть и другие формы правления. И надо вначале разъяснять это народу, а уж потом...

У обочины нашей центральной трассы соорудили из кирпича и бетона длинную, нелепую раму для злободневных плакатов. Иногда в ней пусто и это значит, что думают партийцы: какой бы клич бросить в народ? А в эти дни на ней - огромные красные буквы призывают: «Главная задача на сегодняшний день - заготовка кормов. Каждый обязан заготовить по 250 кг. сена». Вечером еду троллейбусом домой и вижу: рядом с рамой, - словно ожившая иллюстрируя - зачуханный мужичок сметает в копёнку скошенную возле нее траву.

Платон пришел с заседания комиссии по культуре и гласности, сел на маленький стульчик у порога:
- Сомин выступил с докладом против вашего Корнева.
- Ну и как комиссия к этому отнеслась?
- В общем-то, осудили Корнева. Он же так и не дал выступить по телевидению депутату от неформалов, когда того пригласил Сомин. Осудили, но предложили как-то им помириться, а Лев Ильич заявил, что не хочет примирения и если ему в дальнейшем не будут разрешать говорить правду, то объявит забастовку.
- Знаю его... Если сказал, так и сделает.
Прошла на кухню и уже оттуда спросила:
- А в какой форме... забастовка-то? Не сказал?
- Нет, не сказал. А еще хочет открыть свою газету, но ему не разрешают.
Да-а, ситуация у Сомина... И в Комитете оставаться невыносимо, и уйти некуда.

В газетах спорят: как отмечать праздник Октября? Где-то намечают провести альтернативные митинги, где-то «торжествовать», но за счет самой КПСС, где-то и вовсе не вспоминать об этом празднике. А вот демократы предложили отметить как день памяти жертвам эпохи социализма и в двадцать один сорок пять погасить свет на пятнадцать минут и выставить на окна свечи.
   
Сегодня на летучке Корнев снова бичевал Льва Ильича:
- Сомин в своей «Эстафете» написал вопросы, на которые сам же и отвечал, чтобы еще больше скомпрометировать Партию. Ну вот, к примеру такой вопрос выступающему: «Вы - депутат областного Совета, так почему не видно ваших дел, которые изменили бы что-то в области?» И сам же отвечает: «Нас, демократов, мало в Совете, в основном народ избрал парт аппаратчиков, которые и не дают ничего делать».

Каждый день у Платона то встречи с избирателями, то митинги, то выступления, вот и сегодня... Сидим с дочкой у телевизора, а он опять собирается куда-то:
- Вот какую жизнь теперь веду! – Стоит уже у порога, улыбается: - С утра пишу, а после обеда занимаюсь общественными делами. И семья у меня хорошая.
Выхожу в коридор, чтобы проводить моего общественного деятеля:
- Плюнь три раза, чтобы не сглазить.   
И говорю так потому, что наш друг-художник Махонин как-то звонит: «По городу слухи ходят, что Качанова арестовали», вот мы и волнуемся, когда его долго нет.

Еду троллейбусом на работу, дочитываю рассказ и вижу... краем глаза вижу: рядом стоит Сомин. Взглянула. Поздоровался, сел рядом.
- Лев Ильич, - улыбнулась: - вчера вашу «Эстафету» вел диктор... Афронов сказал, что вы отказались.
- Нет, врет он, - не ответил на улыбку: - Запретили. Т я даже посылал запрос в Обком: почему запрещают?
Говорит-то как громко! И сидит гордо... не сидит, а возвышается!.. и женщина, сидящая впереди, уже оборачивается, с интересом рассматривает его.
Но уже выходим, переходим улицу, я останавливаюсь, пропуская машину:
- Еще не разрешили Вам открыть свою газету? 
- Нет. Ждут, когда съезд делегатов примет постановление о печати.
- Конечно, лучше... своя-то газета
Уже подходим к Комитету, он открывает дверь проходной, придерживает ее:
- А что ж, купаться в этом грязном корыте вместе с Корневым?
- Думаете, что другие лучше, чище? В газетах «Рабочий», «Комсомолец»?
Нет, не лучше, не чище, но и в этом он не хочет.
- Ну, что ж, - уже идем по двору: - желаю выдолбить своё корыто… просторное, чистое. - И улыбаюсь: - Ни пуха, ни пера.
- Спасибо, - бросает, вышагивая к своему корпусу.

Два дня на сессии Верховного Совета шло сражение между теми, кто «за» передачу земли крестьянам и теми, кто «против». А вчера выступал журналист Черниченко*:
- Стыдно, больно до слез видеть молодую женщину Ярославну из Ярославля, у которой остались лишь одни глаза, потому что ей по талонам как беременной полагается, полкилограмма манной крупы в месяц. До чего большевики довели Россию!
А по телевизору показывают склады, забитые продуктами, дефицитными товарами - мафия партийная придерживает всё это, чтобы, захватив власть, умилостивить народ, который все больше жаждет крепкой руки, да если еще пряник будет!.. А в Европе собирают и шлют нам гуманитарную помощь, - ведь у России нет денег, чтобы хотя бы хлеба купить для людей! - но помощь эта зависает на границах. Иностранцы знают об этом, как знают и то, что если помощь эта и прорвется, то до народа не дойдет, осядет в «верхних эшелонах власти», поэтому собираются создать свои комиссии, которые следили бы «за доставкой помощи в первые руки».

В кабинет вошел Афронов:
- С наступающим праздником Вас...
Я с усмешкой посмотрела на него, он подождал ответа, помедлил и прибавил:
- Так сказать...
- Да уж лучше «так сказать», - улыбнулась: - Лучше бы этого праздника и вовсе не было.
- Что так? - дернул щечками: - Как же... традиция... годовщина...
- Годовщина чего? Каких достижений? Что у пропасти висим?
- Да не скажите, - усмехнулся: - Были и достижения…
- Сергей Филипыч, о каких Вы достижениях? Задавили интеллигенцию, религию, крестьянство уничтожили, а Вы...
- Да, да... крестьян...
Потоптался возле моего стола, взглянул странновато и стал сбивчиво, словно выдавливая из себя, рассказывать: вот, мол, он и сам из крестьян, жили до революции зажиточно, а после революции, когда землю всем раздали, и вовсе хорошо, а потом... Замолчал, отошел к окну, постоял там с минуту, обернулся:
- Но, ничего, в нашей деревне на трудодни кое-что давали. Да и вообще, удавалось нашему колхозу отбиваться от объединений, разъединений...
Снова помолчал, ожидая ответа, но не дождавшись, продолжил:
- Правда, далеко не везде так было.
Стоял напротив, полуприсев на соседний стол, и говорил сбивчиво, с паузами, словно только-только осмысливая.
- Да, крестьянство уничтожили... интеллигенцию тоже, а «гегемона-пролетариата» все утверждали, утверждали, но, в конечном счете, и его обманули.
Слушала я, помалкивала, а на языке висело: «Ну почему ж тогда ходите по кабинетам и поздравляете!?» Но не спросила. Потому не спросила, что не хотелось снова услышать враньё.

Сегодня «Эстафету» Сомина делаю я. Идем с ним по коридору к монтажной и я спрашиваю:
- Лев Ильич, Вы сами будете ее вести?
- Да, сам.
И смотрит на меня так это легко, весело:
- Я сказал им: если запретите выходить в эфир, то издавайте приказ.
- Ну и правильно, - взглянула, улыбнулась: - Так бы с самого начала и надо было...
- Нет, не издают приказа, - тоже улыбнулся: - Ну, раз не издают...
Уже входим в монтажную:
- Если не издают, то буду сам вести. Нахально.
Молодец! И радуюсь за него.

Накануне «нашего светлого праздника Октября» давали нам продукты и вино, а я как раз была в командировке, и когда вернулась, сказали: ваши продукты и вино взяла себе Сергеева, член профкома. Ну, что? Попробовать вернуть? Да еще и интересно: что ответит моя протеже, ведь когда-то предложила ей, машинистке, перейти к нам в ассистенты. И звоню ей: Ирина, так, мол и так, хотя бы вино мне… а она как понесла!.. Ну, я и повесила трубку. Противно стало. Но минут через десять звонит: приходите, мол. Нет, не пойду. Как это вино и пить-то после такого?
На следующий день должны были давать конфеты, но всем этим заправляла уже не Сергеева, а журналистка Редькина. Не пойду и за конфетами, потому что знаю: эта Редькина еще яростнее Ирины и моя робкая ассистентка сегодня пожаловалась:
- Захожу в их кабинет, а они сидят и едят шпроты. Говорю им: «Хотя бы нам по баночке к празднику дали», а Редькина как закричала: «Это мы к банкету достали!» Отвечаю: «Но сами-то вы сейчас едите!» «Ну и что, - опять кричит: - ведь мы все это у начальников выколачивали!»
Попробовала утешить свою помощницу:
- Не огорчайтесь, Наташа, пусть едят. Думаю, что торжество таких скоро закончится. Во всяком случае, будем надеяться.

Седьмое ноября. Годовщина революции. Пасмурно, чуть тронутые ледком лужи, порхает реденький снежок. Раньше-то в это время уже много людей на улице было, а сегодня... Поеживаясь, без транспарантов, пробежала в сторону центра стайка студенток техникума и всё. Встал и мой сын, собирается на демонстрацию, - он же староста группы, ему приказали, - а мы будем смотреть трансляцию парада с Красной площади.
В Москве тоже пасмурно, крыши домов заснежены. Вчера-то, на торжественном собрании «в честь…», доклад делал член ЦК Лукьянов*, и коротко делал, минут пятнадцать: «Изменила революция нашу жизнь...», «Влияние на другие страны оказала...» Да уж!.. Говорили и другие, но о чем угодно, только не о достижениях, да и Горбачев тоже коротко, без «достижений».
Потом - парад. После него Михаил Сергеевич, Ельцин, демократический мэр Москвы Попов сошли с трибун, направились к историческому музею, подошли к «колоннам трудящихся», пошли во главе, о чем-то переговариваются... Вчера-то, в самом конце торжественного собрания, выступал рабочий и говорил: «Желаю, чтобы Горбачев и Ельцин нашли общий язык, а то в последнее время что-то потеряли контакт» (Смех в зале), и вот сейчас идут они «в контакте», - ну, прямо друзья-товарищи. Подошли к мавзолею Ленина, вошли в него с цветами, вышли – без них,  поднялись на трибуны, машут руками демонстрантам... А мимо идут, идут люди. И такие веселые! Ну и пусть «демонстрируют», если так хочется. Видать, нужны людям праздники.

Вечером, в программе «Время», рассказали об альтернативных демонстрациях в других городах: в Минске не обошлось без драчки с милиционерами, когда демократы хотели возле Ленина установить антиреволюционные транспаранты; в Москве какой-то псих стрелял в воздух из обреза и успели заснять, как хватали его. Но в основном всё прошло тихо-мирно, - спустили «праздник» на тормозах. Может, в последний раз «демонстрировали»?..
А на наших окнах в двадцать один сорок пять горели свечи в память жертв этого «праздника».

Карачев. Приехала, управилась с делами, часа в два прилегла вздремнуть, а проснулась от дыма в хате, - плавает синим облаком! Встала, открыла дверь в коридор, а навстречу - мама:
- Да это сухарь подгорел… И здесь-то, на кухне, дыма нетути, а в зал понашел.
- Зачем ты их сушишь? - спрашиваю.
- Для кур…
Знаю, лукавит... Не для кур сухари, а запасается ими. Виктор как-то сказал, посмеиваясь: «Маманя совсем меня замучила. Всё сухари сушит, сушит! Как привезу лишнюю буханку, порежет и - на печку». Значит, и сейчас...
- Заведем летом ишшо кур, - переворачивает сухарик: - и буду с ними без горя.
Нет, не уговариваю ее не делать этого, пусть сушит. Только горько становится: всю-то жизнь прожила она под страхом голода, вот и сейчас... И она догадывается о чём – я молчу:
- Да я не за себя боюсь, а за внуков.  Тогда-то, в тридцатых годах, когда безработица была... Сколько ж голодных скиталося! Помню, выхожу утром на улицу, а у соседнего дома люди окружили крыльцо и рассматривають чтйо-то. Подхожу, а на нем паренек ляжить мертвый... как раз как наш Глебушка...
Замолкает, и губы ее начинают подергиваться. Но справляется с собой:
- Вот и теперича думаю... да ладно, насушу сухариков, пока в Брянске достать хлебца можно, а если сохранить нас Господь и не пошлёть голода, то куры поклюють.            
Подходит к печке, переворачивает, перекладывает сухарики, - не подгорели б опять».


2012
Мама не получала пенсии и как-то я написала письмо в райком Карачева с вопросом: почему, мол… И пришла чиновница к маме, сказала ей, чтобы она предоставила справки о трудовой деятельности.
- А у кого ж я возьму эти справки? – удивилась мама: - Тех, у кого я работала, разорили, раскулачили…
И чиновница ответила:
- Ну, значит, и пенсии Вам не будут.
Но в 1990-году вышел закон*, по которому наше перестраивающееся государство «изыскало средства» для выплат пенсии и по старости. Конечно, прожить на такую минимальную пенсию было невозможно, но я никогда не слышала от мамы, что вот, мол, мало платят, - для нее было важнее то, что государство признало её своим равноправным членом и, поверив ему, все деньги, что скопила «про черный день», положила на сберкнижку. 
    
«Снова кипят страсти на сессии Верховного Совета. Сегодня голосовали за проведение всенародного референдума по введению поста президента России и по сохранению СССР.  Казанник, юрист из Омска, который в свое время уступил место Ельцину, чтобы тот попал в наш первый и всенародно избранный орган власти, разъяснял на «Маяке»: этот грядущий референдум - лукавство Горбачева, который знает, что партократия проведет его так, как и раньше: если, мол, не проголосуете за того, кто нужен, не дадим ни сенокосов, ни тракторов. Вот люди и проголосуют «за» Союз.

Третий день на улице дождь со снегом. Холодно, слякотно. Очень хочется в парилку, чтобы отогреться, пропахнуть березовым веничком.
В предбаннике почти пусто, только на соседних лавочках неторопливо одеваются несколько женщин и одна из них вздыхает, негромко и протяжно охает: вот, мол, цены снова подпрыгнули, а купить все равно нечего.
- Это нам таким-то нечего, - отвечает та, что помоложе: - а некоторые...
Слышу и еще голоса: да, покупают некоторые!.. и не только покупают, но и накупают.
- Где? Да на базах, - слышу еще один голос: - Вон, соседка рассказывала. Одна ее знакомая сняла с книжки восемь тысяч, поехала на базу и целую машину продуктов импортных привезла, банками всю квартиру забила!
И другой:
- В газете-то писали... Директор стальзавода награбил себе и машину, и квартиры родственникам, и дачу вон какую отгрохал! За границу ездил, оттуда машину «Рафик» привез вроде как для завода, а сам на нём отходы из заводской столовой возит и там, на даче, свиней откармливает, продает.
Сидят усталые, износившиеся в работе женщины, вспоминают, делятся слухами...
А за окном сечет и сечет мелкий дождик со снегом. А в предбаннике тихо, чисто, влажно-тепло, по цементному полу чуть слышно плещет вода, и моё тихое после банное блаженство смешивается с тревогой подслушанной беседы, с этим мокрым снегом за окном, с неторопливостью утра...
Прихожу домой, ложусь на диван. Напротив, на стене - плакатный портрет итальянского актера Микеле Плачидо... то бишь, капитана Коррадо Каттани. Несколько лет назад мы смотрели итальянский сериал по телевизору и сейчас… Вот он, умный, красивый, сильный!..  а не победил же свою мафию! Помню, как в последней серии «Спрута» сидел у стены, прошитый автоматными очередями, и остывающими глазами смотрел на меня… Ах, Каттани, а что ж нам делать... со своей?

Из писем друга семьи Володи Володина - Платону:
«Ты заметил? Главное - вольнее дышать стало, некоторое освежение чувств наблюдается. Но все же подлинного духовного обновления еще нет. Даже в самых смелых откровениях ощущается повторность, топтание на месте. Кажется, в тупик некий уперлись и, как высоко ни вскидывай колени и руками ни махай, все это - бег на месте или шараханье из стороны в сторону перед каким-то непреодолимым барьером. Как не клеймят извращения и искажения, но апеллируют все к тому же Ленину, и никто пока не хочет признать, что само учение его и есть извращение естественного человеческого бытия. Абсурд, подтасовка, элементарное незнание индивидуальной и общественной природы человека кричат с каждой страницы его работ! И этого никто не видит. Даже умнейшие и честнейшие. Так в первом номере журнала «Дружба народов»* Лисичкин разделывается с Роговиным и по сути дела громит ленинский социализм массового контроля и учета: «Распределение и перераспределение созданных трудящимися благ и есть самая благодарная среда для ее, бюрократии, процветания» и тут же ссылается на него: «Ленин предостерегал... он нас учит...» Слишком долгая инерция творения кумира ничего хорошего нам не принесла и всё, что происходит теперь, продолжение застоя».

«Через месяц шагнем в следующий год нашей «перестраивающейся» жизни...
Рассказы мои со всех журналов выперли, остались лишь в «Сельской молодежи», но и оттуда, я думаю, благополучно отфутболят. И с одной стороны, это неплохо, - отбили охоту писать, благодаря чему появилось время для чтения. Только что закончил читать письма Короленко* к Луначарскому* и обрадовался. Но и огорчился. И огорчился потому, что все это уже знаю, но знание мое далось тяжелой и мучительной работой, - чтоб прочитать эти письма лет двадцать назад! Сколько б усилий сохранилось. А обрадовался потому, что мысль моя работала в правильном направлении. И это, брат Платон, главное. Черт с ними, с публикациями, с литературными успехами, со славой! Прекрасно то, что мы были свободными людьми и думали так, как подсказывала наша гражданская совесть. Мы не угодничали, не шестерили, а ты должен гордиться вдвойне, потому что если у меня и случались вывихи, то ты сразу давал мне по ушам. Ведь в чем цель жизни? В освобождении духовном. И только в этом. Все остальное - преходяще. Все остальное - суета сует. А раз так, то мы с тобой счастливые мужики. Верь мне».

*Тройки НКВД осуществляли деятельность в соответствии с Оперативным приказом народного комиссара внутренних дел СССР от 30 июля 1937 года «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов».
*На Чернобыльской АЭС 26 апреля 1986 года произошла самая крупная авария в истории атомной энергетики.
*Владимир Ленин (1870-1924) - Лидер большевистской революции, глава советского правительства (1917-1924).
 *Михаил Горбачев (1931) - Генеральный секретарь ЦК КПСС в 1985-91, президент СССР в 1990-1991 годах.
*Борис Ельцин (1931-2007) - Первый Президент Российской Федерации, в ноябре 1991 - июне 1992 года одновременно возглавлял «правительство реформаторов».
*«Взгляд» - одна из самых популярных телепрограмм России, впервые вышла 2 октября 1987 года.
*28 съезд КПСС – Съезд КПСС проходивший в Москве 2-13 июля 1990 года. Оказался последним съездом перед упразднением в 1991-м.
*Людвиг Фейербах (1804-1872) - Немецкий философ-материалист, атеист, коммунист.
*«Новый Мир» - один из старейших в России (издается с 1925 года) ежемесячных толстых литературно-художественных журналов.
*Юрий Черниченко (1929-2010) - Писатель, прозаик, журналист, общественный и политический деятель, телеведущий.
*Анатолий Лукьянов (1930–2019) - последний председатель Верховного Совета СССР.
*Закон РФ "О государственных пенсиях в Российской Федерации" от 20.11.1990
*«Дружба народов» - Советский литературный журнал.
*Владимир Короленко (1853-1921) - Украинский и русский писатель, журналист, публицист.
*Анатолий Луначарский (1875-1933) - Первый нарком просвещения РСФСР, активный участник революции 1905-1907 годов и Октябрьской революции 1917 года.