Начальник

(Фото автора)

Мы вели аэромагнитную съемку.


Богатства... Их много иль мало?
И адрес их точный каков?
Мы ищем волну аномалий,
Дыхание ловим веков.

Полет утомительно долог,
Ныряем в воздушный кювет...
— Ура! — закричал магнитолог
За стрелкой взметнувшейся вслед.

Стремительно взмыла кривая.
Зашкалив за верхний предел.
Земную кору пробивая,
К нам голос железа влетел.

Какая ж таится там сила.
Что высь атмосферную рвет?
И новый магнитный верзила
Вошел из глубин в самолет.

Стоит оператор, не дышит,
Такого вовек не видал:
Прибор строчку повести пишет
О том, как приходит металл.

Пилот самолета «Ли-2» вел машину на высоте сто метров; штурман по карте прокладывал ей курс, выдерживая ровно два километра от предыдущей линии маршрута; ребята, ответственные за съемку, наблюдали за пером самописца, вычерчивающего зигзагообразную кривую на специальной, бумажной ленте прибора. По окончании полета эта, свернутая в рулончик, лента передавалась мне, старшему технику-вычислителю, для дальнейшей, картографической обработки. Мне же предоставлялась и честь быть «крестным отцом» аномалии, то есть, привязав ее к местности, исходя из названий речек, озер, горных кряжей, дать ей наиболее яркое имя.
У отряда, или партии, состоящей из экипажа самолета, вычислителей и фотограмметристов, естественно, был старший, которого мы, не называя его имени, будем величать здесь просто Начальником. По работоспособности, отношению к подчиненным и складу души он был неплохим человеком; по крайней мере, у меня, несмотря на огромный срок времени, протекший с тех пор, не гаснет приятно-симпатичное воспоминание о нем. Невысокого роста, с неестественно-широкими плечами и толстоватой шеей (вследствие чего ему приходилось всё время расстегивать верхнюю пуговицу сорочки и опускать галстук — давил официальный ГОСТ), аккуратный и несколько медлительный в движениях, с открытым взором светло-серых глаз на почти круглом лице и со всегда гладко зачесанными жирными и потому лоснящимися волосами на прямолинейно сидящей голове, — он производил впечатление надежной стабильности и какой-то неуловимо очаровывающей теплоты.
Работая в полевых условиях, партия не располагала своим жильем, и поэтому приходилось арендовать ее у организаций, а то и просто, в частном порядке, у жителей. К примеру, меня поселили в отдельной комнатенке у одной старушки. А «камералка» — помещение, в котором мы работали, располагалась в аэродромном гараже, с его въевшимися в стены, пол и потолок «душистыми» мазутными прелестями. Но, как бы там ни было, а все-таки не в палатке, не на юру, — так что работать было можно вполне.
Когда стояла лётная погода (а таковую приходилось ловить и ловить), работали, что называется, выкладываясь до конца, а в периоды циклонов компенсировался отдых. Каждый из сотрудников проводил его по своему усмотрению. Играли в домино, волейбол, шахматы и даже в карты, а чуть проглядывало солнце — бежали на речку, купаться, загорать... Кто-то ухитрялся влюбляться и выпивать...
У меня было свое занятие. Всё свободное от работы время, уединившись в бабкиной комнатке-щели, я отдавал главному делу своей жизни — стремлению разобраться в мировоззренческих вопросах, понять, что же все-таки из себя представляет наш мир, наше бытие, наша жизнь. Помимо литературных источников, прочитанных за годы вырвавшейся на простор жажды познания, в этот летний сезон я решил «попотчевать» себя философской «пищей» — проштудировать двух прямо противоположных «гносеологических» авторитетов — Гегеля и Ленина. Благо, что как раз на общественном нашем дворе стояла пора потепления или, как ее называют, «хрущевская оттепель». Было издано кое-что из главного объективного идеалиста. Ну, а труды (тоже главного) апологета материализма приобрести не составляло труда: они были в преизобилии не только в библиотеках, но и на полках всех книжных магазинов, киосков и лотков.
Я купил «Диалектику духа» Гегеля и «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина и на целых шесть месяцев полевого сезона остался наедине с ними. Было интересно сопоставить эти две научно-философские величины. Но на первых шагах знакомства с ними пришлось одолевать главную трудность — чрезвычайно усложненный, «профессорский» язык немца, все эти до предела высушенные, как вобла, заумные изречения, вроде: «абсолют есть абсолютный абсолют», «атрибут есть релятивный абсолют», которыми автор обильно снабдил свои теоретические толкования «развивающейся мировой идеи», «мирового духа», «мирового разума» и т. д. Ленин, напротив, был прост, даже до корявости прост, чрезвычайно эмоционален и крушил вся и всех, выпячивая правоту своих доказательств настолько, что не допускал никаких возможностей никому и никогда усомниться в них.
И мне, замухрышке-деревенщине, не получившему даже высшего образования, предстояло шагнуть в эти философские дебри, раздвинуть их в стороны и протоптать свой личностный след.
Вошел Начальник.
— День добрый! — как всегда, игриво-певуче произнес он.
— Добрый! — в тон ему ответил я. Поскольку расстояние в моей клетушке от двери до стола было невелико, он, увидев книги, тотчас же потянулся к ним.
— Читаем?
— Читаем.
И, взяв первую книгу — это был Ленин, — он удивленно вытянул лицо:
— О!
Тут же, тем же манером, взял Гегеля:
— О-о-о! — брови его поползли вверх; глаза округлились; подбородок, естественно, пошел вниз; рот, обычно сложенный в горизонтальную складку, вытянулся в складку вертикальную.
Какое-то время он стоял так, не меняя ни единого штриха своей позы, в окаменелом оцепенении, потрясенный небывалым открытием: «Коля» — этот примитив, этот почти что юродивый — и вдруг... такие книги?!
Но вот реакция оцепенения прошла, и он, будучи человеком практичным, деловито спросил:
— Поступать куда-нибудь хочешь? Или — для души?
— Для души, — ответил я с некоторым вызовом.
— Ну-ну... — он положил книги на стол и, спросив для привелия о чем-то по работе, тут же, с несвойственной ему сухостью, вышел.
А спустя несколько дней произошло следующее.
Чтобы отдохнуть от работы с книгами, я выходил на полосу аэродрома и, как говорится, распахнувшись наизнанку, подставлял всего себя простору и ветру. Обычно мне никто не мешал: поселок небольшой, и самолеты, если прилетали сюда, то разве что как оказия — в месяц раза два-три. Одним концом взлетная полоса упиралась в речку, а другой ее конец обрывала тайга. По краям же аэродромного квадрата, как бы опушая его зелеными манжетами, плотной стеной стояли молодые сосенки и лиственницы. Приятно было идти вдоль их, не смеющего вылезти на песчаный простор, раз навсегда установленного порядка.
На этот раз мое молчаливо-взаимное общение с природными друзьями было нарушено. В дальнем конце полосы показался человек. Он двигался рядом с провожающими его сосенками по стороне аэродрома, на которой был я. Когда мы сблизились настолько, что можно было уже различить идущего, я увидел знакомую коричневую куртку нараспашку, ярко красную рубаку с расстегнутым воротником и опущенный ошейник галстука. Начальник? На прогулке? Необычно, необычно...
Подошел. Как всегда, «день добрый» и прочие вежливости.
Развернулись. Пошли вместе. Долго молчали. И вдруг:
— Плохо мы живем!
— Кто «мы»? — переспросил я.
— Ну, мы, страна. Был Сталин — хороший вроде. Теперь вскрылось — погубил всех своих соратников. И вот Хрущев. Антипартийная группировка. Реформы...
Не привыкший и не умеющий вращаться в «задних мыслях» изречений кого бы то ни было, а просто удивленный тем необычным фактом, что Начальник вышел на прогулку, встретился со мной, и именно здесь, среди кустов зелени, вдруг заговорил — причем с нотками недовольства — о политике, я, не рассуждая ни о чем, шел рядом и молчал.
— Другое дело — на Западе! Ух! — он даже причмокнул губами, сопровождая это восторженное «ух!».
Я молчал.
— Понимаешь! — он резко остановился, заскочил вперед, преградив мне дорогу и, дыша прямо в лицо, заговорил — жарко, неистово, почти с бешенством: — Понимаешь! Люди живут как люди — всё у них есть, всё! А мы? А ты? Ну что у тебя есть? Какое у тебя будущее? Зарплата мизерная да вот эти «полевые». Но ведь за них надо кормить своей кровью рыжих якутских комаров и жить по-собачьи, не имея ни своего угла, ни родных и близких вокруг. А если бы не «полевые»? Одна только жалкая зарплата! Вообще можно сдохнуть с голоду... Разве это жизнь?
Я молчал. Мало ли что может говорить человек в эпоху, когда покатились вниз ценности, которые считались царственными. Может, у него, Начальника, какой-то упадок, ведь настроение — волна, с которой надо считаться. Так рассуждал я. Но «оратор», видимо, приняв мое молчание за согласие, вдруг с силой развернул меня в сторону и, показывая рукой на зеленоватый силуэт нашего «Ли-2», стоящий на обочине взлетной полосы, еще жарче, еще безумнее заговорил:
— Этот самолет может держаться в воздухе десять часов на одной заправке. Если учитывать его среднюю скорость, то за эти десять часов он может пролететь две с половиной тысячи километров. Этого запаса вполне — вполне! — достаточно, чтобы перемахнуть через ближайшую границу...
— Какую границу? — не понял я.
Он окинул непонимающего глупца искрометным взглядом и, еще плотнее приблизившись к моему лицу, тем же бешеным голосом, со свистом зашипел:
— Ты что, не понимаешь, о чем речь? Нашу, южную границу! Ведь вот она, рядом! Одно только твое изволение — и мы там...
— Постой, постой! — перебил я его. До меня, наконец, дошел тот жуткий «задний смысл», которому до сей минуты я не придавал значения. — Так ты предлагаешь...
— Да, да, да! — в свою очередь, перебил он меня. — Я предлагаю тебе согласиться, пока есть такая возможность. Самолет, — он вновь ткнул пальцем в сторону «Ли-2», — вот он! С полной заправкой...
Я похолодел. Так вот оно что! Так вот почему он, оказывается, пришел на «прогулку», в кавычках! Он предлагает мне, «Коле», простяку, фронтовику и добросовестнейшему работнику, покинуть Родину, удрать за границу...
— Лети, беги к...!!! — не помня себя от ярости, взревел я, впервые в своей жизни прибегнув к помощи сочной, мужицкой фразы.
От неожиданности услышанного Начальник резко отшатнулся и медленно стал отходить назад — шаг, второй, третий...
— Э, нет, не уйдешь теперь от меня так просто! Не уйдешь! — ревел я, наступая. — Ты за кого меня принимаешь? А? Отвечай — за кого??!
Начальник продолжал пятиться. А я ревел:
— Плохая жизнь!.. Якутия, комары!.. Да я свою Якутию — с ее просторами, с ее чистейшими реками, с ее тайменями, с ее лучезарными далями, с ее легчайшим воздухом... да и с ее комарами, к которым я так привык... не променяю ни на что на свете, ни на какие «запады», с их переполненной техникой, с их чужеземными нравами, с их...
Начальник резко остановился и, перебивая меня, сказал:
— Да я пошутил... Пошутил я, понимаешь? И уж совсем нахально:
— Да как ты мог подумать, что я всерьез предлагаю тебе это?
Как с гуся вода!
Мне стало ясно, что был разыгран спектакль, сценарий которого связан с теми книгами, которые Начальник увидел у меня в комнате. Они-то и подбросили ему мысль о моей неблагонадежности и ее проверке таким вот образом.
Эх ты, «оттепель», «оттепель»...
И мне вспомнилось не столь дальнее, документальное прошлое, которое запечатлено в стихотворении


              ПОДПИСКА

                1

Подполковник — голосом сухим:
«Соглашайтесь. Вот вам псевдоним».
Я стою безмолвный перед ним.
Подполковник — раздражаясь чуть:
«Бить врагов народа — наша суть».
Я стою, тревожный словно ртуть.

Подполковник — весь заставив свет:
«Ну, быстрей решайте. Жду ответ!»
Я, собравшись духом, твердо: «Нет».

Подполковник: «Что???», — со злым плевком
Пулей в дверь и загремел замком.
Я — теперь уж враг — под колпаком.

Подполковник — плотный, как стена,
Через час. Наган в руке. Хана!
«Ну, решил, товарищ старшина?»

«Подполковник, — строго молвил я, —
Доносить — работа не моя.
Все-таки друзья — мои друзья».

Подполковника хватил удар.
«Я же раздавлю тебя, комар-р-р!!!
Распишись за свой отказ...»
Кошмар.

                2

И Мишку тоже вызывали.
Под прессом тем же выжимали.
Дал он согласие? Едва ли...

А вдруг не выдержала нить?
Как с искренностью дальше быть?
Как вообще на свете жить?

В боях видавший ад пожарищ,
Замкнулся, съежился товарищ —
Спецы, как видно, постарались.

...Кто Мишка — друг иль «псевдоним»? —
Всю жизнь вопросом я томим.
О, я бессилен перед ним!

Но этой проверкой интерес Начальника к моей персоне не исчерпался. Как-то зашел ко мне его напарник-оператор и сказал, что, дескать, не в службу, а в дружбу, просят зайти к ним (они жили вместе). Раз просят, значит, надо идти.
Начальник озарил меня лучезарной улыбкой и с теми же словами «день добрый» протянул для пожатия свою широкую, теплую ладонь.
— Погода, как видишь, нелётная, — начал он, — и мы решили организовать, так сказать, небольшой дружеский банкетик. Ну и пригласили тебя, чтобы ты немножко отдохнул от своих книг, — он сделал ударение на слове «своих». — Ты не против разделить с нами наш досуг?
— Но ведь я не пью...
— А мы что, пьяницы? — помрачнел Начальник — Нальем по стопочке и посидим, поговорим о том, о сем...
И, не ожидая моего согласия, размашистым жестом руки подтолкнул меня к столу, на котором, средь разных снедей, как шпиль высотного здания, возвышалась бутылка шампанского, а рядом с ней — пониже — красовалась сорокоградусная русская... «Да, — подумал я, — будет дело!»
Открыли шампанское. Налили два стакана (рюмок не оказалось) шипуче-пенящейся лучистой жидкости. Горлышко бутылки придвинулось к третьему стакану, готовое излить в него свое содержимое. Но прежде чем осуществить этот акт, Начальник спросил, обращаясь ко мне:
— А может, все-таки выпьешь? Ведь совсем слабенькое — натуральный морс...
Я категорически отказался. И он, соединяя мину недовольства с извинительным радушием, сказал:
— Ну ладно. Хозяин — барин. А мы выпьем...
После первой дозы, почти вслед за ней, последовала вторая. Чмокали, закусывали... Я был сыт, но чтобы не обидеть хозяев, тоже наколол шпротину.
Начальник, вытерев пальцами жирные губы, повернулся ко мне:
— Вот ты читаешь эти книги, — он сделал удар на слове «эти», — ведь это же нудное дело — заниматься такой скучищей! Как ты выдерживаешь такое?
«Ага, вон зачем ему понадобилось позвать меня в гости: заглянуть в мою душу с другой стороны! — пронеслось в моем уме. — Ну что ж, придется принять вызов». И я сказал:
— Разве может быть скучным вопрос познания своей сущности?
— Ого! «Вопрос»... «познания»... «сущности»... Слова-то какие! — осклабился Начальник. — Значит, ты решил докопаться до самого-самого?
— Да, до самого-самого!
— И в этом тебе должны помочь Гегель и Ленин?
«Ого! — в свою очередь, подумал я. — Вон куда клонит! Вот так «банкетик»!..» Но нужно было отвечать на заданный вопрос. Уклониться, отойти в сторону, затушевать суть дела? Или — идти напрямую, со всей определенностью, со всей честностью раскрывая себя? Я решил идти по второму пути — будь что будет!
— Да,— твердо сказал я. — Но в каком смысле помочь? В диалектическом методе, на котором основываются оба этих мыслителя, определившие его как единство и борьбу противоположностей всего сущего. Это — научная, довольно трудная формулировка, закрученная, как и всё у Гегеля. А простяк апостол Павел (кстати, задолго до появления означенных авторитетов) суть диалектики познания выразил в простых человеческих словах: «Всё исследуйте, хорошего держитесь»...
— Значит, как я понял, — мягко перебил меня Начальник, — ты решил сравнить Гегеля и Ленина, с одной стороны, и апостола Павла — с другой?
— Именно так! — ответил я. — Но тут есть один казус. Познавать, изучать сущее можно было бы непосредственно путем наблюдения его так, как оно есть, не затуманенное никакими учениями: смотри, наблюдай и, развивая свое внимание, приближайся к истине. По существу, это и есть правильный, естественный порядок познания — как у детей дошкольного возраста: они изучают всё подлежащее, всё, представляющееся им, естественным образом. И именно поэтому, то есть в силу их незамутненного, еще не отягощенного никакими «доктринами» и страстями, взгляда на мир, о них, детях, сказано: «Устами младенцев глаголет истина»... Итак, можно было бы изучать мир непосредственно, прямым путем. Но, к несчастью, в нем, в мире, существуют философские концепции. И каждая из них претендует на роль авторитетного оракула, а некоторые — даже на всеобщее признание и преклонение перед ними.
Начальник с другом-напарником сидели не шелохнувшись. Выдержав небольшую паузу, чтобы дать им возможность что-то сказать, возразить на мои доводы, и не заметив с их стороны подвижки на это, я продолжал:
— Философы, о которых речь, претендуют именно на эту, вселенскую роль. И, поскольку их влияние распространено так широко и так громогласно, не замечать их или как-то обойти стороной — невозможно. Ведь они претендуют не на что-то там второстепенное, но на объяснение самого главного, самого животрепещущего вопроса — что есть человек?..
— Ну и что есть человек? — зашевелился Начальник. — Ты нашел ответ на этот вопрос?
— Для того и читаю, чтобы найти.
Молчание.
— Так на какой же позиции ты стоишь — на их, философской, или на апостольской?
Ого! Начальник хочет прямоты! Не выдержав, подал голос и напарник:
— А, правда, интересно: на какой? — и тоже воззрился на меня, слегка отодвинув стакан, чтобы не мешал облокотиться о стол.
Положение создалось щекотливое. Я, доселе безгласный, забитый, беспартийный человечек, должен, по сути, читать лекцию на мировоззренческую тему двум «волкам», двум коммунистам, абсолютно не разделяющим мои жизненные принципы. И теперь уж отступать некуда...
— Человек устроен так, — негромко заговорил я, — что обязательно (если он в здравом уме) должен ответить самому себе на главный вопрос мироздания: как получился мир? То есть произошел он в результате акта творения, о котором говорит религия, или существует сам по себе, от безначалия, как утверждает наука. И сложность решения этого вопроса в том, что в мире есть не только материальное, но и духовное. В этом весь фокус, вся суть спорящих сторон. Если материальный мир существует сам по себе, то откуда взялся дух и та абсолютная «гармония природы», о которой сейчас говорят почти все? Если же, напротив, мир создала Духовная Сила в момент его сотворения, и мир, таким образом, получил свое начало во времени, то откуда взялась сама эта Духовная Сила и что она делала, чем занималась до акта творения? И если первую, материалистическую посылку вопроса, несмотря на его грандиозность, все-таки каждый может представить себе именно как мир, вечно существующий сам по себе, то на вторую, религиозную посылку ответить может далеко не каждый — ведь надо уяснить себе, так сказать, два этапа существования мира: в виде бытия самосуществующего духа и последующего акта творения. И самое непостижимое в этом вопросе то, откуда у духа — у «прозрачного», невесомого, невидимого, не поддающегося никаким измерениям субстрата — такая сила, такая энергия, способная не только сотворить мир, но и поддерживать его в таком состоянии и после творения? Как видим, до сегодняшнего времени мир стоит в своем великолепии и дарит нам всё необходимое для того, чтобы мы жили и познавали его!.. Материалисты признают первую посылку — она для их понимания легче, чем вторая, которую представить, как мы уже сказали, значительно труднее. Творящий дух — для них идеализм, выдумка, мистика. Но, как к нему ни относись, как его ни называй, как ни пинай его, — он существует в мире, бушует во всех нас — и баста! Да еще и требует своего объяснения! Разумного, достойного человека объяснения, а не с помощью научных сказок...
— Ну, знаешь ли! — зловеще пробурчал Начальник.
— Что «знаешь ли»? Ведь пока что одни гипотезы, одни предположения: все эти «коацерваты», «зинджантропы»... Вы верите всему этому? — неожиданно для самого себя задал я встречный вопрос.
— Давайте лучше выпьем... — предложил напарник.
Он разлил остатки шампанского по стаканам и, после того, как друзья залпом осушили их, принялся за операцию откупоривания «русской». Игривая жидкость, забулькав, полилась в стаканы. Через несколько секунд они были опорожнены и, часто-часто моргая, друзья потянулись к закуске.
— Это другое дело, — крякнул напарник. — А то что — водица!
Я снова — за компанию — наткнул на вилку шпротину.
— Да хлебни же ты, в конце концов, хоть глоточек! — поднял голос Начальник. — Ведь не умрешь же! Да и философия твоя не пострадает, — ехидно добавил он.
— Я «хлебал» раньше, а потом бросил. И помогла мне в этом именно «моя философия»! Так что обижать ее — у меня оснований нет, — ответил я.
Поняв, что он допустил оплошность своей подковыркой, Начальник примиряюще сказал:
— Ну ладно, ладно. Дело хозяйское, — и снова заработал челюстями.
Когда определенная доза выпитого была заедена определенной же дозой съестного, не досыта, конечно, а с расчетом известного запаса на очередное возлияние, Начальник обтер вспотевший лоб платком, откинулся на спинку стула и медленно, любуясь каждым своим словом, заговорил:
— А теперь я отвечу на твой вопрос: верим ли мы, коммунисты, в научное объяснение мира? Не могу стопроцентно говорить за друга, но лично моя позиция такова. Поскольку платформа партии тождественна платформе науки, мы обязаны верить ей...
— Значит, верите по обязанности?
— Не перебивай! Слушай дальше. Это — в порядке вещей. Но если говорить откровенно, а мы и пригласили тебя ради этого, то я лично не верю ничему на свете. Ни науке, ни религии. Никто ничего не знает! — воскликнул он с пафосом первооткрывателя.
— Позволь, позволь! — не выдержал я. — Но ведь для объяснения мира на свете существуют только две версии: научная и религиозная. Никакой третьей версии, как мы знаем, покуда нет. Да ее и быть не может. Либо научное исследование, то есть исследование законов материи, либо исследование религиозное, то есть законов духа. Либо человек произведение природы, эволюции, либо он — венец творения Божия. И логика, а именно она определяет всё на свете, такова: или вы стоите на одной позиции и, естественно, отрицаете вторую, или, наоборот, стоите на второй, отрицая первую, так как стоять одновременно на двух позициях невозможно.
— Но зато одновременно можно не стоять ни на одной из них! — с каким-то демоническим вызовом поддел Начальник.
— Но тогда вы должны стоять на какой-то третьей позиции? А ее, как мы уже сказали, нет. И логика подтверждает это!
— Да какая там, к черту, логика?! Логика только одна — живи и пей! Вот это логика!
— Правильно! — подхватил напарник, придвигая к себе бутылку.
Я не верил своим ушам. Такого цинизма в отношении познания мне еще не приходилось встречать. Но, может быть, они просто шутят — грубо шутят? И я спросил, как есть:
— Вы это шутя или серьезно?
Хмель в их головах набирал силу. Лица побагровели, отсырели. Глаза блестели мутноватыми линзами.
— Он еще спрашивает! — неуклюже засмеялся Начальник. — Всерьез или не всерьез? Конечно, всерьез! А как же может быть иначе? — и тут же убрал смех, стал тяжелым и непроницаемым, как гранит.
— Но мир-то, но мы-то с вами существуем! Откуда, кто мы, зачем? Ведь это же надо объяснить! — почти закричал я.
— Никто ничего не знает, — снова тяжело, медленно проговорил Начальник. — Тонкая это штука... И знать об этом никому не дано... Живем, умрем — и всё. Вся загадка. Точка.
— Значит, так и уйдем, не разрешив этой загадки?
— Так и уйдем... Коллега, там осталось еще, в посудине? Капни в мой стаканчик...
С молниеносной быстротой и покорностью напарник схватил бутылку и, светлая, как слеза, одуряющая жидкость вновь забулькала из ее горлышка.
— Ну, тяни, дружище! — сказал Начальник.
— Поехали! — ответил «друг» и мастерски опрокинул стакан в рот.
Потом они обнялись и полезли целоваться. Я потихоньку поднялся и незаметно вышел, прикрыв за собой дверь.


Рецензии
Здравствуйте, дорогая Валентина Николаевна!
Рада новой встрече с Вами, встрече, которая несёт в себе и оставляет в нас память об очень незаурядном человеке, человеке мыслящем, ищущим познания смысла нашего бытия на этой планете. Он был сильным человеком, то, через что он прошёл в жизни, дало ему эту силу, а живая и трепетная мысль не оставляла его, поэтому в условиях, когда мысль человека подавлялась авторитетом партии(читай: сатаны), он оставался человеком, которого вёл Господь через дремучие дебри воинствующего атеизма.
Такие люди - бесценны у Господа. Поэтому Господь Бог не даёт нам с вами успокоиться и почтить память об этом человеке молчанием.
Валентина Николаевна! Не подписывайте ответы именем Николая Николаевича. Его имя ставьте перед статьёй, как мы обычно делаем, когда читаем произведения почившего писателя. Это важно.
С бесконечным уважением к Вам за труды Ваши, которые Господь не даёт остаться забытыми. Возможно, это будет книга его статей, которая в наши дни для многих будет откровением Божьим.
С уважением и благодарностью
Наталья
Храни Вас Господь на долгие годы!

Натали Соколовская   22.03.2021 02:19     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Наташа!
Я отвечаю на рецензии и ставлю свои инициалы, и только.
Ведь на страничке всё сказано, что автора нет, и, что веду его страничку я,
супруга поэта. Некоторые пишут отклик и благодарят автора странички, то-есть Колоколечку, но я пишу, что автора нет с нами, если кто не знает. А о чём вы говорите я не пойму. Если только где-то я могла ошибиться.

Николай Стрельников   22.03.2021 18:31   Заявить о нарушении
Валентина Николаевна!
Я начала вечером читать текст, но не стала отвечать, как бы Господь побудил оставить до утра. Но ночью мне снится, что мне надо посоветовать Вам делать так, я проснулась и так чётко как бы в уме мне было повторено, что ВАм надо написать название текста и под ним имя автора. А потом буквально два-три слова о том, что это Ваш муж, а ВЫ публикуете материалы, оставшиеся после него. Дальше идёт его текст. Или Сначала название текста и имя автора, а под ним ВАше объяснение, кто он Вам и кто Вы ему, и какова Ваша роль и участие в этой публикации. А в конце ВЫ что-то можете добавить и от себя, обозначив как Послесловие. Или какие-то детали из его жизни, так или иначе соотносящиеся с этим текстом или временем его написания. Дальше читатели, естественно будут обращаться к Вам в своих откликах и рецензиях. А Вы благодарить от себя.
Получается, в таком случае, что мы общаемся с Вами, живым человеком, а не с ушедшим автором.
Это конечно Вам решать, но это будет правильно.
Ничего не хочу навязывать, но рассказала, как это было. А такое бывает часто: что-то вызывает вопросы, а ответ приходит во время молитвы или во сне.
С уважением и благодарностью за Вашу работу всегда!
Наталья

Натали Соколовская   22.03.2021 21:36   Заявить о нарушении
Наташа, на странице у Колоколечки под каждым работой стоит его портрет,
могу только добавить, что это фото автора, больше никаких добавок не требуется.
Никто ещё ни разу не усомнился, что это страничка автора Стрельникова, тем более, что всё указано на страничке.

Николай Стрельников   24.03.2021 14:19   Заявить о нарушении
Ошибка: под каждой работой

Николай Стрельников   24.03.2021 15:41   Заявить о нарушении
На это произведение написано 40 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.