Черешня

       Жил у нас в селе дед Харитон. Так называли его все: дети и молодухи, мужики и даже старые люди. Дед Харитон – и всё тут. Мне кажется, что даже фамилии его никто, кроме почтальона, не знал. А село у нас большущее, улицы растянулись между полями на несколько километров в разные стороны. Чтобы вы могли представить, насколько оно велико, скажу: в нашем селе было четыре колхоза (которые потом, после укрупнения, объединили в один), свиноводческий совхоз, сахарный завод, два кирпичных. А ещё четыре школы: две средние, восьмилетка и начальная при сахзаводе; две больницы и медпункт, два Дома культуры и клуб. В общем, проживало двадцать две тысячи человек.

       Так вот, вернёмся к деду Харитону. Его хата на нашей улице стояла немного в стороне от остальных, жили они вдвоём с женой, детей не было. Ни с кем из соседей они почти не общались, да и к ним в гости никто не захаживал. Говорили в селе, что пока он воевал на фронте, его семья оставалась в оккупации, и гитлеровцы, отступая, в числе других сожгли его жену и трёх девочек, маленьких дочерей Харитона. А его самого сильно контузило, и он совсем потерял слух. После долгого скитания по госпиталям вернулся к родному пепелищу и могилке возле него, где уцелевшие соседи похоронили его семью. На кладбище под обстрелом не понесёшь, да и некому было, даже несколько уцелевших колхозных кляч разбежались не знать куда. (Как раз в нашем селе замкнулся Корсунь-Шевченковский котёл, поэтому и самолёты бомбили, и артиллерия обстреливала без передыха). Потому и выросли во дворах (не помню, сколько, то ли в пяти, то ли в шести) холмики с наспех сколоченными деревянными крестиками. Уже после эти семейные могилки поправили, огородили, посадили деревца. Харитон посадил грецкий орех, который со временем разросся в большое раскидистое дерево.
           Жил Харитон бирюком, ни с кем не общался, да и к нему в душу никто не лез, понимали люди – беда у человека большая, и надо как-то с нею справляться. Хочет один, если ему легче так, что ж, пусть… Как и все сельчане, садил огород, ухаживал за ним, часто вечерами сидел с удочкой на берегу пруда и о чём-то думал, думал… Хозяйства не держал, ни коровы, ни поросёнка, так, десяток куриц с петухом да сколько-то кроликов.
            Дед Харитон (я тоже так буду его называть) даже своим видом не располагал к общению с ним. Высокий, худой, сутуловатый, он ходил как-то странно, подтягивая правую ногу, будто она не успевала за другой. Дремучая чёрная борода,  из-под кустистых густых, всегда нахмуренных бровей – угрюмый, неприветливый колючий взгляд… Мы, дети, даже по улице проходить мимо его хаты боялись.
            На работу в колхоз дед Харитон не ходил, его и не заставляли, как всех остальных, видимо, из-за ранения и глухоты не мог он работать, не знаю.
           В первые годы после возвращения с фронта дед Харитон (сейчас даже смешно – дед, которому от силы было лет сорок!) почти весь свой большой огород, наверное, с полгектара, засадил фруктовыми деревьями. По весне и осенью ходил в лес, выкапывал там дички яблонь и груш, высаживал их возле хаты, а когда они приживались, прищеплял на них культурные черенки. На некоторых деревьях росли по несколько сортов фруктов! Чего только не было в этом саду! И яблони, и сливы нескольких сортов, и груши, и даже персик с крыжовником, что в наших местах в то время было настоящей диковинкой. Вишни – не в счёт, они росли у нас сами по себе, их никто и не высаживал.
         Но самым любимым его деревом была высокая стройная черешня. Ранней весной усыпанная бело-розовой пеной цветов, уже в середине июня она, как магнитом, притягивала взгляды  детворы своими крупными спелыми красными ягодами. И яблоки, и груши у деда Харитона были совсем другими, не похожими на те, которые росли во дворах остальных сельчан. Надо сказать, что уже лет через десять – пятнадцать после войны село поднялось из руин, опять утопало в садах. Возле каждой хаты, даже вдовьей, росли и плодоносили хотя бы несколько фруктовых деревьев. А уж там, куда мужики вернулись, и говорить нечего! Соскучились у них руки по мирной работе, по земле, вот и старались показать друг перед другом, кто лучший хозяин. Шло какое-то негласное соревнование между ними.
          Но с дедом Харитоном никто даже не пытался соревноваться в этом вопросе. Да и некогда было. Земля требовала ухода, крепких работящих рук, надо было поднимать хозяйство.
           К тому времени, когда подросли мы, послевоенные дети, лет до двенадцати-четырнадцати, сад деда Харитона был в самом расцвете. Лет за шесть-семь до того лета, о котором мой рассказ, съездил Харитон в соседнюю деревню и привёз оттуда бездетную вдову, тихую, неприметную тётку Анну. Женился. Как они жили, наверное, никто не знал. Она была под стать своему мужу, молчаливая, нелюдимая. Обзавелись коровой, поросёнка держали, кур, гусей. В общем, как все в селе. И посадили во дворе на цепь огромную, лохматую и злющую собаку. Днём она сидела на короткой цепи, а на ночь дед пускал её по натянутой проволоке в сад, чтобы ребятишки не вздумали шкодить.
          Да разве же нас, сорванцов, можно было напугать даже такой страшной собакой? Запретный же плод сладок! Ох, как сладок!
         Я всегда водилась больше с мальчишками. Во-первых, девочек на нашей улице было немного, да и те – моложе меня. С ними неинтересно. А с мальчишками и воробьиные гнёзда зорить можно, и на колхозных лошадях покататься, и даже подраться. А в чужой сад залезть – так это святое дело! А во-вторых, такой уж у меня характер был, хулиганистый.
         И вот однажды, когда поспела у деда Харитона черешня, решили мы с ещё двумя пацанами сделать налёт на неё. Составили план, когда полезем, кто будет в другом конце сада собаку отвлекать, кто ягоду рвать, кто караулить.
         Решили – сделали. Один мальчишка остался следить за домом, другой зашёл с тыла и отвлекал на себя пса, стуча палкой по забору. Пусть лает, всё равно дед глухой, не услышит. Мне, как самой лёгкой, да с моим обезьяньим умением лазить по деревьям, досталось нарвать черешни.
         Подвязав подол платьица к поясу, я выждала, пока пёс, захлёбываясь громким лаем, убежал в другой конец сада, и быстренько перемахнула через забор. Через минуту я уже сидела на дереве. А темнота такая, что хоть глаз выколи! Летние южные ночи вообще тёмные, а эта была, кажется, особенно. А тут ещё беда приключилась: я, когда влезала на дерево, зацепилась подолом за сучок, и ветхий ситчик расползся, даже не треснув. Что делать? Сама-то я могу и с веток поесть ягоду, а мальчишки? Надо же и им принести, всё-таки как ни как мы – одна команда. А черешня хоть и крупная, но не яблоки же! Нарвать в две руки? А как тогда с дерева слезть?
         И я решила. Нащупала ветки, где ягод погуще, обломала их и сбросила  вниз, в траву. Слезу, потом соберу на ощупь и мальчишек угощу.
         Собака тем часом аж охрипла от лая. Я собралась уже слезать, когда услышала предупреждающий свист, и тут же открылась дверь из сеней на улицу. Я замерла, не шевелилась, не дышала. Узнала по сутулой фигуре: дед! Да и кому больше? Видно, тётка Анна услышала собачий лай и разбудила его. Мальчишек как ветром сдуло! А я – на дереве, ни жива, ни мертва! Дед прикрикнул на собаку, подозвал её к себе, взял за ошейник и пошёл… прямо к черешне, на которой я сидела! Правильно, а куда же ещё? Это же первая ягода, которая уже поспела! Больше-то не за чем сюда лазить!
         Наверное, дед вышел босиком и ногами почувствовал веточки с ягодами, которые я побросала на землю. Наклонился, пошарил по траве рукой. И...
     – Мать твою! Растак! Перемать! – слышала я, как мужики ругаются, но чтобы так… Рывком расстегнул на собаке ошейник и отпустил её в «свободное плавание». Надо сказать, что в селе все собаки сидят на цепи, злые, чужого не то что во двор, а даже близко не подпустят, а если вдруг нечаянно сорвалась, то берегись: без штанов точно останешься, а то и одно место интересное порвут. Были такие случаи. А тут дед специально собаку спустил.
      – Ну, всё, – думаю, – тут и смерть мне. Если собака не загрызёт, то Харитон точно убьёт… –  Но тут с другого конца сада снова послышался стук по забору. Пацаны решили меня спасать. Пёс сразу же бросился в ту сторону, откуда раздавались удары. Я прислушалась. Подо мной – ни малейшего движения.
      – Ага! Дед за собакой побежал! – Я спустила ноги вниз, двумя руками вцепилась в толстую ветку и повисла метрах в двух над землёй. Прыгать с такой высоты мне было не привыкать, и я отпустила ветку…
         И тут произошло нечто ужасное. Сначала мои ноги, а потом и всё тело ударились во что-то мягкое, живое, а вслед за этим раздался такой рёв! Будто кто нечаянно наступил на лапу раненному разъярённому медведю! Я тоже завизжала и на карачках со всей скоростью, на которую была способна, словно взбесившийся бульдозер, рванула, не глядя, куда. Оказалось, именно туда. Под забором буйно разрослись молодые кусты вишенника и крапива почти в человеческий рост. И я на полном ходу – прямо туда «мордой лица»! А дед Харитон, сбитый с ног моим весом, тоже на четвереньках пополз, только в противоположную сторону. Видно, не ожидал он, что на голову ему свалится такое, не понятно что.
         Вот так и «разошлись по сторонам». Надо было видеть назавтра мою физиономию! Это даже лицом назвать нельзя было! Целую неделю я даже носа на улицу не казала. А мама всю эту неделю отрывалась по полной программе, ругала меня с раннего утра и до поздней ночи. Спасибо, хоть не отлупила! А могла бы…
         Вот так вот. Поели сладкой черешенки…