Указ 1400

    В последнии дни о Ельцине говорили много. Юбиляр. По федеральным каналам сладкая патока. В интернете мат-перемат. Очень забавно. Вот еще один штришок к портрету первого всенародно избранного. Глава из книги.

    Он посмотрел  на часы. Чуть больше восьми вечера. Он вспомнил, что как раз сейчас идут «Вести». На дощатом полу  прямо перед ним стоял недавно купленный телевизор Хитачи. Он едва только не касался его босыми пятками. В попытке уйти в себя он, тем не менее, не мог совершенно уж отказаться от этого чуда изобретения, которое страшно сблизило и уже накрепко сковало все человечество в единое  сообщество. Когда вечером в тишине и одиночества он смотрел в экран у своих вытянутых ног, ему казалось, что вот так удобно спрятавшись в своей норе-берлоге, он держит в поле зрения и страну, и весь мир, оставаясь за его пределами.

   Он нажал на кнопку пульта, и почти в ту же секунду сумерки его пустой обители залил лучезарный свет, хлынувший с экрана. И в эту же секунду Андрей вздрогнул. Прямо ему в лицо с расстояния в полтора метра, насупившись, грозно смотрел Борис Ельцин. От неожиданности и слегка оторопев от угрожающего взора, он инстинктивно отдернул пятки от экрана. Все невольно возопило в нем: "Да зачем ты пришел сюда? Чего тебе еще надо? Что ты хочешь рассказать на этот раз?" Появление этого человека показалось настолько тревожно неожиданным, что все у него внутри замерло и напряглось.

     Очень скоро он понял, что скучная жизнь уже в эти мгновения заканчивается и для него, и для всей страны. Он стал в напряжении вслушиваться в слова, и сначала не понимал, к чему клонит первый всенародно избранный. Суровый тон, строгое лицо, угроза в голосе. И вдруг понял, что этого грубого властного мужика прорвало. Ему надоела вся эта тягомотина. Пора, наконец, властвовать в стране одному. Так, чтобы его никто уже больше не дергал за рукав.

   Ему давно уже внушили, что только он один в стране имеет и харизму, и природную мощь, и упрямую внутреннюю жилу, чтобы вести к спасению страну, вытаскивая ее из коммунистической помойной ямы. Решать этот наболевший и накипевший вопрос он будет властно, жестко, неукротимо сам. Не найдя общего языка со своими все более наглеющими противниками-супостатами, засевшими в Белом доме, он заявляет сейчас о том, как отныне будет их учить правильному поведению. А всем остальным он тоже даст понять, какие отныне ценности безусловно нужно принимать, во что верить, и, не менее важно, кому верить. И во что верить не надо, и по каким правилам жить тоже не следует. И все, что сказано им в эту минуту, вне всякого сомнения, выражает народную волю.

   Вот для этого он  и явился к нему из телевизора в вечерний сумеречный час, чтобы, понимаешь, объявить свою непреклонную волю. Чтобы поведать, как он сейчас одним коротким силовым движением сбросит с себя, любимца народа и всего прогрессивного человечества, всяких злобных, ничтожный сявок, тянущих народ в беспросветное прошлое, опять в жесткое ярмо недавних кремлевских мечтателей.

     Тяжело ворочая языком, Ельцин перечислял какие-то юридические статьи по номерам, тщательно подобранные советниками, что-то говорил о «попрании воли российского народа», про какую-то « высшую юридическую силу». Угрожающе уперевшись в камеру глазами, он старался направить ненависть «дорогих россиян» против врагов и негодяев, засевших, как ни странно,  в народном парламенте, которые не оставляют усилия по «узурпации не только исполнительной власти (понимай его личной власти), но даже и судебных функций».

   Из его слов убедительно выходило, что весь парламент Российской федерации, – это такое сборище подонков, нарушающих «основы конституционного строя». Во всей позе, в каждом звуке своеобразного акцента далекой уральской деревни Бутко слышалось раздраженное недоумение: « Как же так! Я самый правильный, самый демократичный, самый любимый народом. А меня ненавидят эти сволочи, эта кучка подлых честолюбцев. А я то по доброте душевной и русской доверчивости проглядел их коварную природу и поверил им, когда мы выступили еще два года назад в единой борьбе против других негодяев - гэкачепистов. Но теперь настал час решительного размежевания с теми, кто « дискредитирует сам принцип парламентаризма».  Да! Хватит! Натерпелся! «Паралич власти должен быть преодолен».

     Ну что ж, теперь все ясно, подумал со вздохом Андрей. Вот к чему вся эта постановка. И все эти никому непонятные юридические статьи и слова про узурпацию власти. А все к тому, чтобы сказать этому плохому парламенту: «Позвольте вам выйти вон. Заменить! Я устал и принимаю такое решение. И насрать мне на всякие там ненужные статьи из того же источника».

    Оказывается, вся наша законодательная власть, весь народный парламент стал политическим препятствием, «не дающего народу самому решать свою судьбу». Да что же это за ребус такой? Где же этот народ? Где же он пребывает? Куда спрятался? А может и нигде. Когда-то больше двух веков назад один король заявил, что все его государство-королевство – это только он. Наш президент пошел уже дальше. Он заявляет, что «народ – это я». Все, кто не согласен – это не народ, то есть не я. И сколько же такого ненарода?

    А потом последовала и вовсе изумительная фраза, которая должна была бы погрузить в глубокие философские размышления любые мало-мальски способные думать мозги: «Безопасность России – более высокая ценность, нежели формальное следование противоречивым нормам». Упомянутые нормы записаны в Конституции. А далее в обращение последовал длинный перечень статей из той же  Конституции, по которой он только что хряпнул своей загогулиной. Вероятно, такой же, которой в уличной драке ему однажды самому сломали нос. И все для того, чтобы доказать, сославшись на Основной закон, всю свою правоту в готовящемся изгнании «негодяев» из Белого Дома.
          
   И вот, наконец, он произнес то, ради чего и явился на маленьких экранах всей страны в самое ракламодоходное время. Вот она главная мысль, высказанная до боли родной косноязычной дикцией. Это был указ (сказал бы просто приказ или еще проще «повелеваю») «прервать осуществление законодательной и контрольной функций Съездом народных депутатов».

    Просто так на грозной пугающей ноте закончить свой непрошеный визит в жилища «дорогих россиян» было бы неприлично и жестоко. Поэтому последовала еще одна фраза почти льстивая и проникнутая оптимизмом. «Выражаю надежду, что все, кому дороги судьба России, интересы процветания и благополучия поймут необходимость», принятых мер «для мирного и легитимного выхода из затянувшегося кризиса».

    В общем, кончилось ваше время, парламентарии. Слазьте. И уйдите по-хорошему. Командовать парадом буду отныне только я. И проводником демократии в этой стране могу быть тоже только я один. В интересах народа, как я вам только что объяснил. Все!

    И тут же выскочил на экран, как черт из табакерки, небритый дядя. Кривя рот, он тут же выдал, даже  не запыхавшись, первейший, удивительно быстро состряпанный комментарий к суровой исторической речи президента. Слушая его, Андрей невольно подивился, когда же это он успел. Во, профессионал. Как будто только там в кустах сидел и караулил. Все так же кривя в сторону губы, в полной убежденности и правоте своего пророческого слова, он выразился в том смысле, что отныне теперь нашему мужиковатому президенту есть только один судья. Сам господь Бог.

     А кто же еще, невольно подумал Андрей. Кто же, как не он? Ну а я, а весь народ, ему тоже не судья? А-мы то имеем право судить? Этот небритый хотел сказать, что Бог будет судить в его случае не по делам, а по результату. Победит Ельцин этот упрямый зарвавшийся красно-коричневый сброд в Белом дома – молодец. Вот тебе пять от нашего высшего преподавателя нравственности и всех добрых дел на Земле. Проиграл, не сумел переломить хребет супостатам – навеки остался двоечником в истории. Этими словами закончил свой импровизированный спич Сванидзе.

                *****

   Андрей резко нажал кнопку пульта, и все вокруг моментально погрузилось во мрак. Он продолжал сидеть на полу, вытянув ноги, опершись спиной о ребра теплой батареи. Через минуту глаза стали привыкать к темноте. Пространство комнаты наполнялось лишь тихим ритмичным движением часовой стрелки по циферблату. Тик-тик-тик-тик-тик маленьким молоточком стучало в ушах.
 
     Ну вот и все, время пошло. Что-то теперь будет. Понимает ли он, что сам сначала накачал психозу по всей стране, а теперь так вот, единственным, как ему кажется, способом, решил все разрулить. «Перемен требуют наши сердца» - вспомнил он, как требовательно, призывно и завораживающе пел ушедший безвременно кумир.  Ну раз требуют, то значит ждать долго не придется. Вот уже  и дождались. Если бы кумир только знал, какие это будут перемены.

     Да что же это у нас все так получается? Это время сейчас такое, что ничего нельзя решить, кроме как уперевшись лоб в лоб? Или мы тут все не при чем? Или это все он, не забывший свои школьные хулиганские замашки, свердловский номенклатурный босс и прораб Перестройки, усвоивший привычку за долгие годы решать все вопросы только мощью своего трехпалого кулака?  Все-то ему нужно давить, подчинять, увольнять или уничтожать. А как же еще можно иначе обкомовскому секретарю? К своему собственному величию можно идти только через великие потрясения. И дошел-таки. Сколько на этот раз жизней положит?