Перчатка на снегу

Еще с утра в лагере на линейке объявили о чрезвычайной опасности в горах. Тяжелый, липкий, с неба падал снег. Из-за него мы не видели начальника учебной части лагеря. До нас, приглушенный снегом, долетал только его голос. «Выходить за территорию альплагеря нельзя. Дорога между Домбаем и Алибеком закрыта. Из Алибека запрещается отлучаться. Так же запрещается ходить по дороге, ведущей к Хижине. Ожидаются лавины». Было что-то необыкновенно притягательное в его голосе и словах.

Весь день я мучалась, ощущая, что вместе с запретом начальника учебной части что-то навсегда уходит из меня. Словно хороню в себе самое дорогое. И часам к четырем, натянув куртку, шапку, взяв горнолыжную палку, я незаметно, через боковую лестницу, вышла на улицу. Снег все так же валил и валил. Даже здесь, в лагере, он доходил мне почти до колена. В лесу от ветра стонали ели. Их лапы раскачивались над моей головой, я вздрагивала от каждого их прикосновения к лицу. Оно было мокрое. Очки, залепленные снегом, не позволяли ничего видеть, я сдвинула их на затылок. Тотчас от снега защипало глаза. Но не было мысли вернуться. Трехэтажный дом, в котором зимой умещались почти все жители горнолыжного лагеря, остался далеко позади. Там, в теплой столовой, составив в ряды стулья, пели мужественные песни. Гитаристы сменяли один одного. Некоторые действительно многое на себе испытали – и смерть, и пургу, а другие – только и знают из песен о лавинах и камнепадах... Смотришь на такого певца, видишь, как он выворачивает душу: и крик, и отчаянье, и боль, и радость в ней – и на миг поддаешься иллюзии: это он, он, мужественный, храбрый герой песни, и мало того – себя самое чувствуешь тоже такой. Ах, иллюзия, золотая... И зимний лагерь... Прислушайтесь, как звучит: гор-но-лыж-ный, и при этом слове мнятся крутые белые склоны гор, отчаянные ребята, костюмы в обтяжку, очки... И риск, риск... Отчаянное состояние между жизнью и смертью. А вместо этого – толстенькие, с брюшком, запивают селедку водкой... Безусые небрежно говорят о вершинах... Но все равно, скажете вы, лагерь-то гор-но-лыж-ный. Значит, тут есть и белый склон и горные лыжи. Да, да, есть. Каждое отделение, а мы тут как школяры разбиты на классы, каждое утро облизывает свой склон. Небольшой, безопасный. Ноги плугом, дуга... Молодец, молодец... Коленки вместе, палочки крепче... Туда-сюда, туда-сюда. Упадешь, инструктор поднимет. Устанешь, сядешь на чей-нибудь рюкза¬чок. А вокруг горы... горы... На них нам нельзя. Ну и что? Приеду домой, никто ведь не спросит, была ли и где? Главное – была в горах! И молодцевато подтянут животики толстенькие мужчины, а уж юнцы... Боже, что они наплетут! Но я-то не отпускной человек, который по случайной путевке закатил сюда в лагерь, не хвастающийся юнец. Я приезжаю сюда регулярно и с твердым намерением кататься на горных лыжах. Успешно из года в год перехожу из класса в класс. С каждым классом чуточку сложнее склон... А последний класс – асы. Им некуда больше идти. Они поднимаются на подъемнике и мчатся с Матильды. Никто не знает, кто дал такое чудное название склону горы. Ах, как завидовала я, будучи "чайником"-новичком, асам... А теперь меня пугает переход в новый, последний, завершающий класс. Туда и сюда, туда и сюда... Пока еще из класса в класс, есть хоть какое-то маленькое движение. Интересно, кто там, в доме, сейчас поет? Бывалый бродяга, альпинист, горнолыжник или такой же, как я?..

Я ору, заглушая вой ветра и голос поющего: "Поднялась вверх рука, прощай, пока..." Проклятый снег наглухо залепил глотку, освободившись от него, я хочу продолжать, но снег опять лезет в рот. Ну и черт с ним. Я утопаю уже не по колено, по пояс в снегу. Сейчас еще идти не опасно. Тут лавине до меня не дойти. С двух сторон учебные склоны. Если завтра уймется снег, будем топтать. Знаете, это когда встаешь по склону в затылок друг другу – и топ, топ... Вверх, вверх, потом так же вниз, опять вверх... Пока склон не станет ровненьким, гладким; по первачку, по нетоптаному – ни, ни... Это для инструкторов. Они получают зарплату, за них никто не отвечает, а они в ответе за наши головы, руки, ноги... Эх, лапушки-инструктора... Как хочется иногда вот так вниз головой, в снег головой.

Я стою на распутье. Куда? Сверху – снег; слева, справа – тоже снег... Э-э-э! – голос, облеп¬ленный снегом, тут же глохнет. Нет, назад не смогу. Кто-то неведомый, злой, сидящий во мне, требует выхода и толкает, толкает. Я иду между деревьев. Кажется, правильно, кажется, где-то когда-то повстречается Хижина. До нее я дойду. От этого леса до Хижины будет лавиноопасный участок. По дороге к лагерю на кладбище альпинистов лежит альпинист, его засыпало в марте два года назад по пути к Хижине сошедшей лавиной.

Маленькой змейкой крутится в душе страх. Вот оно... опасное место. Я иду осторожно по пояс в снегу. Склон чудится зверем. Жутким и беспощадным. Какой белый прелестный снег. Мамочка, мама, видела б ты свою дочку. Я зову тебя молча, кричать нельзя, говорят, от крика могут сойти лавины. Змейка в груди распрямляется, я бегу, вернее, барахтаюсь в снегу, уже не соображая, кричу. Снег валится на меня. И кажется, вся земля уже – снег. Один снежный ком. Он летит по небу. А на нем я. Безнадежно одинокая. Одна. Мама! Надо сжаться, нет, вытянуться, закрыть рот, нет, открыть... На животе, груди острый холод колючего снега. Вытираю лицо. Отшвыриваю очки, палку.

Склон по-прежнему невозмутимо спокоен, зверь спит. Я пячусь назад. Туда, где в столовой поют о лавинах, о мужестве... Нет... Сегодняшнее путешествие внезапно приобретает цельность и ясность. Чтобы иметь право петь, нужно жить. Вес так же со страхом, но уже спокойнее, без суетливости, я иду по краю склона. Граница его недалеко. Дома, по асфальту, я прошла бы это расстояние минут за пять. Но тут расстояния не те и время другое. Этот переход равен моей прожитой жизни. Только она была умереннее, словно подъем и спуск по заглаженному учебному склону. Вверх, вниз, вперед, назад... Только все-таки чуточку вверх и немного вперед. Шажок за шажком, из класса в класс. Здесь аттестат зрелости, здесь диплом. Здесь запланированные сын, дочка. Здесь работа. Здесь дом. В углах глаз сгрудились морщинки. Седых волосков, правда, нет еще. Всему свое время, свой класс. Ах, как страшно стать асом. Кататься всю жизнь по одному склону. Быть послушной инструкторам.

Ветер опрокидывает меня в снег, нагло проникает под одежду. Ледяными руками ласкает грудь, шею, живот. И это терпеть! Я отшвыриваю его прочь. Я кричу, вызываю лавину. На дуэль. Как когда-то в непонятное, до сих пор загадочное время... Пушкин –  Дантес, Лермонтов – Мартынов... Лавина не поднимает перчатку. Дает мне возможность дожить. Мокрая, замерзшая, я приткнулась к стене Хижины. Вовсе это не Хижина – это дом. Небольшой, двухэтажный, с синей, уходящей вверх крышей. Здесь тоже поют песни про мужественных людей. Только поют с полным сознанием своего права. Они ведь живут высоко. У них нет подъемников, и они, чтобы спуститься на лыжах, с утра до вечера месят ногами Алибекский ледник. А еще сами варят себе еду, рубят дрова, спят на нарах, не на кроватях и не на простынях – в спальных мешках. И умываются на улице, поливая друг другу из банки, кружки или же котелка.

Бр-р-р... Я боюсь ледяной воды. Я замерзаю у стен Хижины. Я зайти в нее не могу. Там тоже инструктора. Они отвечают за жизнь мою, за здоровье. Что им за дело, что я сделала вызов богам! Быстренько обо всем сообщат в лагерь, а там... Линейка, разбор, и меня, с морщинками у глаз, правда, еще не седую, поставят в центре, начнут распекать, а потом рюкзак за плечи – и вон, вон... Но ведь мне так хочется еще раз приехать в горы, а если прогонят, то больше уже не возьмут. Я дую на руки. Делаю приседания. Так, так... Пробежка сейчас... Раз-два-три... Раз-два-три... Я согрелась. Теперь путь назад. Может быть, все-таки подберет перчатку лавина?

Моих следов на снегу больше нет. Я опять спотыкаюсь, падаю, барахтаюсь в снегу... Но сама! Сама! Без инструктора. Он не протягивает мне руку, не поучает. Только что это? Кто-то черный колеблется в вихре снега, руки, как у Христа, к небесам.

– Я люблю вас! Люблю!

Несмотря на снег, ветер, бурю крик разносится далеко, летит к горам. И от этого крика еще сильнее, еще яростней ветер, и сердце рвется из груди, радуется, безумствует, превращает тебя во что-то необъятное, как природа.

Надо же, изъясняется в любви к горам, буре... Дурак. Или псих. В горах опасно быть одному. Тут лавины.

Новоявленный Христос хватает меня за руки:

– Вы тоже здесь? Вы тоже не можете сидеть дома!

Темно. Метет снег. Ревет ветер.

– Да нет, – говорю,  –  я хочу поскорее домой. Проводите меня.

Две руки, два крыла падают вниз.

– Хорошо. Вам куда? В Хижину? Или в лагерь?

– В лагерь. А вам?

– Мне...

Ветер раскачивает его.

– Все равно. А может... – он заглядывает мне в глаза. – Вам все-таки хорошо здесь?

Почему-то ответить правду я ему не могу. Почему-то мне необходимо увести его туда, где тепло, где свет, где гитара. Я прошу еще раз:

– Пожалуйста, проводите меня.

Мы проходим лавиноопасное место, лес, учебные склоны. С каждым шагом все нелепее кажутся мне мои безрассудные стремления в никуда. Впереди по пояс в снегу прокладывает мне дорогу не Христос, а обыкновенный мальчишка. Как я могла принять его за Христа! И вдруг перед домом он обернулся. Глаза вспыхнули на лице. Я на миг увидела его, вознесенного над миром гор, снега и льда.

– Это же глупо! – кричу я. – Вернитесь!

А в ответ только ветер, колючий и злой. Я прижимаюсь к теплому, ставшему неожиданно родным дому. Сладкой патокой растекаются голоса. Они затыкают мне глаза, уши. Я теряю себя. Я пою. Становлюсь уверенней и спокойней. О том, что горами не стоит шутить, я знаю давно. На книжной полке у меня покоятся книги "Охотники за лавинами", «Опасности в горах», «Спутник альпиниста» и многие, многие другие. Они так же, как и инструктора, крепко вдолбили в меня правила поведения в горах. Но все может статься. Не осуждайте, если я решусь и снова брошу перчатку.