Герой нашего времени

      Купе — я дёрнул дверь, пахнуло затхлой пустотой. Сумки — вниз, газеты — на столик, присел. Открыл шторку — перрон: пассажиры, провожающие...
      Не люблю поезда.
      На самолёте лучше, да только — нет, не могу. Мнительность, наверное: в десяти километрах от земли хочется думать, что твоя жизнь — в надёжных руках. Только в «надёжные руки» не верю: жуликоватое безвременье не терпит преданных делу людей. А потому все «думки» об одном: «боинг» — старый, пилоты — без опыта, диспетчерам не платят...
      Так что деваться некуда: лететь — так под откос, всё ближе, чем с небесной высоты.
      Я закрыл шторку.

      Качнуло — тронулись.
      - Наше вам! - он ввалился грузно: помладше меня, лет тридцать, щёки пылали морозным румянцем, что сливался с аляповатыми красно-белыми разводами обтёртого треника «а ля Ванкувер». - Вдвоём, значит, едем?! - он стал распихивать баулы: наверх, под полку. - Гриня! - протянул мне широкую ладонь.
      - Константин.
      - Тоже, значит, не полетел?! - Гриня скинул олимпийку, под майкой бугрились бицепсы.
      - Да я как-то, знаете... на поезде надёжней.
      - А на самолёте — быстрее! - Гриня хохотнул,  покопался в сумке и вытащил бутылку. - Вот. За знакомство, а?.. Я зараз расскажу, про самолёты — прикольнёшься.
      Он закончил с багажом, уселся, достал курицу-гриль, хлеб, стаканчики.
      - Я поезда не очень, - казалось, ему всё равно, слушаю я, нет, - да вещи вон... - Кивнул. - На самолёте доплата, - откупорил водку, разлил, - по железке дешевле.
      Делать нечего, я выложил своё: варёная картошка, огурцы — что жена собрала.
      - Во! - одобрил Гриня. - Вздрогнем!
      Я потянулся, было, к своему стаканчику, но Гриня ждать не стал — выпил, скривился, жевнул огурца.
      - Между первой и второй... - он плеснул себе ещё, - а ты чего, Костян? Давай, не тормози! - снова опрокинул, я же пригубил — ничего водка, вроде не палёная. - Во-от... - Гриня погладил живот, улыбнулся, отломил от курицы. - Короче, с Сибири я, Костян. Ты?
      - Москва, - я взял картошку.
      Гриня кивнул:
      - Москва — круто, - налил себе третью. - Давай... - выдохнул, сглотнул, рванул зубами курицу, блаженно откинулся назад. - Жрать хочу, - пояснил набитым ртом, - с утра не жрал. - Гриня, прожевал. После третьей он расслабился, глаза заблестели. - Жопа там, Костян, - вытер ладонью рот, - в Сибири.
      Я промолчал.
      - Ну я про самолёты, - Гриня подался вперёд, - а ты что не пьёшь?
      - Запойный я, - кольнуло изнутри, - не смогу остановиться.
      Гриня понимающе кивнул.
      - Так вот, про самолёты... - налил, но теперь лишь чуть. - В восьмидесятых малым я был: октябрята, пионеры, ну вся муйня, короче. Городок с гулькин хрен, а при коммунистах жили: аэропорт был, больница, кино... ну все дела, короче. Так в аэропорт, значит, - Гриня взялся за стаканчик, - «аны», «яки» каждый день летали, понимаешь?
      - Нет.
      - Авиация была, - Гриня многозначительно ткнул стаканчиком вверх. - А комсомол когда накрылся, так и всё, - развёл руками, посмотрел на бутылку, выпил. -   Поликлинику закрыли. Кинотеатр в девяносто втором тоже закрыли.
      Дверь в купе открылась, проводница, девушка:
      - Билетики...
      Я протянул, Гриня же долго возился с тугой борсеткой.
      - Чай, минералка? - проводница запихнула наши бумажки в карманчики своего планшета.
      - Потанцуем, - подмигнул Гриня.
      Девушка смущённо улыбнулась, вышла.
      - Клёвая... - Гриня выглянул вслед, вздохнул и снова принялся за еду. - Так вот... - обсосал он косточку, - кинотеатр. Потом школу...
      - Закрыли школу?!
      - Не, восьмилетку сделали. Так вот и остался я с восьмью классами, - засмеялся, - ну да хрена там: учёного учить, только портить. Ты же вот ученый?
      - Я?.. - он застал врасплох.
      - Да ты, ты! Профессор какой-нибудь, вон, умный какой, а?.. Пить со мной не схотел.
      Я хотел, было, ответить, но Гриня не дал:
      - Ладно, ладно... - потянулся, хлопнул меня по плечу, - шучу. Не хочешь — не пей, твоё дело. О чём я?.. а! Самолёты. Вот, короче, как восьмилетку сделали, так «аны» с «яками» через день летать стали. Потом — через неделю. А потом аэропорт и закрыли. Всё, вертолёты только и остались. Без вертолёта к нам не доберёшься.
      Я достал сигареты.
      - Куришь? - Гриня оживился, взял борсетку. - Пошли...

      Тамбур встретил сигаретно-дымным холодом — закурили, помолчали.
      - Короче, остался Степаныч на пол-ставки.
      - Степаныч?
      - Директор аэропорта. Всех сократили, его оставили. Ну, вертолёт принять, да так, присматривать, короче... - Гриня затянулся. - Только Степаныч-то из лётчиков. Хера ему вертолёт? Корыто, говорит. Летал Степаныч, потом списали, так в наш аэропорт начальником.
      Я стряхнул пепел, Гриня как будто задумался.
      - А закрыли, так не верил, слышь: школьников на субботники гонял, взлётку, там, убрать, лесок подрубить, - Гриня усмехнулся, закурил вторую.
      - А лесок зачем?
      - Между плит, по взлётке пробивается. Степаныч говорил, что закрыли временно, что, типа, звонили вот, обещали снова самолёт пустить, - Гриня затушил окурок пальцами и бросил на пол. - А школьников не дали, так Степаныч, короче, сам: снег чистил, молодняк рубил. Сам, да жена его... той вообще не платили, а ему с гулькин хер тоже. Лох, короче, полный.
      Он подождал, пока я  затушил окурок в жестянку, вернулись. В бутылке оставалась половина, Гриня налил:
      - Щас пойду девчоночку прикольну, - кивнул в сторону купе проводницы.
      - И что Степаныч?
      - А!.. - Гриня сглотнул, понюхал хлеба. - Да что, Степаныч?! То раньше важный ходил, а школьников же не дали, так сдулся: злой, мрачный стал, чистит, рубит, да своё талдычит: «Прилетят!», и всё, бля... Дурканул Степаныч по ходу: деваться им, говорит, некуда, сюда прилетят. А тут всё готово, только прилетайте, короче... такое вот нёс, понимаешь?
      Гриня тяжело поднялся:
      - Пойду...

      За окном летели огоньки далёких деревень, я допил водку, что оставалась в моём стаканчике. Послышался шум, Гриня:
      - Ссука! Целку строит! А?! - сходу сделал пару глотков, «с горла». - Говорю, хер ломаешься, заплачу — не обижу, так она!.. ****овка штопаная!
      Он взялся перекладывать свои огроменные тюки — вещи, наверное, для продажи скупился. Доставал,  ожесточённо распихивал, потом доставал снова, и снова втискивал в узкие ниши купейных простенков.
      Успокоился. Глянул на бутылку, налил:
      - Твою мать... - выпил.
      - Так чем кончилось?
      - Что? - посмотрел Гриня мутно. - А!.. Степаныч? Так слушай!.. Крыша у него съехала, короче. Ну съехала, так и хер с ним, да взлётка эта в лес шла — удобно. Подъехать там, ну чтоб по ровному. Дров порубать, погрузиться — без базару, понимаешь?! Да на охоту: там по взлёту, ну, за плитами, в просеку, просёлка тырсовая шла.
      В купе заглянула проводница, за ней показался милиционер:
      - Документы. - На мой паспорт едва взглянул, Гринин же сержант сходу положил в карман. - Пройдёмте, - указал Грине на выход.
      Через пятнадцать минут мой бедовый попутчик вернулся:
      - Ну бля... тварь! - его заметно шатало. - Я ж!.. Я же с душой, понимаешь?! Я ж не обидеть, пятьсот рублей бы дал ей, а?.. Вот пусть теперь!.. - он выставил кулак.
      - Сколько?
      - Штука, - сокрушённо махнул рукой Гриня, - иначе в отделение. Эта шалава чуть ни заявление написала, типа, пытался изнасиловать... Да если бы пытался, бля, так изнасиловал! - прокричал в проход.
      Он побухтел за тысячу, что сунул менту, зачем-то пересчитал тугую пачку денег из борсетки, потом наполнил свой стаканчик до краёв — бутыль опустела.
      - В общем вот так, - поднял и махом осушил стаканчик, сморщился, вытер рукавом рот. - Я ж про самолёты... чудить стал Степаныч. Мы же, типа, по дровишки там, в просеку, а он, короче, под колёса: не пускает, чудило, нельзя, типа, полосу порушите, самолёт не сядет, понимаешь?!
      Я кивнул.
      - Во-от... Мы ему: «Какой самолёт, дурик! Них... здесь уже не сядет, китайцы разве что прилетят, Степаныч!» Никак. До драки, веришь?! - Гриня увлёкся, подался вперёд. - Ну нам что?! До драки, так до драки. Решили с пацанами немного это... ну, объяснить Степанычу. Достал, короче. Так думаешь что?! С ружьём, падла, вышел. Застрелю нах, говорит. Имею, мать вашу, право, прикинь?!
      Прошмыгнула проводница, я выглянул из купе:
      - Чаю, девушка! - кивнула. - Ну-ну, - вернулся я к рассказу.
      - Короче, мы — ему: «Милый! ...банулся ты на старости! Какие самолёты?! Не будет здесь них... , ни самолётов, ни жизни! Забыли про нас, Степаныч! Про нас забыли, про тебя забыли, лох ты ...банутый! Бери по пятихатке и пускай людей: себе и людям в пользу!» - Гриня разгорячился вконец. - Ну?! Разве не так?! Даю пятихатку, бери, говорю, Степаныч!!!
      Гриня взял стаканчик, хотел, наверное, выпить, да было уж пусто — сжал в кулаке, стаканчик с треском схрустнулся.
      - «Убери, - говорит. - Сопляки...» А голос, знаешь, дрожит так... - Гриня запнулся, глянул в окно. Потом — на меня. - «Еже не ждать, — так и сказал, короче, прикинь?! — так и не прилетит». Так и сказал... Ничего, говорит, тогда не прилетит, еже не ждать. Останутся, говорит, пятихатки замусоленные, да восьмилетка ваша церковно-приходская. Вот и всё, что останется... «Понимаете?!» - говорит. Заплакал, короче, опустил ружьё и ушёл.
      Проводница принесла чай, поставила, с опаской глянула на Гриню.
      - Не боись, - Гриня выразительно осмотрел её округлые формы, - не трону... пока.
      Я подул, чай отдался горячим паром:
      - Жалко вашего Степаныча.
      Проводница вышла, Гриня проводил её взглядом:
      - Да ты слушай! - повернулся ко мне. - Я ж чего говорю тебе всё... тут другое. Слушай! Короче, это — поехали мы как-то, там просёлок от взлётки по просеке идёт...
      Я кивнул.
      - Во-от... - Он мучительно собирался с мыслями — водка брала своё. - Ну, встали там, недалеко, короче, шашлычок-машлычок, ну знаешь, да?.. Ну, выпили. Степаныча хотели позвать, только уехал старый, домой. Мы тогда про него тёрли: пацаны говорили, типа, Степаныч — быдло, лохматят его как лоха по жизни, а он на ручнике всё, сняться не может: на бабках сидит, и ни себе, ни людям.
      Чай подостыл, я отпил. Гриня достал из под столика пустую бутылку, запрокинул, сцедил несколько капель себе в рот.
      - Нажрались мы, короче, тогда, - поставил бутылку обратно, - поссать я отошёл, на полянку, ну, по просеке. В лес не заходили, клещи там, муйня всякая — нах. А светло ещё: у нас там летом по ночам светло, короче. Ну, стою, типа, вверх смотрю — хорошо, небо такое, знаешь, синее!.. Стою. Слышу — гул. Смотрю — ёпстель бля!.. Белочка у меня, типа, короче. Головой тряхнул, снова смотрю: епти... самолёт! На взлётку нашу... на посадку, типа — охренеть...
      Гриня вытаращился, казалось, «самолёт» и сейчас рвал его мозги на части.
      - Ну я в лес, в сторонку, а самолёт садится! На полосу на нашу, что Степаныч десять лет разгребал — садится, мать его! Большой, бля, ревёт! Реверс как врубил, так я чуть не оглох нах! Полосы ему не хватило, так он в просеку, деревца молоденькие крылами только хресь, хресь! Прикинь, да?!
      Я вздохнул: дождался, стало быть, Степаныч своего самолёта.
      - Короче, «тушка» та аварийно села, некуда было, вот Степаныч и пригодился. Если б не полоса, так разбились бы нах, там человек сто, прикинь?!
      - Да уж...
      - Точно, - скривился в улыбке Гриня, - пьяным и дуракам везёт, бля... посадку только я и увидел, а Степаныч... - Гриня грузно поднялся, раскатал матрас. - Короче, допрашивали меня, типа, свидетель, - он развернул бельё, разложил простыни. - Степаныча наградили, пенсию на тыщу подняли, да, - усмехнулся, стянул майку. - Спать буду... устал.
      - И как он?
      - Кто? — зевнул Гриня.
      - Степаныч?
      Гриня стянул треники, плюхнулся на полку, почесал живот.
      - Чистит, - водка сморила его окончательно, едва ворочал языком, - снова ждёт...  Говорит, президенту писать будет. Чтоб вернули взлёт-посадку, типа. Верит... лох.
      - А ты?
      - Что? - Гриня уставился бессмысленным взглядом.
      - Веришь?
      Он лишь вяло отмахнулся, сунул борсетку под матрас и склонил голову к подушке.

      Скоро послышался храп, я взял сигареты, вышел.
      Да... может зря я так, про всех, кто самолёты?.. На самолёте ведь быстрей, и легче. И красиво — с высоты-то!.. а теперь вон слушай храп до самого утра.
      Затянулся, выдохнул — дым закрутился сизыми клубами, пониже, я смотрел на облако сверху.
      Да... красиво, если с высоты.